home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Пролог

Дворянин великого князя

Новгород Великий, февраль, 1478.

Великий Новгород пал.

Пал без борьбы и сопротивле­ния, доверчиво распахнув ворота перед князем московским Иваном Васильевичем, который ли­цемерно и коварно обманул новгородцев, заявив, что пришел к ним с миром. В то, что случилось, нельзя было поверить, такое могло привидеться лишь в ночном кошмаре, но страшный сон стал явью,и даже самые буйные крикуны, что всегда драли глотки на вече, притихли и в домах затаи­лись, боясь казать нос на улицу, где валялись про­мерзшие, окостенелые трупы — в городе царил мор, что зимой бывает редко, но тем годом нава­лилась, и эта беда на несчастных новгородцев — морозы стояли лютые, на целый аршин1 вглубь оледенела земля, да и боялись хоронить покойни­ков: на всех углах жгли костры наезжие москов­ские ратники, пили, пели, смеялись среди мертве­цов, грабили потихоньку окрестные дома, оста­навливали всякого прохожего, требовали присяги на верность Москве, понуждали крест целовать великому князю Ивану — крест примерзал к гу-


Дворянин великого князя

1 Аршин, русская мера длины = 0,71 м. (Здесь и далее примеч. авт.)


бам — отрывали с кровавой кожей, кричали, юродствуя: «Вот истинная клятва!» — страшное время, жуткий час — неужто и вправду навсегда, на веки вечные, конец пришел батюшке Велико­му Новгороду — Господи, спаси и помилуй нас, грешных! Аминь…

• Еще в январе, сразу после Рождества Господня, велели московиты очистить двор Ярославов, яко­бы для своего великого князя Ивана, хотя он туда так и не явился, — жил в стане военном под сте­нами города, всего лишь два раза въезжал в Нов­город слушать обедню у Св. Софии и тут же, окру- женный сильной охраной, спешил обратно, — го­ворили, мора боится, а может, были другие причины — кто знает? — да только вскоре за тем самое страшное и случилось: срубили московиты вечевой колокол новгородский в знак того, что отныне весь Новгород и земли его — неотъемле­мая часть Великого Московского княжества, а по­тому не бывать больше обычаям старым да воль­ностям прежним, и даже пролетела молва, будто хотят тот колокол в Москву увезти.

Услыхав это, некие лихие люди новгородские стали собираться тайком по ночам и заговор за­теяли: как бы это спасти да спрятать колокол — уедут, проклятые, снова повесим — не бывать в рабстве вольному городу! И вроде хорошо все за­думали, и даже никто их не предал, что было уди­вительно, ибо много вокруг доброхотов1 москов­ских вертелось, да и среди самих новгородцев хватало думавших, что под Москвой им лучше жить станет; и не в том дело, что стража у колоко­ла стояла — стражу-то пьяную они легко сняли,


Дворянин великого князя

1 Доброхот — доброжелатель, также доброволец (шпион, разведчик, агент).


четверых на месте уложив, — да вот примерз гро­мадный колокол и тяжел был неимоверно, а пока разогревали-оттаивали, только на сани грузить стали -г- эх* досада, не повезло! — сани подломи­лись, в общем, не рассчитали, не управились заго­ворщики — набежали ратные люди московские, всех до единого похватали, да и казнили тут же, без долгого суда; прямо на Волхове-реке рубили их вместе с женами да детьми малыми и в прору­би тела кидали, так что лед потом красный до са­мой весны стоял и торчали из него там и тут вмерзшие тела и отрубленные головы.

Однако сопротивление все еще таилось в душе новгородской, и оставалось несколько дворов, куда даже ратники великого князя входить не реша­лись — не было им на то прямого указа, а сами ро­бели, потому что вооруженные до зубов люди дво­ры эти охраняли днем и ночью, московитов боя­лись не очень грубили даже, и вели себя дерзко, а особенно отличались в этом слуги купеческого старосты Марка Панфильева, чей двор стал похож на добрую крепость, готовую к долгой Осаде.

К тому времени владыка новгородский архи­епископ Феофил со всеми боярами, детьми бояр­скими и именитыми людьми уже подписал грамо­ту о том, что

«… князь великий Иван Васильевич ВСЕЯ РУСИотчину свою) Великий Новгород

ПРИВЕЛ В СВОЮ ВОЛЮИ УЧИНИЛСЯ НА НЕЙ ГОСУДАРЕМ…»,

причем грамота тут же была отправлена в Москву и, казалось, дело благополучно завершилось, но Иван Васильевич, должно быть, так не считал, по­тому что за несколько дней до возвращения в сто­лицу вдруг повелел: изъять и увезти все договоры,когда-либо заключенные новгородцами е литов­скими князьями, главных сторонников Великого Литовского княжества (а, стало быть, московских противников) схватить и в Москву силой доста­вить, а все имение их отписать на себя, то бишь в великокняжескую казну; Имение, между прочим, было весьма немалое, учитывая, что речь шла о людях знатных и очень богатых, а длинный спи­сок из трехсот фамилий возглавляли известная защитница прав и вольностей новгородских боя­рыня Марфа Борецкая, внук ее Василий Федоров, староста купеческий Марк Панфильев, да еще пять самых состоятельных в городе лиц.

Как обычно, в таких важных случаях волю госу­даря стал немедля приводить в исполнение Иван Юрьевич Патрикеев, князь, боярин, большой на­местник, наивысший воевода московский и, к сло­ву сказать, двоюродный брат великого князя Ива­на Васильевича.

Князь Иван Юрьевич прибыл в Новгород пят­надцатого января и, круто взявшись за дело, ров­но за месяц успел привести его к покорности: сторонников Москвы умеренно пожаловал, про­тивников жестоко казнил, порядок в городе навел, грабежи и злодейства пресек, причем без особых потерь в московской рати, да и то сказать— не от стычек с новгородцами, а от мора и лютых моро­зов больше погибло, в чем, конечно, виноваты бездарные полковые воеводы, хотя сто раз им го-ворено было: «Оденьте новичков! Они ведь свеже­го набора с южных степей и донских засек — привыкли к теплу», — так нет же! — пару сот раз­детых молокососов зря положили, болваны, недо­умки, головы бы всем порубить!..

К вечеру в пятницу донесли, что дело вроде бы слажено, воля великого князя в главном исполнена, хотя и возникли небольшие трудности, кото­рые, впрочем, почти преодолены, ну, короче гово­ря, так все поименованные в списке враги схваче­ны, имущество их описано, великокняжеским казначеям передано, а вот что касается купеческо­го старосты Марка Панфильева, то тут…

Иван. Юрьевич сильно осерчал, велел немедля подавать шубу да сани и поехал сам поглядеть, что там творится, ругая последними словами бол­вана сотника с какой-то деревянной фамилией, которому еще утром было поручено взять Пан­фильева и который теперь через гонца просил ни много ни мало, а всего лишь пушку, чтобы, дес­кать, разом с гнездом вражьим покончить, а то, мол, сопротивление оказывают жестокое и уже дюжина наших полегла… Нет, ну надо же до тако­го додуматься?! — в городе из пушки по купече­скому дому палить, чтоб потом новгородцы века­ми байки рассказывали о том, как московиты це­лым войском один двор взять не могли! Да и не подумал, дурак, — а ну, грешным делом, сгорит домишко— кто тогда за добро старосты перед ве- ликим князем ответ держать будет — ведь нынче это уже наше, московское, казенное имение!

Тем временем сотник московского сторожево­го полка Иван Дубина потерял уже пятнадцать че­ловек убитыми, в том числе двух десятских, луч­ших из пяти оставшихся. Сотня и так уже давно не сотня, еще когда в поход двинулись, всего не­полных восемь десятков было, да тут после Рожде­ства Христова моровое поветрие дюжины две ра­зом скосило — у других меньше, в иных сотнях вообще потерь нет, а у него вон как вышло. Да и что дивиться — одни новички с южных степей, к зимним походам непривычные — а ведь насильно ему всучили весь этот сброд — никак, нарочно подвели под монастырь, небось избавиться хотят, кому-то, видать, не угодил… Теперь вот еще пятна­дцать рядком под забором лежат, вытянулись, за­коченели, снежком припорошенные, да раненых полторы дюжины — кому воевать-то? А дом все не взят… Правда, людей панфильевских тоже десятка два побитых во дворе валяются, кой-какие еще шевелятся, стонут, кровь дымится на морозе — ничего, помрут скоро не от ран, так от стужи — помочь-то им некому — уцелевшие в дом отступи­ли, а выйти не могут — ворота порушены и наши через пролом стрелы мечут, благо близко, без промаха. Плохо, однако, что сами шагу во двор ступить не могут, ибо и те недурно пристрелялись, кроме луков у них еще пищали из окон да бойниц па­лят — и как тут сладишь?! Не сдается староста ока­янный, видно, насмерть стоять решил… Не-ет, — пушку сюда надо, только пушку!.. А тут еще ране­ный во Дворе воет жутко — да пристрелите же его кто-нибудь, чтоб сам не мучился и других не из­водил! Матерь Божья, Пресвятая Богородица, по­моги нам взять этот проклятый дом!..

Дока сотник Дубина отчаянно метался от про­лома в воротах к укрытию за опрокинутыми саня­ми, хрипло матерясь, простужено кашляя и по­стоянно вытирая рукавом красный отморожен­ный нос, — а из него непрерывно текло, отчего усы превратились в твердый ледяной нарост, — десятский левого края Василий Медведев спокой­но сидел на снегу чуть поодаль, прислонившись к могучей сосне, и размышлял, не обращая внима­ния на неприятельские, стрелы со двора, которые время от времени с глухим стуком впивались в промерзший ствол дерева за его спиной.

А поразмыслить было над чем.

Уже давно, еще после второй неудачной попыт­ки взятия приступом панфильевекого двора, Мед­ведей понял: здесь что-то не так.

Воины купеческого старосты вовсе не походи­ли на захмелевших от меда и крови удальцов, уп­рямо решивших стоять до конца и биться на­смерть. Не было в них ни бешеной, отчаянной ярости загнанных в тупик смертников, которые ни о чем не думают, ни жуткой холодной отваги безумцев, которые в душе уже простились с этим миром и теперь думают лишь о том, как бы ута- щить за собой на тот свет побольше врагов.

Ничего подобного не было.

Люди во дворе защищались хладнокровно, уве­ренно и толково. Но ведь они прекрасно понима­ли, что добровольная сдача — это жизнь. Пусть в ссылке, в бедности, в унижении, но — жизнь. А жизнь — это всегда надежда: вдруг завтра все изменится, все перевернется, ибо давно извест­но — Колесо Судьбы катится, вертится, гордых унижает, смиренных возносит — сегодня раб, зав­тра господин… А вот сопротивление с оружием в руках неминуемо вело к гибели в бою либо к жес­токой казни оставшихся в живых — всех до еди­ного, и притом вместе с родней, с женами да деть­ми — на что же они рассчитывают? Помощи ждать неоткуда. Из дома носа не высунешь — убь­ют на первом шагу; прочную высокую изгородь-частокол окружили плотной цепью московиты: взятие двора лишь вопрос времени — вот подой­дет сейчас свежая сотня, и все — ни за что не ус­тоять!.. Но они не суетятся, не делают вылазок, не пытаются прорваться сквозь кольцо окружения — они засели в доме, упорно защищаются и ждут.


Кого?

Или, быть может, чего?

И вдруг Медведев вспомнил — он уже видел та­кое однажды…

Да-да, это случилось во время осады захвачен­ной татарами маленькой степной крепостишки, да и не крепостишки даже, а просто стоял эдакий крепкий домишко, тоже хорошим частоколом об­несен был — вот так же с рассвета осаждали, до самой ночи мучились, устали, решили — с утра уж точно со свежими силами возьмем, плотным кольцом окружили — мышь не проскочит, — ка­раул выставили, спокойно легли отдыхать, а на зорьке — ку-ку! — пусто во дворе, и нет никого, сгинули татары, пропали, растаяли, как тают бо­лотные призраки вместе с утренним туманом, и только остались в доме изувеченные тела литов­ских купцов, которые неизвестно как там оказа­лись—в плен их, должно быть, давеча захватили, на выкуп рассчитывая, а уходя, замучили на­смерть… Ну, правда, настигли потом тех татар — всех до единого посекли, никого в живых не оста­вили — очень уж обиделись за купцов тех, ни в чем не повинных, даром, что литвины…

Василий Медведев неторопливо огляделся по сторонам, высмотрел высокую сосну чуть по­одаль, затем внезапно вскочил, пригнувшись, про­бежал к ней и стал быстро взбираться вверх, ста­раясь держаться под прикрытием ствола.

Из дома это, конечно, тотчас заметили и нача­ли упражняться в стрельбе из лука, однако, преж­де чем они пристрелялись, Василий увидел то, что и ожидал: двор купеческого старосты, располагал­ся почти на самом берегу реки, а на той стороне замерзшего Волхова, хорошо скрытая опушкой густого леса и, очевидно, совершенно невидимая отсюда летом, когда деревья покрыты густой зеле­нью, стояла маленькая неказистая хибарка с окна­ми, заколоченными крест-накрест досками — так себе, ничего особенного, ничейная, заброшенная развалюшка,

Две стрелы со звоном впились в ствол под но­гами, третья больно царапнула оперением ухо, в сторону дерева стали разворачивать пищаль, а сотник Иван Дубина надорванным, сиплым голо­сом снова матерился и призывал своих людей ид­ти на приступ.

Медведев спрыгнул с дерева и направился к сотнику, чтобы остановить его — зачем зря кровь проливать — надо взяться за дело совсем иначе, и он точно знал как, только следовало поторопить­ся, чтобы успеть дотемна…

Скоро, уже совсем скоро кончится этот пасмур­ный морозный день месяца февраля года 1478-го, день, когда угасла последняя искра сопротивле­ния, день, когда закончилась эпоха свободы, неза­висимости и сказочного богатства Великого Нов­города…

Но так уж устроен наш странный мир, где ко­нец того, что было, порой незримо переходит в начало того, что будет, и очень-очень редко дано смертному человеку постичь этот краткий миг.

А потому, вероятнее всего, — совсем другими ^ мыслями был занят ум смертельно уставшего, простуженного сотника Дубины, и вовсе не об этом напряженно размышлял Василий Медведев, и даже большой боярин Патрикеев и сам великий князь вряд ли думали-гадали, что в эту секунду на­чинается новая, еще более жестокая и кровавая эпоха, которая изменит жизнь многих людей и целых народов.

Радуйся, Иване Васильичу, радуйся — не зря ты прожил этот день, не пропадут твои труды — се­годня свершилось самое великое деяние твое: ты заложил могучую основу, и всего через каких-то полтора столетия маленькое, бедное и слабое кня­жество твое станет огромным, богатым и грозным государством, при одном упоминании которого еще много веков будут вздрагивать ближние и дальние соседи…

Господи, спаси и помилуй смиренные души не­сметного числа рабов твоих грешных, на чьих костях оно стоит!

Особенно приголубь души добрых, слабых и беззащитных — ведь они приходили к Тебе первыми…


вместо предисловия | Дворянин великого князя | Татий лес Глава первая « ТЕПЕРЬ НАМ НУЖЕН ЗАПАД…»