home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая

СОМНЕНИЯ КНЯЗЯ ОЛЬШАНСКОГО


Дворянин великого князя

Князь Иван Ольшанский не мог сомкнуть глаз.

Скверные мысли одолевали князя.

Ах, как хорошо говорил вчера Олелькович! Складно и чувствительно… Вот он, Иван, ни за что не мог бы так сказать, хотя давно чувствовал то же самое. Но как плохо было все потом! Конечно, жаль, что Глинский не пошел с ними, но ведь он открыто и честно сказал, что думал, и дал слово, что не выдаст. А что хотел сделать Олелькович! Стыдно! Конечно, он, Иван, не допустил бы этого. Он уже хотел броситься на Михаила, но тут уви­дел зубра… А какое серое жалкое лицо было у Олельковича, когда он стоял перед быком, и как хорошо поступил Глинский! Когда сломалась ро­гатина и, покатившись по земле, Иван вскочил на ноги, произошла та короткая сцена, но как ярко и отчетливо запомнилась она ему!

Ольшанский встал со скамьи и, накинув на пле­чи кафтан, подошел к открытому окну. Вдруг ему показалось, что кто-то пробежал где-то внизу, но храп Олельковича, доносившийся из соседнего распахнутого окна, все заглушал. Потом Ольшан­скому почудилось, что снизу доносятся приглу­шенные голоса, но ничего нельзя было разобрать.

Он сел у окна и, подперев голову рукой, долго смотрел на половинку нового месяца, повисшего над лесом.

Конечно, король Казимир притесняет право­славное рыцарство, и для блага всей литовской земли надо свергнуть его с престола. Ольшанский видел себя на коне в блестящих доспехах, во главе огромной армии — а напротив король Казимир во главе такого же войска. Они сходятся, кипит кровавый бой, Ольшанский совершает чудеса бес­страшия и героизма, и вот его армия побеждает. Тогда он подъехал бы к поверженному старому королю и, сняв рыцарский шлем, почтительно сказал бы ему: «Вы побеждены, Ваше Величество. Вы свободны. Возвращайтесь в Польшу, оставьте нам нашу литовскую землю! Разумеется, Ее Вели­чество королева и принцы, ваши сыновья, могут выехать вместе с вами, а я прикажу, чтобы вас проводили до рубежа, воздавая все королевские почести!»

Внизу раздался тихий скрип. Ольшанский вздрогнул и посмотрел во двор. Из-за леса, огля­дываясь, вынырнул и украдкой проскользнул че­рез ворота в терем Юрок Багун,

Что это он делал в лесу среди ночи?

Ольшанскому вдруг стало страшно.

А если измена уже назрела? А если Юрок сейчасходил донести королевским людям, что заговор­щики мирно спят, всех можно схватить разом, изавтрапрямо на плахуI

Ольшанский содрогнулся и отошел от окна. Но беспокойство, вселившись в душу, уже не покида­ло его. И снова он подумал о Казимире, но на этот раз иначе. Король стоял под дубом и так же гордо, спокойно ждал удара, а Олелькович уже за­нес над «го головой тяжелый топор… А рядом принцы: Ян, Александр, Жигомонт, Фредерик… смотрят… Нет, не смотрят! Люди Олельковича уже бросились на мальчиков, старшему из которых едва семнадцать. Сыновья умрут рядом с отцом… Так начнется княжение великого князя Михаила Первого…

Нет, тут что-то не так…

Ольшанский закутался в шубу, чтобы унять дрожь.

Тут что-то не так… Но ведь, в самом деле,короля нельзя отпускать живым. Он вернется изПольши с войском и, разбив нас, рано иди поздновоцарится снова, а тогда уж вовсе пропали всеправославные, взбунтовавшиеся против короля:станет еще хуже… Значит, короля надо убить?!Неужели Олелъкович прав? Но ведь это так под­ло, так не по-рыцарски, воспользоваться слабо­стью — ведь у каждого есть какая-то слабость,правда? Заманить старого короля в ловушку подпредлогом охоты, нарушить священный законгостеприимства и своими руками… Нет-нет…Где же правда? Что делать?

И, как обычно в таких случаях, он сразу вспом­нил об Ионе. Правильно! Вещий старик скажет!

Ольшанский торопливо кое-как оделся и вы­скользнул в коридор.

На каждом шагу останавливаясь и прислушива­ясь, он на цыпочках прошел по коридору пять шагов и осторожно открыл дверь соседней ком­наты. В углу мерцал тусклый огонек лампады, и Ольшанский увидел старика, который, стоя на ко­ленях, молился перед маленькой иконой,

Ольшанский хорошо помнил эту икону.

Она лежала рядом с нищим старцем, которого нашел однажды князь на большой дороге под кре­стом. Десять лет назад это было. Стоял теплый осенний день. Князь Иван с дюжиной людей воз­вращался из Пскова в свои Ольшаны и к вечеру-рассчитывал быть дома. Старец был в монаше­ском одеянии, с четками, намотанными на руку. Он казался мертвым — так бледно было его лицо, но, склонившись над телом, Ольшанский уловил дыхание, а на вопрос, как его зовут, старец про­шептал: «Иона» — и вновь впал в беспамятство.

Князь Ольшанский был человеком набожным, старость уважал, потому сам бережно взял на руки Иону и донес до ближайшей деревни, в то время как оруженосец Ваня вел рядом на поводу княже­ского коня.

В деревне князь решил было заночевать из-за плохого состояния найденного старика, но ста­рик вдруг пришел в себя и заявил, будто только что было ему видение: ворвутся ночью ливонцы в эту деревню и всех убьют, потому что они идут походом на Изборск и не оставляют свидетелей.

Неизвестно почему князь Ольшанский сразу поверил старику и велел немедленно собираться в путь.

Многодетный хозяин дома, где они останови­лись, тоже решил взять всю свою семью и ехать с князем. Он побежал предупреждать соседей, но не многие в деревне согласились бросить свои дома и потому остались.

Наутро уже в Ольшанах они узнали, что ливон­цы действительно напали ночью на деревню и все, кто там остались, погибли.

С тех пор князь Ольшанский никогда больше не расставался с Ионой. Старик, выживший благо­даря заботам молодого князя, тоже привязался к своему спасителю. Ионе уже в то время было не менее восемьдесяти лет, и вскоре Иван понял, что это не простой странствующий инок, — он был мудр, грамотен, сведущ в разных вопросах и, воз­можно, занимал когда-то высокое положение в церковной иерархии. Однако никогда не расска­зывал о своем прошлом старец Иона. Зато он умел, ни о чем не спрашивая, давать князю сове­ты, которые всегда приходились очень ко време­ни. Часто бывало так, что Иван, мучаясь в разре­шении какого-нибудь сложного вопроса, прихо­дил к старцу, и они долго беседовали о разных отвлеченных вещах, казалось бы, не имеющих ни­какого отношения к тому, что волновало князя сейчас. Но после таких бесед Иван всегда чувство­вал себя просветленным, успокоенным и вдруг нужное решение приходило само собой.

Иван тихонько затворил за собой дверь и оста­новился на пороге, ожидая, когда старик кончит молитву. Через несколько минут Иона поднялся с колен и обернулся.

— Не спится, Иванушка? — ласково спросил он, плавным жестом предлагая князю сесть.

Иван глубоко вздохнул и сел, сразу почувство­вав облегчение от одного тихого и проникновен­ного голоса.

Иона, сгорбленный, старый, весь седой и весь в белом, какой-то таинственный и бессмертный, смотрел на Ивана светлыми, ясными очами, в ко­торых сквозила жуткая глубина, чарующая осо­бой, неземной мудростью. Но взгляд этот не пу­гал, не тревожил. Казалось, он проникал в. самую душу и сладко шептал: «Знаю я все про тебя, знаю… Все твои горести ничтожны, заботы — лус-ты, забудь о них… успокойся, умерь свой дух, ибо все проходит… все проходит… и сейчас тебе будет хорошо… легко… свободно… уже… уже… уже…»

Князь Иван ощущал, как под взглядом Ионы тя­желая холодная глыба, лежащая на душе, посте­пенно тает, а сердце бьется все спокойнее, все увереннее.

—  Мысли разные глупые лезут, — смущенно пробормотал он.

—  Мысли не бывают глупыми, — мягко возра­зил Иона, — сама мысль есть рождение мудрости.Бывает иначе: когда человек смотрит в чистые глаза правды и видит в них отражение своей сла­бости, он пугается и называет такие мысли глупы­ми. Но вот они-то и есть самые мудрые. Надо только побороть страх и не отступать, лишь тогда откроется истина.

—  Побороть страх? Верно, Иона, верно. Глав­ное — побороть страх. А как его побороть, страх,скажи мне, каким оружием?

—  Страх есть неверие в силу собственного ду­ха. Мужество — вера. Мужество часто путают со смелостью. Это заблуждение. Подлый убийца мо­жет быть смелым, но никогда — мужественным,ибо смелость дается от рождения, а мужествоприобретается человеком в борьбе со своим ни­чтожеством. Мужество есть правда, доброта и справедливость. Стало быть, победить страх или,иначе говоря — быть мужественным и обрести ве­ру в свой дух может лишь человек, который будет жить по правде, творить добро и защищать спра­ведливость.

—  Мудрые слова ты говоришь, Иона. Я вот всей душой их принимаю, но как до дела доходит, все не так получается. Вот, скажем, правда. Она ведь разная… И много этих правд по свету бродит… По­ди разберись, какая из них самая правдивая? Ты думаешь, что эта, а сосед твой — что другая. Вот вы и спорите, потом, глядишь, — уже на мечах схватились, а после — один лежит и не дышит. А может, правда как раз его и была?! Как тут уз­наешь?

— Правда, Иванушка, одна на свете. Это не­правд много. И все разные. Оттого добрые люди на всей земле друг на дружку похожи, а злые —все разные, и каждый по-своему.

— А если она одна, правда, — как отличить ее от многих неправд?

Старец улыбнулся и развел руками:

— А вот тут, Иванушка, никто, кроме тебя само­го, не отличит. Если делаешь ты добрые дела, для людей живешь, Господа любишь и совесть тебе ду­шу не тревожит, — значит, нашел ты правду. Да только мало встречалось этих людей — видать, правда не всем дается…

Иван подумал немного и решился спросить.

— Вот ты сказал, Иона: «…если делать добрые дела». Скажи мне, а как быть, если, делая доброе дело, человек.вершит зло?

— Так не бывает. Добро злом не творится.

— Ну хорошо, но если само дело злое, но дела­ ешь его ради добра? Потому что если его не де­лать, то будет еще большее зло?

— Либо это дело не злое, либо добро, ради ко­торого ты его делаешь, не добро.

Князь Ольшанский глубоко задумался.

Доброе ли это дело, возвести на престол пра­вославного государя, возвеличить землю, освобо­дить от засилья иноземцев и вернуть исконнымхозяевам? Несомненно, доброе! Значит, все) что делается ради этого дела, тоже добро/

Князь Ольшанский вздохнул с облегчением. Короля, правда, все равно было жалко, но князь постарался о нем не думать.

Они еще долго разговаривали с Ионой вполго­лоса, все о разных больших и малых вещах — о добре, зле, вере, безверии, а когда чернота за ок­ном стала таять, князь Иван Ольшанский, устав­ший, но успокоенный, вернулся в свою комнату.

Ему хотелось спать, но, уходя к Ионе, он оста­вил окно открытым, и сырой ночной холод на­полнил комнату. Князь подошел к окну, чтобы за­крыть его, и в сером сумраке рассвета увидел в ок­не напротив Олельковича.

Комнаты Ивана и Михаилы находились рядом, но внешние их стены образовывали прямой угол, и окна были как бы напротив. Окно Олельковича тоже осталось с вечера распахнутым, а сам он, по­лураздетый и сонный, стоял на корточках у двери и будил спящего на пороге слугу.

— Поди узнай, — хрипло говорил Олелькович, — вернулись ли наши ребята!

Слуга тихонько вышел, а Михайло сел на лавку, достал из-под нее серебряный ковш и стал зачер­пывать мед из большой бадьи, стоявшей рядом. Громко сопя, он жадно пил ковш за ковшом, мед стекал по его бороде тоненькой струйкой, и на полу образовалась лужа. Вернулся слуга и шепо­том сказал:

— Нет, князь, их еще нет.

Олелькович странно встревожился, заходил по комнате и выглянул в окно, но не заметил Ивана, потому что смотрел куда-то вдаль, на дорогу, хотя Иван был совсем рядом, почти напротив и не ду­мал прятаться. Потом Олелькович сказал слуге:

— Садись на коня и поезжай на Стародубскую дорогу. Смотри в оба по сторонам, может, уви­дишь где наших ребят… Если ненароком заметишь убитых, кровь, следы драки — все осмотри внима­тельно и расскажешь мне, понял? Гляди, чтоб до восхода солнца вернулся назад. А часовым Федора скажешь, что я послал тебя за этим… как его… ну, в общем, сам придумаешь! Пошел!

Слуга выбежал, а Олелькович улегся снова, но уже не спал, просто лежал, тупо глядя в потолок, меланхолично жуя сушеные сливы и выплевывая косточки на пол.

Сон опять покинул князя Ольшанского.

Он тихо отошел от окна, так и забыв закрыть его, и, не раздеваясь, лег, укрывшись медвежьей шкурой.

Что это значит? Почему убитые? Почемукровь? Зачем и куда он посылал своих людей?

И вдруг он вспомнил.

Пирушка после охоты… Олелькович с кубком в руке склоняется над Гансом: «Счастливого пути! Только не езжайте лесом! Мало ли что — вас ведь только двое!» «Нас — драй! Три! — пояснил Ганс. — И мы никого не боялься! Но мы не ездиль лесом, зачем? Мы будем ездиль большой Старо-дубский дорога!»

Встревоженный отсутствием своих людей, Олелькович не мог подозревать, что потрясенный Ольшанский так же, как и он, не спит сейчас, ожидая возвращения слуги, посланного на Стародубскую дорогу, с волнением и тревогой, гораздо большими, чем у самого Михайлушки.

Но оба они не подозревали, что не спит в эту ночь Федор, не спит Юрок, не спят еще много других людей.

Да и кто бы мог подумать, глядя на тихий охот­ничий терем, заброшенный в глухом лесу, что по­ловина его обитателей не спит, хотя все тщатель­но скрывают это друг от друга. Легкие шорохи,легкий скрип половиц, иногда глухой стук неос­торожно закрытой двери казались случайными ночными звуками, но в действительности были едва заметным эхом напряженной кипучей дея­тельности.

Макар Сивый, десятник отряда для особо важ­ных поручений, докладывал князю Федору:

— Этот четвертый ехал последним и оглянулся.

Должно быть, он молод, и только это я успел за­

метить. Мы убрали на дороге все следы, а тела

убитых закопали далеко в лесу, как ты велел.

— Хорошо, Макар. Скажи своим людям, что их

ждет двойная награда. Что ты на это скажешь,

Юрок? — спросил Федор, когда Макар ушел.

— Ума не приложу, князь. Когда Глинский, ми­нуя наших часовых, выезжал на дорогу, этого че­ловека с ним не было. Может, случайный попут­чик?

— Случайный попутчик, который случайно оказался прекрасным бойцом? Двое стариков и неизвестный молодой человек убивают пятерых опытных, хорошо вооруженных воинов, напав­ших к тому же внезапно из засады, а сами при этом не получают ни одной царапины?! Это, по меньшей мере, странная случайность! К тому же я не верю в могущество случая. Насколько я заме­чал, все в жизни имеет свою причину и свои след­ствия. Но как бы там ни было, этот человек нам помог, и будем считать, что вопрос исчерпан.

— Только что на Стародубскую дорогу поехал слуга Олельковича.

— Пусть едет. Мы ни о чем ничего не знаем.

— Ясно.

— Теперь вот что. Сколько у нас сейчас свобод­ных людей из тех особых, кого обучал Крепыш?

— Шестеро. Нет, прости — пятеро. Шестого,

Якова, мы послали в Горваль — сегодня к вечеру он должен проникнуть в замок.

— Отлично. Пусть трое из оставшихся немедля отправятся в Гомель и выяснят, где остановится Глинский. Пусть они проследят за каждым его ша­гом. Как он себя ведет, с кем будет встречаться,кому отправлять письма, куда поедет из Гомеля?

Один из этих троих пусть вернется завтра к вече­ру и доложит, что удалось узнать. Двое другихпусть продолжают наблюдение, возвращаясь по одному каждый день.

— Хорошо.

— На сегодня все. Ступай, Юрок, отдохни.

Однако сам Федор не лег спать.

Появление загадочного незнакомца, который так вовремя пришел на помощь Глинскому, встре­вожило его. Он горячо молился, чтобы Макар и его люди успели спасти Глинского, и он искренне порадовался бы, если бы они сделали это. Но те­перь спасение Глинского казалось ему подозри­тельным и вместо радости вселяло в его душу сильнейшую тревогу. Ни у Льва, ни у Михаила, ни у Ганса не было лука. Федор внимательно рас­смотрел наконечник стрелы, которой был убит один из людей Олельковича и который привез Макар. В этих местах таких наконечников не ко­вали. Их изготовляли татары в южных областях. А кому, как не Глинскому, принадлежат все юж­ные земли Литовского княжества? Кто, как не он, постоянно воюет с татарами? У кого еще столько татар на службе? Если это был человек Глинского, значит, князь заранее спрятал далеко в лесу своих людей. Значит, он подозревал неладное! Значит, был неискренен — а стало быть, способен на пре­дательство! Возможно, в лесу Глинского ждал целый отряд, а услышав приближение Макара и его людей; все спрятались и только командир отряда остался вместе с Глинским. Это предположение прекрасно объясняет ту легкость, с которой были перебиты все люди Олельковича! Что, если все было именно так? Тогда… надо было давать Мака­ру и его людям совсем другой приказ… Прямо противоположный тому, который был дан.

…И еще один человек не спал этой ночью в тере­ме на Ипути.

Всеми позабытый отец Леонтий сидел в своей скромной каморке в другом конце терема, дале­кий от ночных волнений князей, и при свете лу­чины писал какую-то бумагу.

Если бы кто-нибудь заглянул сейчас через его плечо, то увидел бы странную картину.

Перед священником лежала написанная четким убористым почерком грамота, адресованная про­тоиерею храма Святой Богородицы в Гомеле. Она содержала скромную просьбу отца Леонтия обно­вить в церковных мастерских несколько ветхих икон из храма в Белой. Грамота была закончена и подписана, но отец Леонтий аккуратно водил пе­ром между строчек и, казалось, писал еще что-то, хотя перо его не оставляло никаких следов на бу­маге.

К рассвету 6н закончил свою работу и прошел в соседнюю каморку, где спали двое церковных .служек, которых отец Леонтий повсюду возил с собой для всевозможных услуг, необходимых вви­ду его преклонного возраста. Одного из них он разбудил.

— Поезжай, Митя, в Гомель и отдай эту грамоту протоиерею храма Святой Богородицы в собственные руки. Князь Федор пожаловал сотню золо­тых на восстановление нашей Вельской.церкви, и я немедля хочу приступить к этому богоугодному делу.

Через пять минут служка был одет и, спустив­шись во двор, отправился на конюшню. Когда, держа коня на поводу, он подошел к воротам, из терема вышел князь Федор. Служка низко покло­нился ему, и князь спросил, куда он так рано едет. Митя дословно передал слова отца Леонтия, и князь, устало улыбнувшись, сказал:

—   Мне бы его заботы. Пароль знаешь?

—   Да, князь.

—   Ну, счастливого пути!

Митя ускакал, а князь, поглядев ему вслед, мед­ленно побрел на крутой берег реки Ипути и спус­тился к широкому валуну у воды.

Он долго рассматривал песчинки, которые еще вчера вызывали в нем столько размышлений, и вдруг почувствовал, что за сутки, которые прошли с тех пор, он стал совсем другим человеком. Луч­ше ли, хуже ли — но другим. …Наверное, хуже-Позади послышались быстрые шаги. Федор обернулся.

Князь Иван Ольшанский бежал вниз по откосу берега, и лицо у него было осунувшееся и тревож­ное.

Господи, егце с этим что-то стряслось. Князь Федор заставил свое лицо принять участ­ливое и заботливое выражение.

—   Что случилось, дорогой брат?

—  Послушай, Федор! — запыхавшись, прошеп­тал Ольшанский. — Я должен немедленно погово­рить с тобой… Дело важное… для меня… для всех..

—  Садись, я тебя слушаю. Почему ты так рано встал и чем встревожен?

Иван некоторое время собирался с мыслями, и лицо его покраснело от напряжения.

— Феденька, — сказал он наконец с ноткой от­чаяния в голосе, — я не умею говорить так хоро­шо и красиво, как Олелькович, и ты уж извини ме­ня, если я скажу все, что думаю, прямо и без оби­няков…

— Ну, разумеется, Иванушка, какие могут быть обиняки между нами?! Говори, говори смело, мы здесь одни!

Иван снова заколебался, не зная, с чего начать, потом махнул рукой и неожиданно выпалил:

— Олелькович-то мерзавец!

Федор с изумлением уставился на него, а Иван продолжал горячо и страстно:

— Федор, я никогда раньше не занимался поли­тикой и не раздумывал над тем, есть ли у Казими­ра достаточно прав на престол. Я недоволен тем,что нас притесняют, я недоволен, что русская земля отводит к чужой короне, я, так же как и ты,как все мы, конечно, хочу, чтобы земля принадле­жала нам, но… Ты ведь настоящий мудрец, Фе­дор, — я всегда восхищался глубиной твоих мыс­лей и ясным пониманием вещей, я всегда завидо­вал тебе в этом… Я — человек поступка, и размышления меня терзают… Мне всегда трудно определить, кто из двух спорящих прав, потому что я начинаю задумываться и тогда вижу, что оба правы, каждый по-своему. Я, наверное, непонятно все это говорю, а, Федор? Знаешь, мысли у меня путаются от того, что говорить я не умею, но ты — светлая голова — неужели ты не видишь, что если даже нам удастся то, что мы задумали, может выйти еще хуже! Или я чего-то совсем не пони­маю? Тогда объясни мне, пожалуйста. Я привыкуважать королей. В конце концов, я тоже чем-то связан с Ягеллонами— моя двоюродная бабка Сонка Ольшанская была королевой, она мать Ка­зимира.., Но у меня нет, как у Глинского, слепого почтения к тому, на чьей голове корона. Я готов отдать свою жизнь за справедливое дело и вос­стать против короля-притеснителя.. Я готов, Фе­дор, выступить во главе армии, которая встала бы на защиту наших древних вольностей и наших… ну, в общем, всего, про что вчера говорил Олель-кович… Я не отказываюсь от вчерашней клятвы — нет! Но мысли.„ Всю ночь злые мысли терзали мою бедную голову. И теперь я уже не знаю, что есть добро, ради которого надо проливать кровь, и что есть зло, которое необходимо творить ради добра… Ведь если Олелькович с самого начала за­мыслил кровавое убийство, то что же будет по­том, когда мы поможем ему надеть корону? Я при­шел к тебе, как к последнему прибежищу, чтобы ты объяснил мне толком все, чего я никак не могу понять.

Он замолчал и, опустив голову, растерянно по­тер виски кончиками пальцев.

Вельский смотрел на его длинное честное ли­цо, но-детски огорченное, ставшее вдруг безза­щитно-растерянным, и ему стало мучительно стыдно, что он втянул этого доброго большого ребенка в опасное кровавое дело.

— Иванушка, дорогой братец, — ласково и тихо сказал он, — я понимаю, что тебя тревожит. Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Я скажу те­бе всю правду, которую никто не знает, но ты ее заслуживаешь. Давай сядем и поговорим спокой­но и мирно, как добрые любящие братья. Ты зна­ешь, как сложились мои отношения с Семеном и со всеми сестрами, кроме Агнешки, ты знаешь, как я одинок, и хотя Михайло мне двоюродный брат,я не могу испытывать к нему любви. Я знаю, что и у тебя с братьями твоими тоже не очень хорошо обстоят дела, а сына твоего жена не позволяет те­бе воспитывать так, как ты этого хочешь… Мы оба с тобой одиноки, у нас много общих горестей, и поверь, Иванушка, ты мне самый близкий и род-нрй из всех. Я клянусь, что не позволю дать тебя в обиду никому на свете.

Иван поднял глаза, полные затаенной горечи, и благодарно прошептал:

— Спасибо, Феденька, никто еще не говорил мне таких хороших слов… Разве только старик Иона… С женой мне и правда не повезло, с братья­ми — тоже. Да и друзей никогда верных не бы­ло — только слуги…

Федор помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг неожиданно спросил:

~- Когда вчера я показывал тебе своих собак, не заметил ли ты свору, выученную для' охоты на волков?

Ольшанский поднял глаза и удивленно кивнул.

— А ты помнишь вожака этой своры?

— Честно говоря, нет, я не присматривался.

' Жаль, Иван. Если бы ты был внимательнее, у тебя появилась бы почва для интересных размыш­лений.

— Ах, Федор, у меня от этих размышлений и так уже голова трескается.

— А знаешь ли, друг мой, иногда наблюдения над животными наводят нас на некоторые мысли о людях… Ты, верно, будешь немало удивлен, уз­нав, что вожак своры для охоты на волков —волк.

— Да что ты! — простодушно воскликнул Оль­шанский^

—: Да-да, Иван, — самый настоящий, дремучий серый лесной волк Маленьким волчонком попался он в мой капкан. Я не видел более свирепого и. злющего зверька. Псари уже хотели прибить его, но тут мне пришла в голову одна мысль, и я ре­шил посмотреть, что из этого выйдет… Я посадил злого волчонка в клетку вместе со щенками от разных собак, которые из поколения в поколение приучались к волчьей охоте. Ты бы видел, как они грызлись! Волчонок защищался до последнего и задавил пятерых щенков. Остальные пятеро лежа­ли израненные и обессиленные в одном конце клетки, а такой же израненный волчонок — в дру­гом. Но я по-прежнему держал их вместе, кормил и поил вместе и по одному впускал туда новых щенков. Прошло полгода, и молодые псы призна­ли волка своим вожаком. И тогда я впервые вы­пустил их в лес. Волк, почуяв свободу, рванулся изо всех лап, но преданная ему свора не отставала ни на шаг. Двое суток они бегали по лесу и нако­нец все приплелись обратно. Странная штука по­лучилась… Он, волк, их вожак — они ему преданы, но именно они не дают ему ни шагу ступить без их ведома. Он, может, и ушел бы в лес, но они за­ставили его вернуться… Ты понимаешь, Иван, — не он увел их на свободу — они привели его об­ратно в клетку! Я наблюдал за ним после этого случая, и, ты знаешь, — готов поклясться — зверь все понял. Он выл и тосковал целую неделю, а по­том смирился. И странное дело, когда в следую­щий раз я выпустил всю свору на волка и все псы помчались как безумные, гонимые инстинктом крови, он остановился, на секунду застыл в мучи­тельной нерешительности, а потом, увидев, что остался один без своих подданных, помчался вслед, обогнал всех и первым вцепился смертель­ной хваткой в шкуру своего лесного сородича.

Я не видел более свирепого волкодава, чем этот волк, ставший вожаком собак.

После длинной паузы Иван поднял глаза и спросил нерешительно:

— Ты хочешь сказать, что Олелькович…

— Да — волк, послушный собакам! Я понимаю

твои опасения. Я, так же как и ты, вижу его недос­

татки, я знаю, что иногда он бывает свиреп, жес­

ток и коварен. Но у него есть одно необходимое

качество — порода. Подумай сам, Иван, кто еще

может претендовать на корону в Литве? Нет сей­

час человека более подходящего. Он правнук Оль-

герда — за ним пойдут. Он предан греческой вере

и, воцарившись, будет поддерживать ее всей мо­

щью своей власти. А ты ведь понимаешь, что это

значит, Иван? И потому мы поможем ему полу­

чить корону.

— Но ты сам сказал — он свиреп, жесток и ко­

варен — кто же поручится, что, вступив на трон,

он первым делом не избавится от нас, которые

возвели его туда, чтобы безраздельно властвовать,

подчиняясь своим кровавым и жестоким прихо­

тям? — воскликнул Ольшанский.

Вельский улыбнулся.

— Я неспроста рассказал тебе историю моего

волка. Она — залог того, что твои опасения на­

прасны. Как видишь, я, подобно знахарю, прежде

чем давать лекарство людям, испытал его на соба­

ках. Михайлушка будет нашим волком. Мы — его

верные подданные, мы — его свора, которая на

первый взгляд подчинена ему полностью, мы не

дадим, — слышишь, Иван! — не дадим ему ни шагу

ступить без нас! Мы заставим его, волка, — тра­

вить волков! Мы вырастим из него самого свире­

пого волкодава, который будет подчиняться на­

шей воле и не отступит от нас ни на шаг!

Высокий, сильный Ольшанский, широко от­крыв глаза, почти с ужасом уставился на низка-рослого, худощавого Федора.

— Боже мой, — прошептал он едва слышно, —как плохо я знаю людей. Вчера я открыл для себя совсем другого Олельковича, сегодня я вижу ино­го Вельского,

Он опустил голову, покачал ею, потом снова поднял и спросил:

— Скажи, Федор, стало быть, все это не он —

а ты? Впрочем, зачем я спрашиваю — ведь это со­

вершенно Ясно; значит, в действительности не

ему, а тебе следовало давать вчера клятву, потому

что он просто игрушка в твоих руках.

— В наших, Иван, в наших, — поправил Фе­

дор. — Мы е тобой двигаем Михайлушкой. Это мы

держим и будем держать в своих руках все нити

от этой большой разряженной куклы. Сейчас

я сделал признание, которое должно убедить тебя,

что большего доверия, чем к тебе, я не питаю ни

к кому на свете, потому что до сих пор только

я один знал это, а теперь — и ты знаешь!

— Да-да, я понимаю, -—потрясенно едва прого­ворил Ольшанский, "— конечно, это такое дове­рие…

и вдруг в его мозгу мелькнулановая мысль. .'— Постой, постой! Ты говоришь, что каждый шаг Олельковича…

— Это был мой шаг! А с этой мгинуты это будет наш с тобой шаг, — твердо сказал Вельский.

— Значит, тогда, ~ настойчиво и тревожно продолжал Иван, — ты знаешь, куда и зачем Олеяькович посылал ночью своих людей, и ты

одобрил это? Отвечай мне, Федор, отвечай! Пото­му что если ты сделал это его руками, то ты хуже прирученного волка, а Михайлушка — простр ягненок перед тобой… А если ты ничего не знал, то все твои рассуждения не стоят ломаного гроша — он не прирученный волк! Он передавит всех нас, и прежде, чем мы успеем ему помешать, он зальет кровью землю, ради которой мы все это затева­ем… Ну, отвечай же мне, отвечай!

Вельский мгновенно оценил положение.

— Я не знал, что тебе известно об этом, — тихо промолвил он. — Я хотел скрыть от твоей тонкой чувствительной души этот… неприятный случай.

Ольшанский вскочил на нога, бросился к Фе­дору и, схватив за тощие плечи, приподнял над землей его легкое тело.

— А, так ты зная об этом?! Знал — и не оста­новил Олельковича? Не задержал этих людей?

Не предотвратил ненужного убийства ни в чем не повинного человека? Разве ты на самом деле веришь, что Глинский выдад бы нас?

Лицо Вельского исказилось от горечи.

— Оставь меня, Иван, — устало произнес он.

Ольшанский отпустил Федора,, но, приставив ему к груди свой длинный палец и склонив набок голову, решительно продолжал:

-г Нет, ты ответь мне, Федор, ответь прямо: ты помог этому?

— Если ты знаешь, куда и зачем Олелькович по­сылал своих людей, — спокойно сказал Вель­ский, — ты должен знать, чем кончилась эта затея.

—" Только что вернулся человек, которого Олелькович посылал на Стародубскую дорогу.

— И что же он сказал?

— Что нигде до самого Гомеля нет никаких следов нападения и что люди, посланные Михаилом,исчезяи.

-— И этого тебе мало, Иван? Может быть, ты уз­нал о смерти князя Глинского? Может быть, до тебя дошли слухи о пропавших дружинниках Олельковича? Так вот — прикажи любому из сво­их людей поехать в Гомель — он найдет там Глин­ского с сыном и немцем целыми и невредимыми. А потом пусть твой человек обратится ко мне, и я укажу ему одно место в глухой пуще. Там виднеет­ся свежезарытая яма, а в ней — в ней, Иван — все, что осталось от пяти убийц, которые подстерега­ли князя Льва. И этот случай раз и навсегда оту­чит Олельковича от любого шага, не согласован­ного с нами. Теперь он с места не двинется без моего разрешения. И еще одно, что тебе нужно знать. То, что тебе говорил вчера Михайло об этой затее с королевской охотой, — его собствен­ное измышление, родившееся в ту самую мину­ту,, когда ты, Иван, воскликнул: «Охота началась!» Ничего этого не будет! Если уж на то пошло, не потому что это жестокость и коварство, а про­сто потому, что это политически неверный ход. Я рассчитываю, что нам удастся возвести это ни­чтожество на престол, не пролив ни одной капли крови. Наступают новые времена. И теперь не ко­личество немецких наемников, а количество вен­герских золотых будут решать, кому сидеть на троне! Это станет мирным избранием Великого князя Литовского, а вовсе не государственным пе­реворотом! Не на поле битвы, а на паркете зала Сеймов решится этот вопрос! Вот мой ответ на все твои сомнения, а теперь, если хочешь, отка­жись от вчерашней клятвы — Михаил об этом ни­когда не узнает. Я скажу ему, что ты выполняешь мое секретное поручение, и все остальное сделаю сам.

Вельский глубоко вздохнул и отвернулся, будто хотел скрыть охватившее его волнение. -

Ольшанский стоял потрясенный, не в состоянии произнести ни звука. Сначала он смертельно побледнел, потом кровь прилила к его лицу, и оно вспыхнуло стыдом и растерянностью. Иван тихо прикоснулся к плечу Федора:

— Прости меня, брат, прости… Я не знаю, как я мог усомниться в тебе. Ты — самый благородный человек, которого я когда-либо встречал. И если можешь, забудь мои неразумные слова. С этой минуты — клянусь тебе — я во всем полностью и беспрекословно полагаюсь на тебя. И поверь — у тебя не будет более преданного друга, готового отдать за тебя жизнь. Когда ты мне объяснил — я все вижу в новом свете, все, что случилось… И я понимаю, как трудно тебе стоять у кормила того гигантского дела, которое ты затеял. Но дело это — благородное и справедливое, и я пойду за тобой повсюду и буду служить этому делу до конца. И если нам не повезет и все обернется то­пором, я с гордостью положу под него свою го­лову.

Вельский глянул в полные слез, искренние че­стные глаза Ивана и обнял его.

В комнате старца Ионы всё еще была ночь.

Все так же тлел маленький огонек лампадки под иконой, стоял тот же полумрак, и только лучи солнца пробивались сквозь щели плотной занаве­си и веером ложились на стены и потолок, рисуя причудливый узор золотых полос.

Князь Ольшанский вошел и, плотно прикрыв за собой дверь, завесил щеколду.

В воздухе стоял густой дурманящий аромат ла­дана, масла и какого-то сладкого дыма.

Иона по-прежнему стоял на коленях перед ико­ной, но не молился, а неподвижно смотрел в одну точку.

— Иона, — решительно сказал Ольшанский, —я знаю, ты вещий старик и Господь наградил тебя тайным даром провидения, и я прошу тебя — об­ратись к Господу — пусть он позволит тебе разо­рвать пелену времен и заглянуть в будущее. Ска­жи — что меня ждет?!

Иона едва заметно вздрогнул и, не поворачивая головы, сказал глухим голосом:

— Нельзя, князь, смертный не должен знать во­лю Всевышнего.

— Иона, я никогда до сих пор не просил тебя об этом. Но сейчас ты должен сказать мне об этом. Должен!

— Не надо, князь, не надо. Узнав наперед, что

будет с нами завтра, мы мгновенно утратим силу

жить, ибо сила эта — Надежда На Великую Тайну

Грядущей Минуты. Лишь один-единственный раз

в жизни дано человеку проникнуть в эту тайну и

познать ужас Известности, когда нет больше На­

дежды. Миг этот — смерть. Ольшанский рухнул на колени.

— Умоляю тебя, Иона, не называй мне часа мо­ей смерти и не говори, что со мной будет. Скажи лишь одно — какие страсти подстерегают мою ду­шу, чем утешится она и чем успокоится.

Иона некоторое время оставался в прежней по­зе, потом медленно поднялся, подошел к Ольшан­скому и мягко опустил руки на его голову.

То ли от этого прикосновения, то ли от стран­ного запаха, повисшего в комнате, голова кня­зя вдруг закружилась и все поплыло перед его гла­зами.

Не дрожащие старческие пальцы едва косну­лись его волос, а тысячи стальных молоточков ударили в колокола… Все вокруг загудело, зазвене­ло, послышалось волшебное пение нежных дет­ских голосов, как в церкви, тонкий веер солнеч­ных лучей на потолке вдруг раскрылся ослепи­тельным сиянием радуги, и откуда-то из бесконечного далека князь услышал едва доносив­шийся голос Ионы:

— Господи, спаси и помилуй душу грешного раба твоего Ивана, помоги ему обрести силу и на­дежду, ибо душа его терзается смертными муками,а в муках этих слышится мне шепот тайных сго­воров, топот коней и звон оружия… Я вижу в них тблески красного огня факелов и голубое мерца­ние льда… Я чувствую жар горячих сердец и смер­тельный холод опасности… И наконец — о ра­дость! — мне открывается победа, венчающая ус­покоение страждущей души — радостная, светлая,великая победа! Радуйся, Иване! Ты достигнешь амого главного, о чем мечтаешь всю жизнь! Ты —победишь! Грядущее за тем — скрыто во мгле…

Князь Иван Ольшанский, обессиленный и опья­ненный, пошатываясь, вошел в свою комнату и оста­новился, ухватившись за дверной косяк.

Прямо в окно слепило яркое весеннее солнце.

— Господи! — едва слышно прошептал князь. —

Благодарю тебя за победу, которую ты начертал в конце моего пути! Теперь я пойду по нему смело!

Он упал на лавку и уснул. Ему снились ангелы…



Глава девятая СТАРОДУБСКАЯ ДОРОГА | Дворянин великого князя | Эпилог