home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Первый час второй стражи

Толмид достал из-за пояса миску и спросил: У тебя не найдется воды?

Луна не дошла еще до Виффагии, но свет ее уже проник на поляну перед смоковницей, окутал лицо Толмида. И в раннем лунном свете лицо его стало еще менее выразительным: ничего не выделялось на этом лице, всё было каким-то усредненным, неприметным. Даже глаза были бесцветными и матовыми.

Иуда отыскал на земле травянистый клочок, затем присел на корточки и предусмотрительно провел рукой по траве — не пыльно ли? Потом аккуратно подобрал талиф и бережно сел. И лишь тогда ответил Толмиду:

— К сожалению, я не ношу с собой воды.

— У меня есть вода, — порывисто признался Филипп.

Лицо его являло прямую противоположность лицу Толмида. Не только глаза его были большие и выпуклые с редким свойством отражать окружающее пространство, но и губы были полные и красные, нос — курносый и маленький, лоб — покатый, но очень широкий и мощный, щеки — пухлые, желтоватые и немного обвисшие. И всё это, казалось, само по себе жило, по-своему о себе заявляло… Стоило одной черте прийти в движение, как тут же другие вступали с ней в спор. Скажем, губы могли улыбаться, а глаза пугались, лоб не разглаживался, а морщился, причем морщины со лба переходили даже на лысину, щеки бледнели, нос пыхтел. И в общем смятении неизменно участвовала борода, принимая сторону то одной части лица, то другой, нападая на рот или штурмуя щеки. И чем чаще ее оглаживал Филипп, тем больше она своевольничала.

— Дать тебе? У меня есть вода… Вот! Я недавно набрал. Чистая, вкусная. Из источника на вершине. — Филипп протянул деревянную флягу.

Толмид взял ее, открыл пробку, подставил миску и стал наполнять ее водой.

Скоро вода полилась через край. Но Толмид не обращал внимания, продолжая лить воду.

— Что ты делаешь? — спросил Иуда.

Лицо его было прекрасно. Мало того, что оно было поразительно пропорциональным, мало того, что при этой образцовой соразмерности каждая часть лица являла собой словно отдельное произведение искусства, Иуда еще умел в нужный момент выделять нужную ему черту: вдруг так подчеркивал глаза, что от их изысканного разреза, зеленого таинственного цвета нельзя былооторваться. Или, скажем, чуть раздувал ноздри, и тогда не было ничего прекраснее его точеного и мужественного носа. Или, например, так хмурил лоб, что он Проникался породой и блистал интеллектом. Кожа у пего на лице была чистой и свежей, но не изнеженной, рот — благородно очерченным. Видимо, поэтому он не носил усов, а русая бородка у него была такой аккуратной, так украшала лицо, что многие его знакомые пытались было стричь свои бороды «под Иуду», но никогда не достигали даже отдаленного подобия.

— Что ты делаешь? — повторил Иуда и чуть приподнял брови, так что теперь именно они, длинные и яркие, стали самой привлекательной частью его лица.

Толмид перестал лить воду. Переполненную чашу он оставил в левой руке, а правой протянул флягу Филиппу. Филипп принял ее, поднял с земли пробку, закупорил сосуд и, грустно усмехнувшись, пояснил Иуде:

— Это он нарочно.

— Нарочно льет воду через край? — спросил Иуда.

— Он, видимо, хочет сказать, что я так переполнен своими теориями, что со мной бесполезно разговаривать… Я так это понимаю.

— А ему не нравятся твои теории? — спросил Иуда.

— Я только что изложил ему одну теорию. И видимо, так он мне принялся отвечать.

— Ты часто пьешь, — заговорил Толмид, держа перед собой чашу и чуть покачивая ею, отчего вода перекатывалась через край и сползала по стенкам сосуда. — Ты много нервничаешь. Поэтому потеешь. И тебе постоянно хочется пить.

Филипп втянул голову в плечи и молчал, ожидая, что будет сказано вслед за этим.

— Ты говоришь: надо очиститься, — продолжал Толмид. — А где в нас главная грязь, ты знаешь? Вдруг то, что тебе кажется самым чистым, самым красивым, самым светлым в тебе, на самом деле — главный твой грех и самый грязный обман?

Филипп молчал, глядя на миску в руках Толмида. Туда же молча смотрел Иуда.

— Ты говоришь: надо выбираться из бездны. А где верх и где низ, ты знаешь? Гору от пропасти можешь отличить? Вон, видишь, за деревом — обрыв. И где тут твое первоначало: пропасть в горе или гора в пропасти?

Филипп покосился на Иуду, а тот взглянул на Филиппа.

— Ты говоришь: надо вспомнить язык, на котором человек говорил с Богом. А эти твои плеромы, эоны, царства — тебе кто о них рассказал? Учитель? Или ты сам всё выдумал?

— Плерома, эон — не Его слова. Но в книгах Закона, у пророков, у некоторых мудрых греков…

— Греков давай выплеснем. Они действительно настолько мудры, что никогда у них не поймешь, правду они говорят или лгут. И так красиво разглагольствуют, чтозаслушаешься иногда, и верить начнешь, и надеяться. Обрадуешься, как ребенок. Но, оставшись наедине с собой, потом никак не можешь понять, а что такого умного И справедливого они тебе рассказали, что ты так обрадовался… Выплеснем греков, — повторил Толмид и наклонил миску, так что треть воды из нее вылилась на землю.

— Пророков тоже давай выльем, потому что я их плохо знаю, — сказал Толмид и еще одну треть вылил из чаши.

— Закон придется оставить, потому что нас с детства ему обучали. Даже тебя, Филипп, хотя ты больше грек, чем еврей. По-гречески ты говоришь, как на родном языке. И мать у тебя гречанка. И имя у тебя греческое

— У меня отец — чистокровный еврей, хотя у него тоже греческое имя. И обрезан я был на восьмой день, по Закону.

— Вот я и оставил Закон Моисея, потому что все мы в нем родились и в нем выросли, — глядя на чашу, успокоил его Толмид.

Но Филипп не пожелал успокаиваться:

— Среди нас, если разобраться, только Иуда может считать себя чистокровным евреем. Во-первых, он единственный из Иудеи. Отец и мать его здесь родились. И деды и бабушки — тоже потомственные жители этой страны. Я прав, Иуда?

Иуда не успел ответить, так как Толмид тихо и спокойно произнес:

— Филипп!

И было что-то в его голосе или тоне, что помешало Иуде ответить, а Филиппа заставило замолчать и повернуться лицом к Толмиду.

— Я долго тебя слушал. Теперь моя очередь говорить, — объявил Толмид Нафанаил и продолжал: — Я не умею, как ты, строить теории. Я не умею говорить длинными монологами. Но я тебе расскажу, как я сам искал тот язык, на котором можно говорить об Истине… Ты видел сад моего отца. Он большой и требует ухода. И первое слово, которое я выучил, было «труд». Отец с детства приучил меня работать в саду. Я помогал отцу, я помогал его работникам и скоро сам научился ухаживать за смоковницами, за оливами и другими деревьями, которые росли и растут в нашем саду. Ты знаешь, я люблю деревья и растения, и они чувствуют, что я их люблю и знаю.

Кроме меня, у отца больше нет детей. Он меня держал при себе и очень рад был тому, что я не выхожу из сада, не слоняюсь по улицам, не играю и не дерусь с мальчишками. Отец, мать, работники, деревья — вот всё, что я знал лет до десяти.

А в десять лет — ты помнишь, я тебе об этом уже рассказывал? — я выучил сразу три слова. Однажды, придя в сад, я увидел там человека. Он был старый и больной. Он лежал под деревом и не мог встать на ноги, таким он был слабым. Не знаю, как он добрался до нашего сада, как его пропустил сторож, который всегда наш сад охраняет. Видимо, Бог его привел и пропустил незамеченным, чтобы я с ним встретился…

Старик этот плакал, протягивал ко мне руки и просил сорвать для него несколько плодов, потому что иначе он умрет от голода.

Я не только сорвал для него смоквы и груши. Я сбегал домой, принес для него хлеба и овощей, мяса и вила… Ты знаешь, мой отец — зажиточный человек, и мы всегда жили в достатке… Я снял верхнюю одежду, постелил на земле, усадил на нее старика и стал его кормить, поднося ему вино, ломая хлеб на мелкие кусочки и пережевывая для него мясо, потому что у старика почти не было зубов. Я ухаживал за ним так, как никто, наверное, о нем не заботился… — Толмид замолчал.

Филипп вздохнул и сказал:

— Я знаю. Я помню эту историю.

— И какие слова ты выучил? — спросил Иуда.

— Слова были: «болезнь», «старость» и… «смерть», — отвечал Толмид. — Потому что, поев и поблагодарив меня за гостеприимство, старик встал на ноги, прошел несколько шагов до ворот, упал на землю и больше не поднялся. Потому что он умер… Отец потом объяснил мне, что, когда человек долго не ест, ему нельзя сразу давать много пищи… Впрочем, никто меня не винил. Наоборот, все меня хвалили за то, что я «проявил милосердие» — так это, кажется, называется среди людей и в Законе. Человек этот, дескать, так или иначе должен был умереть, потому что был стар и тяжело болен, а я, честь мне и хвала, приютил его перед смертью и устроил ему, так сказать, последний пир… Я тогда впервые убежал из дома, — продолжал Толмид. — Я пошел вниз по реке и дошел почти до Иордана… Я помню, на дороге возле реки росла смоковница… Теперь ее уже нет — засохла или срубили… Я обнял ее ствол, упал на колени и долго плакал от горя, запоминая новые и страшные для меня тогда слова: «болезнь», «старость», «смерть». Выплакав свое, я вернулся в Вифавару. Мать мне сказала: «В жизни много страданий, мой мальчик, и ты в этом не виноват». И вот я еще одно слово выучил — «страдание». Но слова «ложь» я тогда еще не знал и потому не понял, что меня обманывают и что это я убил старика, накормив его из сострадания.

— «Убил» — громко сказано, — не удержался Филипп. — Правильнее было бы сказать «нечаянно ускорил его смерть».

Толмид, который до этого всё время смотрел на чашку, которую держал в руке, посмотрел теперь на Филиппа, а потом перевел взгляд на Иуду и продолжал:

— Отец сам учил меня читать и писать. Я быстро научился грамоте, но больше любил слушать, как читает отец. Потому что он не только читал, но и толковал для меня книги Закона. Там было много разных слов, и эти слова отец мне пытался доходчиво объяснить… Книгу Проповедника он мне, разумеется, не читал. С ней я познакомился, когда уже самостоятельно стал ходить по субботам в синагогу. Там тогда учительство вал авва Аггей. Он и сейчас здравствует и наставляет, и мы его встречали в Вифаваре — помнишь? Отец того юноши, который хотел пойти с нами, но его богатство ему помешало… Именно Аггей дал мне Книгу Проповедника, сказав, что это мудрейшая из книг, которые ему известны.

Книга эта, — продолжил Толмид, — настолько захватила меня, что я выучил ее наизусть. «Суета», «томление духа», «забота» — эти великие слова мне всё объяснили и на многие вопросы ответили. Так много всего окружало меня, но всё это, оказывается, было «суетой» — какое короткое и точное слово. «Томление духа» — всё то, что с детства было во мне: мои чувства, моя радость, страдания, сомнения мои. «Забота»… Помнишь? «Видел я эту заботу, которую Бог дал сынам человеческим, чтобы они упражнялись в том…» Покой — вот что надо искать в жизни, к чему должен стремиться действительно мудрый человек. Ибо, «лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа». И еще, если помнишь: «Всё сделал Бог прекрасным в свое время и вложил покой в сердце человека…» Но как найти этот Покой, которым Господь наделил каждого человека, но которого в моем сердце не было, я не знал. А Книга Проповедника на этот самый главный в жизни вопрос почему-то не отвечала.

Толмид замолчал, а потом попросил у Филиппа:

— Дай мне твою флягу.

— Не дам, — тихо ответил урод. — У меня осталось мало воды. А ты нальешь и опять выльешь.

— Ты знаешь, отец мой по происхождению сириец, — продолжал Толмид, непонятно к кому обращаясь и ни на кого не глядя. — Почти сирийцем был его отец, мой дед, который жил не в Вифаваре, а в Гадаре. И уж точно сирийцем был мой прадед, дед отца, который вообще жил в Дамаске. И в городе нашем много сирийцев. И лишь немногие, как мой дед и отец, обрезались и живут в Законе, а обычно сирийцы язычествуют и поклоняются неизвестно каким богам.

Отец мой — его правильно называть Фолмеем, а не Фоломеем, как зовут его евреи, и не Толмеем, как называют его греки — больше торгует с сирийцами, чем с иудеями. С сирийцами приятнее иметь дело, потому что они не так придирчивы и не так жадны. Торговцы говорят, что у моего отца лучшие фрукты в Вифаваре и одни из лучших во всей Перее. Ну и, понятное дело, обидно бывает, когда предлагаешь хороший товар, за который стоит заплатить хорошие деньги, а иудей начинает морщить нос и корчить рожи, словно его привели в отхожее место… Одним словом, отец предпочитает сбывать товар сирийцам. И потому в нашем доме всегда их полно.

И вот забрел к нам один сириец откуда-то очень издалека. Сам он утверждал, что пришел к нам из Антиохии, но, по его рассказам, выходило, что в Антиохию он прибыл из Вавилона, а в Вавилон пришел то ли из Восточной Парфии, то ли даже из Бактрии. Странный был человек. Говорил, что он купец и ищет какой-то особый сорт смокв, которые, дескать, нигде не растут, но он слышал, что их обязательно должны выращивать где-то в низовьях Иордана, то ли на правом, то ли на левом берегу. Но при этом довольно плохо разбирался не только в смоквах, но и в других плодовых деревьях. Однако отцу он понравился, потому что очень увлекательно рассказывал о дальних восточных странах, в которые его забрасывала судьба.

Он и мне одну историю рассказал… В центре нашего сада, возле колодца, растет большая смоковница, Я ее тебе показывал, Филипп. Помнишь, ты пытался обхватить ее ствол руками, но руки твои не сошлись?.. Она и тогда была такой же большой и высокой, и тень от нее была настолько широкой, что после полудня почти целиком накрывала колодец. У этой смоковницы в полдень я молился в прохладе и одиночестве. Я взял молитву, которую пели у нас в синагоге. Я лишь немного заменил слова, и молитва стала звучать так: «Обрати нас, Отец, к Твоему закону; покойно приблизь нас, о Царь, во услужение Тебе, прими нас в покое в Твое присутствие. Блажен будь, о Господи, Который дарует покой тем, кто ищет и просит…» Так я молился каждый день, но покоя не находил… Так вот, сириец смотрел на меня издали, а когда я молиться перестал, уселся рядом и стал рассказывать про индийского учителя, которого он называл Пробужденным. Сперва он был принцем и жил в великолепном саду. Но в сад этот сначала зашел больной человек, потом принц встретил в саду старика, а затем мимо сада пронесли носилки с покойником. «У тебя, — вдруг сказал он, — была одна встреча, а у Пробужденного — целых три». И странное дело: я ведь не рассказывал ему о том больном старике, которого я накормил до смерти. И отец мой потом божился, что ничего подобно не рассказывал этому сирийцу Но до сих пор помню, как он сказал: «У тебя была одна встреча, а у принца — целых три». После этого принц ушел из своего замечательного сада и сел под дерево которое очень было похоже на мою смоковницу. И вот под деревом явились ему четыре истины. Первая — что жизнь состоит из страданий. Вторая — что страдания происходят от наших желаний. Третья — что страдания можно прекратить, отказавшись от желаний. А четвертая… сириец сказал, что есть восемь путей подавить в себе желания, и эти восемь путей Пробужденный назвал четвертой истиной.

Как выяснилось, всех восьми путей сириец не знал. Но тут же начал обучать меня первому пути, который он назвал «правильным сосредоточением»…

— Этому «правильному сосредоточению», — продолжал Толмид, — сириец учил меня три дня, пока был с нами. Потом он исчез. И, надо сказать, вовремя, потому что на следующий день к нам пришли солдаты. Они сказали, что разыскивают парфянского шпиона и что похожий на него человек несколько дней находится у нас в доме. Но отец сказал им: этот человек ушел. И тогда они забрали отца. Но на следующий день отпустили. Потому что в чем же был виноват мой отец, который пользовался большим уважением в городе, с властями дружил и царю всегда посылал к праздникам лучшие гранаты — Антипа их обожает и знает, что лучше моего отца никто не умеет их выращивать…

А я так думаю: едва ли этот сириец был шпионом. Шпионы не обучают «правильному сосредоточению», Нo и купцом он, конечно, не был. В перерывах между нашими занятиями он как-то сообщил мне, что Пробужденный — то есть тот индийский учитель, о котором У нас всё время шла речь, — давно умер, вернее, как он сказал, «пробудился от жизни и покинул наш мир». Но он обязательно должен снова родиться. И, по некоторым расчетам, должен родиться где-то на западе от Индии. И якобы несколько лет назад, когда еще жив был Ирод Великий, он уже родился — «снова воплотился», сказал сириец — чуть ли не у нас, в Иудее, но скрылся от людей на каком-то озере. Об этом, дескать, и в книгах написано, и звезды об этом говорят, и какие-то люди из Парфии и из других мест даже приходили в Палестину и видели мальчика или юношу, очень похожего на Пробужденного… Так что, я думаю, мой сириец тоже приходил, чтобы попытаться найти его…

Толмид замолчал. Но губы его продолжали шевелиться, хотя слов никаких не было слышно. А когда губы перестали шевелиться, голос Толмида вновь зазвучал и весьма внятно стал выговаривать:

— Я «ушел под смоковницу» — это были новые слова, которым научил меня сириец и которые я положил на сердце. Раньше я молился под ней, шептал и иногда выкрикивал слова, глядя в небо. А теперь я молчал и так научился сосредоточиваться, что ничего вокруг себя не видел. Я смотрел в точку, и точка эта как бы поглощала меня, впитывала в себя, так что сам я переставал существовать… Этому сириец хорошо научил меня… Опустошать дух и очищать сердце я уже тогда научился. Но… понимаешь, когда я возвращался, когда я приходил в себя или к себе — не знаю, как правильнее сказать, — все мои желания прибегали назад и с такой силой на меня набрасывались, что я стал страдать намного сильнее, чем мучился до того, как познакомился с сирийцем…

Толмид замолчал, и губы его уже больше не шевелились.

— А как ты попал к ессеям? — спросил Филипп.

— Я уже рассказывал тебе. Не один раз, — жестким голосом отвечал Толмид, и в глазах его на мгновение сверкнул холодный огонь.

— Ты мне очень мало о них рассказывал, — сказал Филипп.

— А нечего рассказывать. За всё время ни одного нового слова не выучил. Потому что нет у них новых слов — одни только ритуалы.

— Они тебя, похоже, обидели? — спросил Иуда. Толмид не ответил.

— Послушай, говорят, что именно ессеи стремятся к Покою — они его провозгласили главной своей целью. Они борются со страстями и всё время очищаются от них, — сказал Иуда.

Толмид сурово и пристально посмотрел сначала на Иуду, а потом на Филиппа и спросил:

— Мне кто-нибудь даст воды?

Филипп дернул плечами и протянул ему флягу.

Толмид сперва налил в миску немного воды, а потом сказал:

— Очистил меня Иоанн. Когда я вошел в реку и он своей сильной и грубой рукой взял меня за голову и трижды окунул в воду, вся моя прежняя грязь из меня выплеснулась. И он мне указал на нее и сказал: это твой грех, от него надо отречься.

Толмид поднял чашу с водой, развернул ее в сторону смоковницы, отвел руку к плечу, а плечо отодвинул назад, словно замахиваясь, так что Филипп и Иуда быстро перевели взгляд на ствол дерева, чтобы увидеть, как об него с силой ударится вода.

Но Толмид вернул назад руку и спросил:

— Хочешь пить, Филипп?

— Нет. Сейчас нет. Спасибо.

— Тогда я выпью. Не возражаешь? — спросил Толмид и принялся медленно пить из чаши.

— Ну вот, выпил свои грехи, — заметил Иуда, когда миска опустела.

— Это не грехи. Это вода, которую мне дал Филипп. Чистая и вкусная, — сказал Толмид.

И сразу заговорил Филипп:

— Я помню. Нас вместе крестили. Мы с тобой тогда и познакомились. Нас было человек двадцать. Но я обратил внимание именно на тебя. Когда Иоанн велел нам войти в воду, лицо твое страдало. Было такое ощущение, что ты входишь не в воду, а в огонь. И все вокруг тебя исповедовали свои грехи, отрекались от них. А ты молчал и морщился, словно от боли. Но потом, когда Иоанн подошел к тебе и совершил над тобой крещение, ты весь преобразился: лицо твое стало прекрасным, как у ребенка, глаза засияли радостью и покоем.

— Радостью и покоем? — переспросил Толмид и слегка покачал головой. — В Покое нет никаких чувств. Покой не может быть радостным.

— Может, представь себе! Потому что именно радость и покой я видел на твоем лице, когда ты вышел из Иордана. Помнишь, я помог тебе одеться? Потому что ты был как бы в забытьи, а ветер дул довольно холодный, и я побоялся, что ты простудишься.

— Не помню, — сказал Толмид. — Но точно помню, что покоя во мне тогда не было. Я впервые ощутил покой, когда меня позвал к себе Учитель.

— Это я тебя привел к Учителю! — обрадованно воскликнул Филипп. — Учитель сперва ко мне подошел и пригласил следовать за Ним. А я Ему сказал: можно я друга позову? Потому что мы с тобой сразу подружились и несколько дней ходили вместе. Я и дома у тебя был, в Вифаваре. А потом мы вернулись к реке, потому что все тогда ждали человека, о котором говорил Креститель. Помнишь? Он говорил про Учителя, что ремни у Него на сандалиях недостоин расстегнуть. И мы с тобой решили дождаться, потому что верили Иоанну и чувствовали, что вот-вот… Неужели не помнишь?

— Не помню. Мне кажется, как только я вышел на берег, ко мне сразу же подошел Иисус.

— Говорю тебе: несколько дней прошло. А потом, когда Учитель разрешил мне и я побежал за тобой, ты ведь сначала не хотел идти. Ты спросил: откуда он? Я сказал: из Назарета. А ты махнул на меня рукой: из Галилеи не может прийти истинный учитель. А я закричал: ты пойди со мной и только взгляни на Него! Сразу увидишь и всё поймешь!

— Не помню.

— Не может быть! — испугался Филипп. — Ты что, хочешь сказать нам, что забыл о своей первой встрече с Иисусом?! Ведь как только я привел тебя к Нему и ты Его увидел, ты сразу же назвал Его Сыном Божьим! Ты первым из нас узнал Его — задолго до Петра.

— Не я — Его, Он меня узнал, — сказал Толмид. — И это я буду помнить и в этой жизни, и в следующей, если она у меня будет… Он подошел ко мне и сказал: «Вот истинный израильтянин, в котором нет лжи». И я удивился, потому что это были слова моей матери, она меня так часто называла — истинным израильтянином, так как многие звали меня сирийцем. И она же всем говорила, что я никогда не вру… «Откуда ты это знаешь?» — спросил я Его. А Он мне ответил: «Я видел тебя под смоковницей».

Толмид замолчал и шумно задышал, долго вдыхая и с силой выдыхая, то ли успокаивая себе, то ли прочищая легкие. А Филипп повернулся к Иуде и стал ему объяснять:

— Действительно, Он сказал, что видел его под смоковницей до того, как я привел его к Нему. И я, честно говоря, до сих пор не понимаю, что Он имел в виду.

— Он видел меня под смоковницей! — громко произнес Толмид. — Он видел, как я накормил голодного старика. Он видел, как я плакал у смоковницы возле реки. Он видел, как я в полдень молился у колодца. Он видел, как я учился сосредоточению, чтобы получить покой. Он всё видел. И с первого взгляда узнал меня. Всю мою жизнь. Все мои желания. Он видел, слышал и знал, что я давно Его жду, что не могу без Него жить, потому что только Он может дать мне покой и освободить от страданий… Я много слов сейчас говорю, чтобы описать мои ощущения. А он сказал только одну фразу: «Я видел тебя под смоковницей». И всё стало ясно… И я тут же сказал Ему, что и я о Нем кое-что знаю. Что Он — сын царя и сам Царь над миром, потому что Он — Господин Покоя.

— Он немного не так ответил Иисусу. Он назвал его Сыном Божьим и Царем над Израилем, — объяснял Филипп.

— И как только я это сказал, я сразу почувствовал, что на меня надвигается Покой. Он словно вышел из Иисуса, двинулся мне навстречу, обтек, окутал и стал наполнять. А я стал в него погружаться, как в воду. Но Иоанн… Иоанн с силой меня в воду запихивал, как будто хотел утопить. А тот покой, который показал мне Учитель… Нет, описать это невозможно. Я растворялся в нем, как соль в воде, когда соль становится водой, а вода — солью… Но Он лишь на мгновение показал мне Покой и тут же забрал обратно. И сказал: «Истинно говорю, что отныне вы будете видеть Покой и он будет приходить к вам».

— Нет! Не так было! — возбужденно воскликнул Филипп и даже пытался вскочить на ноги, но Иуда удержал его, схватив за рукав. — Он не так сказал, и я это прекрасно помню. Иисус сказал: «Теперь небо будет для вас открытым, и будете видеть, как ангелы нисходят к Сыну Человеческому и восходят от Него!» Ни слова у него не было о твоем покое. Речь шла о нисходящих и восходящих. То есть как раз о том, что я пытаюсь тебе объяснить, а ты называешь это пустыми теориями.

Толмид молчал.

Иуда успокаивающе улыбался Филиппу. А тот, словно оправдываясь, еще громче воскликнул:

— Не было там покоя! И я не один был при этом раз говоре! Иисус собрался уходить. Нас было… раз, два, три… С Филиппом, которого я привел, нас было четверо, не считая Учителя. Да, четверо… Петр, Андрей, я…

Толмид хранил молчание. А Иуда перестал улыбаться, глаза его вдруг сделались грустными, утратив изумрудный свой блеск.

— Дай человеку договорить. Мне кажется, он самое главное нам не сказал и хочет сейчас рассказать, — сказал Иуда.

— Он только мне показал Покой, — через некоторое время заговорил Толмид. — А тебе не показал, потому что ты его не ищешь. Но разве не говорит Он всё время о том, о чем я пытаюсь?.. Он говорит, что надо отказаться от желаний. По крайней мере, двум желаниям, двум господам, которые живут в нас, нельзя служить. Разве не слышал?.. Он учит: «Не надо заботиться». Лилии полевые разве заботятся о своей одежде? И как совершенна одежда, в которую Господь их одевает! И ни к чему нельзя привязываться в этом мире, потому что каждое сильное желание может стать грехом, а грех ведет к твоим и чужим страданиям. Даже к жизни нельзя привязываться… Помнишь, как Он сказал: «Кто любит жизнь свою, тот ее потеряет»? А еще Он внушал: «Кто мертвых хоронит, сам мертвым становится. Привязанный к красоте от женщин измучается. Влюбленный в свет от солнца ослепнет. Любящий любить сильнее возненавидит».

— Он этого не говорил, — покачал головой Филипп.

— Говорил, но ты не слышал, — ответил Толмид. — Потому что первое из восьми правил, которые Он нам предписал, гласит: «Царство Небесное тому принадлежит, у кого дух нищий…» В твоем же духе, сильном и умном, столько разных теорий толпится и так они у тебя спорят и кричат, что сам ты себя, Филипп, боюсь, часто не слышишь… Правило второе: «Лишь чистые сердцем Бога увидят…» Прекрасное у тебя сердце — светлое, любящее. Но если оно такое, как может быть оно чистым? Можно ли в эти драгоценные мехи, пропитанные греческой мудростью, вливать новое вино? Забродит и разорвет. И вижу, давно уже бродит и разрывает тебя…

Филипп не сразу нашелся с ответом. А Толмид сразу же продолжил:

— Пойми ты, Совершенный Учитель — не такой человек, как мы с тобой. И слова Его — совершенно особые. Нам кажется, Он об одном говорит, а Он говорит о другом и совсем не о том, что мы слышим. Потому что нет у нас ушей, чтобы слышать молчание; чистого сердца нет, чтобы понять и увидеть; духа нищего нет, чтобы впитать и запомнить… У Него совершенное сознание. Мы молчим — Он нас слышит. Мы думаем — он читает наши мысли. Мы себя еще не успели спросить, а Он на вопрос уже отвечает. Потому что нет в Нем страстей и томления духа.

— Ну, если эдак утверждать, — рассердился Филипп, — что Он говорит одно, а надо понимать другое, если приписывать Ему то, что ты сам хочешь услышать, так можно черт знает до чего договориться!

— Не надо договариваться. Надо молчать и наблюдать за Ним издали. Смотреть, как Он молится, как уходит в Покой, а Покой вступает в Него… Тут главное — ничего не желать, всё выкинуть из себя и обо всем забыть. Чтобы только Он был перед твоими глазами, Он и Его встреча с Покоем… Нет, описать это невозможно, потому что наши слова самые жалкие и подлые лжесвидетели… Однажды, когда Он был на горе, а я созерцал Его издали, я вдруг увидел, что у Него ото лба, из центра между бровями, идет как бы луч, который освещает и наш мир, и все другие миры, прошлое, настоящее и будущее всех людей и существ.

— Ну, вот договорился! Люцифером каким-то изобразил! — воскликнул Филипп, вроде бы в ужасе, но со слишком заметной радостью.

— Почему Люцифером? — невозмутимо спросил Толмид. — У меня тоже, когда удается предельно сосредоточиться и приблизиться к Покою, у меня тоже возникает ощущение, что откуда-то отсюда, между бровей, возникает таинственный луч, похожий на сгусток мрака, и луч этот освещает всю мою жизнь, в которой нет разделений на радость и боль, ненависть и любовь… Помнишь, как во время посольства у меня исцелился первый больной?.. Он, кажется, не мог ходить…

— Ходить не мог?! — взревел Филипп еще радостнее. — Он бегал и прыгал. И три человека держали его, чтобы он не набросился на нас и не покусал, как бешеная собака. Он был бесноватым. А ты прочел над ним молитву. И бес тут же из него выскочил.

— Я не читал молитвы. Когда я читал молитвы, у меня ничего не получалось. И в первое время, когда к нам приводили больных, ты их лечил, Филипп. Твои молитвы действовали. Но с этим, как ты говоришь, бесноватым ты не мог справиться.

— Не мог, совершенно верно! А ты пришел мне на помощь и сразу выгнал беса!

— Никого я не выгонял. И помогать тебе не собирался. Я вдруг представил себе Учителя. Я очень живо увидел, как Он в молчании сидит на горе и вокруг Него Покой.

— Не знаю, что он там себе представлял! — Филипп схватил Иуду за руку и жарко шептал ему на ухо. — Но как только он подошел к больному, тот сразу перестал бесноваться, упал на землю и встать уже не мог! И мне пришлось несколько раз прочесть над ним молитву, которую дал нам Учитель, после чего он встал и спокойно ушел. А люди окружили нас! Глаза их сияли! Особенно радовались и благодарили нас женщины…

— Он скоро уйдет, — вдруг сказал Толмид. — Он не от мира сего. И Истина Его не от мира. Царство Его — Царство Покоя. И, может быть, оно похоже на ту Плерому, о которой так красиво рассуждает Филипп… Но боюсь, оно совсем на нее не похоже.

— Они устроили для нас пир! — продолжал восклицать Филипп. — А этот герой дня, этот отшельник, который своим Покоем победил мою Красоту, представляешь, вдруг убежал в горы! А они приготовили горницу, накрыли столы…

Иуда вдруг выдернул свою руку из рук Филиппа. На какое-то мгновение прекрасное лицо его вдруг исказилось, причем все черты разом словно треснули пополам, расползлись, друг на друга наскочили и обезобразились.

— Ты можешь хоть немного помолчать, Филипп! — прошипел Иуда.

Но в следующее мгновение искаженное и почти уродливое лицо вернуло свое прежнее благообразие. И с ласковым участием, с трепетной нежностью, с чуткой надеждой Иуда спросил у Толмида:

— Кто уйдет? Иисус? Как это — уйдет?

— Он давно об этом говорит. В Его глазах уже появилось то, что люди называют одиночеством. Но это — не одиночество. Это то выражение, которое всегда появляется у Него перед встречей с Покоем. С этим выражением он вышел из Ефраима. И позавчера, в Вифании, Мария услышала, поняла и помазала Его к Покою, а мы не услышали и стали упрекать.

— И когда Он уйдет, ты знаешь? — спросил Иуда.

— Думаю, очень скоро. Вчера в Храме он сказал, что уже пришло время Ему прославиться. А потом заговорил о зерне, которое бросают в землю, и оно умирает.

— Он умрет?

— Он не может умереть, потому что смерти для Него нет. Он уйдет в Покой. И нас заберет с собой. Тех, кто слышит Его и видит.

— И как это произойдет, ты догадываешься?

— Он устроит последний пир. И на этом пире очистит, рассадит, причастит хлебом и чашей.

— Как это?.. Что значит «рассадит», «причастит»?

— Сначала очистит — то есть в последний раз призовет нас избавиться от страстей и желаний. Филиппу, может быть, поможет освободиться от его привязанности к Красоте.

— Затем рассадит, — монотонно и устало продолжал Толмид. — Я так понимаю: мы жили еще до того, как родились, и, может быть, много раз жили. И в прежних жизнях тоже были желания, тоже были грехи, которые накопились, наполнили нас и перетекли в ту жизнь, которой мы теперь живем и мучаемся. Человек страдает за все свои прежние грехи и привязанности, а не только за те, которые он накопил, родившись в последний раз… Так вот, очистив нас настолько, насколько мы позволим Ему себя очистить, Учитель рассадит нас за столом и разделит на тех, кто уже сейчас сможет пойти за Ним, и на тех, кто пока еще не может. И ближе к себе посадит тех, кто очистился и готов. А может быть, наоборот — дальше от себя посадит, потому что они меньше других нуждаются в Его помощи, потому как уже оставили жизнь, познали Истину и собрались в путь.

И всех нас соединит хлебом — то есть покажет, что всё едино и нет никаких разделений. Нет красоты и уродства. Нет мудрости и глупости. Нет старого и нового. Нет болезни и нет здоровья. Нет любви и нет ненависти. Нет смерти, потому что нет жизни.

Наконец, всех причастит чашей. То есть все мы умрем. Но некоторые уйдут в Покой или в то, что Он иногда называет Жизнью Вечной, в которой уже нет ни жизни, ни смерти. А другие умрут, чтобы вновь родиться и мучиться в колесе страданий, на котором они распяты от самого начала мира.

Толмид замолчал. А Иуда сперва бережно и виновато покосился на Филиппа, а затем спросил у Толмида:

— Откуда тебе это известно?

— Я просто научился сосредоточиваться и заглядывать в прежние свои жизни, — отвечал Толмид. — И Совершенный об этом говорил, когда беседовал с Никодимом о рождении свыше. Тот, кто родится свыше, никогда уже не умрет, потому что он уже никогда не родится. Он уйдет в Покой и сам станет совершенным.

— Таким же совершенным, как Иисус?

— Подобным Ему. И может быть, да, таким же.

— А ты разве слышал, как Иисус беседовал с Никодимом? — спросил Иуда.

— Не слышал.

— Откуда же знаешь?

— Мне Иоанн рассказывал, сын Зеведея.

— Но Иоанна там тоже не было, — уверенно сказал Иуда.

— Значит, кто-то рассказал Иоанну, Иоанн пересказал мне… И разве обязательно надо присутствовать, чтобы знать и слышать?

— А ты что всё время молчишь? — вдруг ласково спросил Иуда, обращаясь к Филиппу.

Филипп насупленно молчал.

— Ты на меня обиделся? — Иуда улыбнулся, медленно и осторожно, словно боялся поспешной улыбкой испортить красоту своего лица. — Ты же слышал, что нет на самом деле ни любви, ни ненависти. Стало быть, не на что обижаться.

— Любви и ненависти нет в Покое, — поправил его Толмид. — А в нашем мире есть и любовь, и ненависть. И тот, кто сильно умеет любить, сильно умеет ненавидеть. И обычно сильнее ненавидит того, кого до этого больше других любил. Я не прав, Филипп?

Иуда перестал улыбаться. Филипп же расхохотался:

— Ну, раз ко мне обращаются с вопросами, значит, мне опять разрешено говорить. И вот что я вам скажу, дорогие друзья мои. Толмид обвиняет меня в том, что я, дескать, философ и только и делаю, что сочиняю различные теории. А сам такую теорию нафантазировал, нагородил и нагромоздил!

— То, о чем я говорил, — не теория, а путь, которым надо идти и которым идет Учитель, — возразил Толмид.

— Вот-вот, — сотрясаясь толстым животом и выпучивая глаза, продолжал веселиться Филипп. — Вот именно — путь! И на этом пути выясняется, что Иисус, наш Благой Учитель, — лишь новое воплощение какого-то индийского принца, который много веков назад ушел в Покой, где нет ни рождения, ни смерти, а потом вдруг решил вновь родиться, видимо, для того, чтобы заставить нашего Толмида на путь истинный и забрать его с собой в Покой, потому что нам с тобой, Иуда…

— Я никогда не говорил, — перебил его Толмид, — что Иисус и тот Пробужденный, который жил в Индии, — одно и то же лицо. Это — великая тайна. И нам о ней нельзя рассуждать.

— Понял, Иуда?! — воскликнул Филипп. — Нам с тобой рассуждать ни в коем случае нельзя! Потому что мы с тобой слишком привязаны к красоте здешнего мира, я — потому что урод, ты — потому что сам красоту эту олицетворяешь!.. А ты разве не привязался к своему Покою?! — вдруг набросился Филипп на Толмида. — Ты так в него вцепился, так возлюбил Покой в себе и себя в Покое, что куда уж мне с моей Красотой!..

— К Покою нельзя привязаться, потому что его нет в нашем мире, — невозмутимо возразил Толмид.

— Ну вот! Я же говорю! — вскричал Филипп и, обернувшись к Иуде, торжествующе выкатил на него глаза. — Никакими аргументами, никакой силой эту его теорию теперь из него не вырвешь. И вот, он вспоминает и иногда рассказывает мне о том, что в какой-то из его прежних жизней было с ним в Индии, или в Египте, или еще где-то. А то, что в этой жизни к Иисусу привел его я и что Учитель первым призвал меня… Вернее, до меня были Петр и Андрей… Об этом он не помнит! И я рассказал ему о беседе Учителя с Никодимом, потому что Иоанн Зеведит, который при этой беседе присутствовал, сперва пересказал ее мне, а я в свою очередь поделился со своим другом Толмидом. И, ясное дело совсем иначе ему пересказал, потому что Благой Учитель говорил о рождении свыше как о Рождении в Красоте и Свете…

Филипп вдруг замолчал, ибо что-то в зеленом взгляде Иуды прервало его красноречие.

— Что ты так не меня смотришь?

— Беседа Иисуса с Никодимом происходила в моем доме, — тихо ответил Иуда. — Иоанна там не было. И быть не могло, потому что в ту Пасху только три ученика следовали за Иисусом: ты, Нафанаил и я. Мы жили у меня. Но в ту ночь я попросил вас переночевать в другом месте, потому что Никодим попросил, чтобы никто, кроме меня, при этой встрече не присутствовал.

— Прости, я, наверно, запамятовал… Действительно, Иоанна тогда не было с нами.

— Я пересказал беседу Иоанну, а потом многие стали о ней рассказывать, будто сами были свидетелями, — грустно произнес Иуда и добавил: — Кстати говоря, первым Иисус призвал не Петра и даже не Андрея. Крестившись в Иордане, Он перешел на правый берег ипошел в сторону пустыни. И за Ним пошел я, потому что Он позвал меня взглядом… Так что первым Иисус призвал меня… Через сорок дней Он призвал Андрея, Андрей позвал Петра. Петр привел тебя…

— Меня никто не приводил к Учителю, — возразил Филипп. — Он сам меня нашел. Я и не знал тогда Петра. ИсАндреем мы познакомились, когда вместе пошли в Кану… А почему ты никогда нам об этом не рассказывал? О том, что первым последовал за Учителем?

Иуда не ответил. Он смотрел на луну, которая в это время всплыла наконец на востоке — медленная, непривычно большая, круглая и похожая на золотой щит, который осветили несколько факелов.


Третий час вечера | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Второй час второй стражи