home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Десятый час дня

Сначала вышли из Темничных ворот и пошли на север по левому берегу потока Кедрона.

Четыре ученика-охранника шли впереди Иисуса, четыре — по бокам. За Иисусом слева шел Симон Зилот, в центре — Петр Ионин и справа — Иаков Малый.

Чуть в стороне от первого ряда, у самой кромки воды, шел Иуда Симонов.

И огненно-рыжий Малый говорил:

— «Послал своих слуг к виноградарям, чтобы взять плоды свои…» «Послал рабов своих звать на брачный пир…» Неужто не ясно из обеих притч, что все мы, первые и последние, — слуги Пророка и рабы Божий. И преданными и послушными рабами Ему должны быть. И в рабстве Богу — наше блаженство!

Никто не ответил Малому: ни Петр, ни Зилот, ни Иуда, который, судя по всему, внимательно его слушал.

А Малый продолжал:

— Я сразу понял, что «сын возлюбленный» из притчи — это Креститель. Они отдали его на растерзание Антипе, то есть «вывели вон из виноградника». Антипа в угоду своей блуднице послал отрубить Крестителю го лову… И вот, Иисус обещал нам: «Услышав о сем, царь разгневался и, послав войска свои, истребил убийц оных и сжег город их». Так будет! Так сбудется! Гнев Божий обрушится на Махерон и на другие жилища этой блудливой лисицы, этого трусливого и кровожадного хорька, Антипы Ирода! И тем, кто помогал ему в Иерусалиме, тоже не поздоровится: узрит их око Всевидящего и длань карающая Всемогущего безжалостно поразит! Истинно говорю вам!

Тут Петр откликнулся и так возразил:

— Увидит и воздаст — несомненно. Но «сын возлюбленный», о котором говорил Иисус Христос, — едва ли это Креститель. Креститель не может быть «сыном Господа» и никогда им не был. И в следующей притче, ты помнишь, царь созывает гостей на брачный пир своего сына… Но если сына убили, какая может быть свадьба?.. Ты что-то напутал. Как всегда.

— Не важно — Креститель или не Креститель! — сердито отрезал Малый. — Важно, что все люди теперь раз делились на рабов Божьих и на врагов Господа, губителей пророков Его. И преданным рабам — прощение и милосердие, а неверным убийцам — лютая смерть и геенна огненная!

А Петр усмехнулся в курчавую бороду, мотнул стриженой головой и сказал:

— Не нравится мне слово «раб». Когда Господь наш Иисус Христос говорит о рабстве Богу, в Его словах звучат сила, слава и радостная свобода! А ты не так говоришь. У тебя — только рабство. И страх. И какое-то злое унижение. Чувствуешь разницу?

Рыжий Малый хотел ответить, но решил не отвечать.

Иуда же чуть замедлил шаг и скоро оказался на уровне второго ряда следовавших за Иисусом, в котором шли Иаков, сын Зеведея, Матфей и Андрей, сын Ионы и единокровный брат Петра.

Андреи говорил вроде бы Матфею, но так, чтобы его непременно слышал Иаков Зеведеев:

— Ты слышал? Всех звал на пир. Сперва только иудеев. И поскольку это был царский пир, наверняка среди званых в первую очередь должны были быть саддукеи и фарисеи. А когда званые отказались прийти — саддукеи не могли уйти с рынка, а фарисеи пошли «на поле свое», — тогда царь велел слугам идти «на распутия» и там звать на пир «злых и добрых»… А кто у нас «на распутиях»? В большинстве своем прозелиты и другие сочувствующие нам язычники… И в притче о виноградарях Он ясно указал: «Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его». У кого Царство может отняться? В первую очередь конечно же у иудеев!.. И вчера вечером в Храме Он проповедовал именно грекам: «Истинно, истинно говорю вам, что пшеничное зерно должно принести много плода». «Много плода», слышишь?! То есть все люди, званые и незваные, иудеи и язычники, если только захотят прийти к Учителю, пойдут за Ним и вступят в общину, тоже будут приглашены на пир и смогут войти в Царство Божие… А не только этот якобы избранный народ, которого Бог давно избрал и давно зовет, а он никак не хочет принять приглашение и слуг, которые зовут на пир, оскорбляет и убивает…

Матфей с недоверием слушал Андрея и несколько раз, словно за помощью, покосился на Иакова. А тот, не глядя ни на Матфея, ни на Андрея, скорбным взглядом уставившись в спину шагавшего перед ним Зилота, ответил:

— Звал Он конечно же только иудеев, которые единственные могут и должны знать Истинного Бога. При чем тут язычники с их многобожием, насилием и развратом?.. Не язычники пришли с «распутий», а бедные и униженные мытари и грешники, никем никогда не званные, тем более на царский-то пир. И звал Он теперь именно их, больных и страдающих, чтобы очистить от грехов, накормить хлебом насущным, водой Жизни напоить, чтобы насытились, исцелились и радостно вступили в Царство Божие…

— А ведь действительно! Как ты точно мне объяснил! — тут же согласно и благодарно воскликнул Андрей.

А Иуда снова замедлил шаг и оказался теперь в третьем ряду процессии, в которой шагали Фаддей и Толмид.

Фаддей утверждал, что Великая Битва между Добром и Злом уже началась и теперь ее никто и ничто не остановит.

Толмид вспоминал о своей смоковнице и говорил, что теперь он наконец понял, какой урок преподал ему Совершенный Учитель. Он, Толмид Нафанаил, сам того не заметив, успел привязаться к этому дереву, а в призрачном нашем мире ни к чему нельзя привязываться, даже к вере своей, даже к молитве. А когда Учитель подошел к дереву и ударил его посохом, то не смоковницу он хотел этим загубить, а его, Толмида, греховное пристрастие, тщетное желание и скованность чувств.

Фаддей радостно сверкал черным взглядом, Толмид просветленно улыбался, и каждый говорил о своем, совершенно не слушая друг друга.

В четвертом ряду молча шли Фома и Иоанн.

А замыкал череду апостолов Филипп, за которым на некотором расстоянии шли уже «просто ученики».

Иуда пропустил вперед Фому и Иоанна и пошел рядом с Филиппом.

И так они дошли до Каменного брода, который вел через Кедрон от Золотых ворот к Гефсимании.

Прежде чем ступать в воду, все останавливались и снимали сандалии. Расстегивая ремешки вместе с Филиппом, Иуда спросил своего лупоглазого спутника:

— Как поживает твоя Красота? Что-то мало ее было сегодня.

Прекрасное лицо Иуды при этом целомудренно улыбалось, и ни малейшего намека на иронию, а тем более на насмешку не было в изумрудных его глазах.

Филипп тут же бросил расстегивать правую сандалию, шагнул в воду и, обернувшись лицом к Иуде, возбужденно прошептал:

— Да, некоторый перерыв. Ты заметил? Как бы отдых. Чтобы очиститься. А дальше снова продолжится нарастание и соединение… Пойдем, я тебе сейчас все объясню.

Филипп развернулся и побрел через поток, обутый на одну ногу, а левую сандалию оставив на берегу. Иуда правой рукой бережно прижал к груди свои дорогие сандалии, а левой рукой — кончиками пальцев — поднял с земли забытую подошву Филиппа и тоже ступил вводу.

А Филипп уже говорил, не обращая внимания, идет за ним Иуда или не идет, слышит его или не слышит:

— «…и небо будет теперь для вас открытым, и буде те видеть, как ангелы нисходят к Сыну Человеческому и восходят от Него». Помнишь эти Его слова? Учитель сказал их Толмиду. «Нисходят и восходят». О том, как когда-то, в самом начале времени и еще до начала времени и мира, происходило нисхождение, я уже, помнится, рассказывал тебе. А как будет происходить восхождение, я тебе сейчас расскажу, если хочешь.

Филипп зацепился ногой за камень на дне и едва не упал. Но выстоял и воскликнул:

— Только не суди слишком строго! И, ради всего святого, не обращай внимания на отдельные несоответствия, может быть, даже противоречия, ну и на то, что обычно бывает, когда излагаешь впервые.

— Не буду обращать… А ты смотри себе под ноги, — ласково предупредил Иуда.

— Две вещи надо сказать с самого начала, — в возбуждении произнес Филипп и остановился посреди потока. — Истинное восхождение началось с того самого дня, когда мы выступили из Ефраима и направились в Иерусалим. А до этого целых два года только шла подготовка. Это — первое. А второе — это то, что я уже давно пытаюсь объяснить Толмиду, но он не понимает… Да, мир, в котором мы живем, уродлив. Но в нем как бы посеяны зернышки первозданной Красоты. Он темен, но в призрачной этой мгле, в самых сгустках мрака, иногда таятся лучики и даже пучки небесного Света. Мир зол, если смотреть на него в целом и издали. Но если начать внимательно рассматривать, то зоркий глаз обязательно обнаружит россыпи кирпичиков любви, добра и первоначального Блага. И если эти лучики питать и поддерживать, если на эти кирпичики опираться, как мы опираемся на гладкие и устойчивые камни, когда идем через реку, если эти зернышки взращивать…

— Давай дойдем до берега, и ты продолжишь. Вода еще холодная, — осторожно попросил Иуда.

— Ну да, конечно. — Филипп послушно продолжил путь через Кедрон и воскликнул: — Конечно, только избранные способны к Анабасису, то есть к Восхождению! Разумеется, избранных мало, ибо «много званных, но мало избранных», как сказал Учитель. И несколько раз повторил!.. Но с каждым днем — по мере возрастания Красоты, усиления Света, наступления Добра и Блага — этих избранных будет, я надеюсь, все больше и больше… Но что бы ни говорил Иаков, который, может быть, мудрейший из нас и которого я бесконечно уважаю… Знаешь, Иуда, мне все-таки кажется, что ближе всего к Восхождению подошли греки. Потому что греки самые чуткие и, стало быть, самые умные. Потому что иудеи слишком привязаны к своей Торе, а Тора сказала им только то, что могла сказать… Греки же еще со времен Фалеса и Пифагора услышали и задумались о Первоначалах Жизни…

Они, несколько отставшие от остальных апостолов и теснимые сзади «просто учениками», наконец перешли через Кедрон. Иуда разжал пальцы и уронил на землю кожаную подошву Филиппа, а после бережно уложил на траву свои дорогие сандалии и, аккуратно присев, заботливо стал обуваться. Филипп же стоял над ним и говорил:

— Ты помнишь, как я описывал Катабасис — первоначальное Нисхождение? До времени и до мира была Плерома, которая неразрывно заключала в себе Красоту, Свет, Благо и Истину. Затем Истина отделилась от других сущностных первоначал, а то, что до этого было Плеромой, вследствие этого отделения стало Царством Небесным. Затем Царство Небесное, утратив Благо, превратилось в Царство Божие, сохранив в себе только два первоначала — Свет и Красоту. Затем выделился первозданный Свет — и возникло Царство Человеческое. Наконец, первозданный человек разделен был на мужчину и женщину… Я кратко тебе напомнил об этом, ибо Анабасис, о котором сейчас пойдет речь, как мне представляется, должен явить нам те же ступени, те же стадии, те же, если угодно, эоны движения, но только в обратном направлении. Понятно? Можно идти дальше? — спросил Филипп, повернулся и пошел следом за другими апостолами, отдаляясь от Кедрона и восходя к Гефсимании.

Иуда, уже обутый, вопросительно глянул сперва в спину Филиппу, затем на оставленную им левую сандалию, а после, опять-таки кончиками пальцев, поднял истертую сандалию и стал догонять друга.

А тот говорил, говорил, глядя то в небо, то в землю, то на фиги и финиковые пальмы, росшие по сторонам дороги:

— Стало быть, первый этап Восхождения — от мира земного к Чертогу Брачному, о котором в последнее время так много говорит Учитель. Чертог Брачный — это Царство Красоты. А Красота вырастет в уродливом мире из маленьких горчичных зернышек и превратит безводную пустыню в цветущий сад. Уродство исчезнет, вернее, благодаря тем же самым изначальным зернышкам прорастет в прекрасное и Красотой распустится, напоив воздух ароматами и благоуханием… Брачный Чертог — это воистину Царство Человеческое, царство первозданного Адама, в котором не было мучительного деления на мужчину и женщину, на одиноких и половинчатых людей, мечтающих о соединении, но не знающих, как это соединение осуществить… «И будут едина плоть!» Это наконец совершится, и люди навеки перестанут страдать… Красота прежде всего утвердится, потому что из всех первоначал и первооснов она — самая стойкая и несокрушимая и лучше других сохранилась, несмотря на падения и разделения. И греки это давно поняли…

— Ой! — вскричал вдруг Филипп, и лицо его исказилось от боли. — На какой-то шип наступил. Или на острый камень… Больно… Я, кажется, потерял одну из сандалий.

— Да вот она. Ты забыл ее на том берегу. А я подобрал и несу за тобой, — сказал Иуда, разжал пальцы, и снова кожаная подошва упала на землю.

Филипп благодарно и виновато улыбнулся, ступней подцепил сандалию и, не потрудившись закрепить ее на ноге, отправился дальше, вернее, сначала заговорил, а потом отправился.

— Второй этап Восхождения — от Брачного Чертога к Царству Божию, — говорил Филипп. — Тут Красота должна соединиться со Светом, слиться с ним воедино в двуликую первооснову, которую Учитель именует Царством Божиим. Красота изначально тяготеет к Свету, она в нем нуждается, ибо истинная Красота без Света не видна. Она лишь угадывается чутким сердцем и предполагается мыслящим разумом, но видеть ее наши ми телесными очами мы не в состоянии, пока она истинным Светом не проникнута и не подсвечена изнутри, из глубины нашей прозревающей души… Тут, кстати, надо сказать, что по мере приближения к Царству Божию постепенно убывает материальность и, если угодно, телесность окружающего нас мира, а всё вокруг — и мы сами в первую очередь! — становится всё бо лее душевным, психическим, как говорят философы. Мировая Душа берет верх над Всемирным Телом, твердый и грубый Космос преобразуется в мягкую и светлую Психею… Мир светится, освобождаясь от телесных оков, от материальных препятствий, становясь всё более ангельским, всё более чувственным и мысленным…

Говоря это, Филипп едва не наткнулся на Фому и Иоанна, которые внезапно остановились.

Апостолы уже вступили в Гефсиманию, до которой от Каменного брода было рукой подать, и возле одного из садов остановились. Иисус прошел в глубь сада. За ним последовали Петр и двое учеников-охранников. Зилот же остановился в воротах и, подняв вверх руку, то ли по желанию Иисуса, то ли по велению Петра, запретил остальным следовать за Учителем.

Апостолы стали ждать возле ворот, а подходящие «просто ученики» распределялись вдоль каменной стены слева и справа от апостолов.

Филипп увлек Иуду еще дальше от ворот на север, в сторону Иерихонской дороги, и торопливо продолжил, словно боялся, что тот воспользуется остановкой и найдет предлог, чтобы отказаться его слушать:

— Третий этап — восхождение к тому, что Учитель называет Царством Небесным. Это то Царство, которое существовало еще до Сотворения мира, потому что, напомню, Свет отделился от Красоты уже к концу Первого дня творения. Тут Светлая Красота, или Прекрасный Свет, эта двуликая первооснова, это единое целое, начинает стремиться к Благу. И тогда возникает триединая первооснова жизни — Красота — Свет — Благо, главным свойством которой является уже не телесность и даже не психичность, а духовность — состояние намного более возвышенное, чем ангельское естество. Трехликий Элохим является в Царстве Небесном духовному оку человека. То есть единое божество, которое в Чертоге Брачном мы представляли себе как человекоподобного Саваофа, в Царстве Божьем сердечно ощущали как двуликого Иегову, в Царстве Небесном постигается нами… Ты слушаешь меня?! — вдруг обиженно воскликнул Филипп.

— Слушаю. Очень внимательно, — ласково, но несколько рассеянно ответил Иуда, пристально глядя в сторону ворот Гефсиманского сада.

— Нет, не слушаешь, — тихо произнес Филипп и виновато улыбнулся: — Я тебе наскучил своей теорией.

— Нет, очень интересная теория, — ответил Иуда, по-прежнему глядя в сторону ворот. — И настолько стройная и логичная, что я готов слово в слово повторить всё, что ты мне только что рассказал…Ты, правда, никогда не рассказывал мне о Катабасисе и разделении первооснов. Тут ты меня с кем-то перепутал: наверное, с Фаддеем или с Толмидом… Но мне это абсолютно не мешает, раз Восхождение движется по тем же ступеням, что и Нисхождение. И, стало быть, за Царством Небесным следует еще одна и заключительная стадия — Плерома. Не так ли? И эта Плерома, в которой, насколько я понял, должны слиться все четыре мировые первоосновы — Красота, Свет, Добро и Знание, — эта твоя Плерома чем-то походит на Покой нашего друга Толмида.

— Ни в коем случае! — тут же возбужденно воскликнул Филипп. — Толмидов Покой — бесчувственная Пустота и кромешное Небытие! Плерома же — прямая противоположность: полнота бытия, конечное и совершеннейшее слияние первооснов, прекраснейшее сопряжение тела, души, духа и разума!

— А боги там будут, в твоей Плероме? — спросил Иуда.

— Боги?! Ты что, за язычника меня принимаешь? Я ведь только что пытался объяснить тебе, что Единого Бога мы на разных этапах движения, на разных ступенях…

— Прости. Я неправильно задал вопрос. Я хотел спросить: Плерома — это и есть Истинный Бог и высочайшее постижение Его человеческим разумом?

— Плерома выше, чем Бог. Плерома в Божестве не нуждается… Но нам, человекам, в том состоянии, в котором мы сейчас пребываем, этого никогда не постичь. А потому правильнее и безопаснее будет сказать, как ты сейчас выразился. Да, Плерома — это Истинный Бог и величайшее из имен Божиих.

Тут только Иуда оторвал взгляд от ворот сада, глянул на Филиппа своими пронзительно-зелеными глазами и, улыбнувшись одними краешками губ, ни единой морщинки на лице не допустив, даже складочки вокруг глаз не дозволив, спросил:

— А нам-то что от этой теории, от твоего Восхождения?

Филипп растерялся и выпучил глаза.

— Я что-то опять не так спросил? — Теперь Иуда раз решил чуть прищуриться своим векам.

Филипп затряс головой, словно только таким образом можно было вернуть на место его выпученные глаза.

— Мы-то что должны делать, чтобы соответствовать этому всемирному Восхождению, чтобы не отстать от него? — На румяных щеках Иуды появились теперь три веселые морщинки. Полнокровная улыбка наконец состоялась.

Филипп перестал трясти головой, втянул голову в плечи, выставил вперед живот, закрыл глаза, а потом снова открыл их, еще более выпученные, и радостно объявил:

— Сперва надо прозреть. Прозрение — первое, что предстоит человеку, грядущему в Чертог Брачный. Прозревая, он видит Красоту и начинает любить ее. Любовь к Красоте — первый вид любви. Влюбившись таким образом, человек сначала начинает обращать внимание только на красивые вещи, прекрасные явления, красивые поступки. Насытившись этой внешней красотой, идущий в Чертог постепенно начинает замечать красоту в том, что до этого не казалось ему прекрасным, начинает видеть внутренне привлекательное и потаенно прекрасное. Вот я, например, совершенный урод с виду. Но если ко мне приглядеться… Ты не читал Платона? У него в «Пире» это великолепно описано: «рождение в прекрасном», «восхождение к Красоте»… Как внутри каждого человека, даже самого уродливого из уродов, вроде меня, таится нечто безусловно красивое и первоначально прекрасное, так и во внешнем мире, в других людях можно и нужно обнаруживать подлинную красоту и этой красотой насыщаться, вдохновляться, развивая ее в себе. Для этого надо понять и почувствовать, что тело твое — лишь часть целого, которая жадно и тщетно стремится отыскать другую свою телесную половину. И, как правило, женщина ищет мужчину, а мужчина — женщину. И все ищут тело, и ищут его, другое тело, вне себя, как будто собственного тела недостаточно. Как будто Первозданный Человек не был целостен и счастлив, пока не раздвоили его и не сотворили из него женщину, с которой все беды начались на свете!

Филипп замолчал. А Иуда, с догадливым любопытством на него глядя, решился возразить:

— Послушай, но ведь сказано в Писании: «…не хорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника, соответствующего ему…»

— Ну и чем Ева ему соответствовала?! — возмутился Филипп. — Адам говорил с Богом — Ева слушала змия. Адам нарекал животных и все жизни вокруг него — Ева нарекла грех и обман… Страдание и истинное одиночество испытал человек, когда расчленили его на части, на Адама и Еву, и выгнали из Эдема.

— Интересно у тебя получается, — заметил Иуда.

— В себе самом надо искать свою половину, — объявил Филипп. — Тогда вернешься к Первозданному Человеку. Исчезнет тогда раздвоенность, достигнешь единства. Явится тебе истинная Красота, облечешься в прекрасное тело, «родишься свыше», как говорит Учитель, и впервые услышишь слова Бога, зовущего тебя из Чертога Брачного.

Иуда деликатно склонил голову и едва заметно пожал плечами.

Мимо них в сторону Иерихонской дороги сначала прошли двое учеников-охранников. За ними — Иисус, незадолго до того вышедший из сада. За Ним — Зилот, Малый и Петр, Иаков, Матфей и Андрей, Фаддей и Толмид, Иоанн и Фома.

Филипп и Иуда пошли следом.

— А чтобы из Чертога Брачного попасть в Царство Божие, что нужно делать? — спросил Иуда, потому что Филипп так призывно на него смотрел, что бестактно было бы не спросить.

— Чтобы достичь Царства Божия, одной Красоты мало, — тотчас благодарно заговорил Филипп. — Надо стать Сыном Света, то есть получить просветление. Тут новый тип любви — любовь к Свету, к которому ты хочешь приобщиться. И эта вторая любовь сопрягается с первой, которой ты уже весь проникнут, — любовью к Красоте… Вот тут-то и надо зажечь светильники, о которых говорил Учитель, описывая дев, идущих навстречу Жениху. Чтобы собственным человеческим светом приветствовать и привлекать к себе Свет божественный. Свет этот призван осветить нас изнутри, проникнув в самые темные закоулки нашей души, куда даже робким лучикам до этого не было доступа…

Филипп шумно и тяжело вздохнул, будто запыхавшись, хотя шли они медленно.

— Тут тоже несколько требований, которые необходимо выполнить, — взволнованно продолжал Филипп. — Прежде всего от тела своего надо отказаться. Вернее, освободиться. Ведь смертно оно и прах земной, который в землю вернется. Когда в человеке телесное преобладает и господствует, по смерти такой человек разлагается вместе с телом, потому что душа его телом охвачена, скована и загрязнена, — нет для него бессмертия, будущей жизни нет, а нынешняя жизнь мучительна… Тут прав Толмид, говоря о желаниях и страданиях тела… Когда душа моя зависела от тела, я сильно страдал от своего уродства, от своих желаний. Но теперь, увидев истинную Красоту, к радостному Свету повернувшись лицом… Даже ты, Иуда, который внешне так поразительно и совершенно красив, не то чтобы страдаешь, но вижу, что твоя телесная красота тебя смущает и раздражает. Ведь ты понимаешь, что душою ты намного прекраснее, а люди слишком много внимания на внешность твою обращают, — вдруг объявил Филипп, остановившись и обернувшись к собеседнику.

Иуда, однако, продолжил путь, не реагируя на последнее замечание. В два резвых и шумных скачка догнав его, Филипп заговорил опять:

— Во всяком теле, даже самом уродливом и греховном, всегда таятся остатки души. И эти остатки, освобождаясь от тела, надо заботливо и бережно извлекать, соединять и согревать как драгоценное растение. Исполнившись Красотой и стремясь к Свету, надо взращивать в себе душу. Ее надо очищать от грязи, которая налипла на нее за долгие годы телесного плена. Ее надо освещать, потому что у большинства людей, даже у самых красивых и праведных, души темные. А первозданные души светились божественным Светом, и каждая душа этот лучик в себе сокровенно таит. И особенно ревностно, трепетно и радостно надо освещать самые укромные и потаенные закоулки нашей души, ибо в них покоятся зернышки и сгустки бессмертного нашего духа.

— Красиво излагаешь. И чем непонятнее, тем красивее, — не выдержал и сказал Иуда.

— И вот, освобожденная и освещенная душа, — увлеченно продолжал Филипп, — получает сообщение с Мировой Душой, которая всегда пребывала в Царстве Божьем. С помощью этой Мировой Души, с помощью Света и Красоты, которыми она проникнута и которые излучает, душа человека начинает припоминать то, что когда-то знала, а потом забыла. И в этих постепенных припоминаниях как бы возрождается тот Образ Божий, по которому сотворен был Первозданный Человек. То есть второй этап — это освобождение от тела, взращивание и просветление души и второе самопознание как припоминание Образа Божьего.

Филипп замолчал, переводя дух. А Иуда спросил почти без иронии, учтиво и деликатно:

— Ну и кто из нас преодолел эту вторую стадию и достиг Царства Божьего? Помимо тебя, кто еще?

— Я — нет, не достиг еще! — воскликнул Филипп. — Я только вышел из Чертога Брачного и радостно устремился к Свету… Кто уже достиг? Думаю, Петр, Иаков и Иоанн добрались и пошли дальше…

— Иаков? Но он ведь такой мрачный. Разве может мрачный человек видеть Красоту?.. По твоей теории, он и первого этапа не преодолел.

Филипп укоризненно посмотрел на Иуду и даже погрозил пальцем.

— Помнишь, в Кесарии Филипповой, когда Учитель взял их с собой на гору? — возразил Филипп. — Когда они потом спустились с Ермона, лицо Иакова так же прекрасно светилось, как у Петра и Иоанна. Он уже тогда сподобился стать Сыном Света. А то, что он так страдает за бедных и больных, за грешников и мытарей, — это совсем иное означает.

— Что означает?

— Новый и третий тип любви — любви к Благу! — радостно воскликнул Филипп. — Вернее, до Блага еще далеко. Поэтому человек, вышедший из Царства Божьего и устремленный в Царство Небесное, сперва сострадает тем, кто обделен Красотой и совершенно лишен Света. Потом начинает любить Добро и не сострадать, а сорадоваться. Затем начинает любить собственно Любовь, которая на высших ступенях сольется…

— Как это: любить Любовь? — перебил Иуда.

— Очень просто. Как в первом этапе мы перед Брачным Чертогом начинали любить Красоту не потому что она доставляла нам удовольствие и наслаждение, а ради нее самой. Как в следующем этапе мы учились любить Свет ради Света, а не потому что с ним нам легко ходить и не спотыкаться… Так точно и Любовь надо любить саму по себе, потому что выше ее только Истина. Потому что в тварном мире, который мы стремимся покинуть — нет, не сейчас, а в третьем круге Восхождения, — нет выше, прекраснее и светоноснее силы…

— Что такое эта Любовь, ты мне можешь сказать? — снова перебил Иуда.

— Разве я не говорю? — отвечал Филипп. — Разве ты не видел и не чувствовал ту силу, с которой Учитель исцеляет больных, прикасается к их глазам, к их телу, к их душам?

— Я спрашиваю: что такое любить Любовь?

— А я отвечаю: это возвышать себя и других людей, которых ты уже не можешь не любить, потому что саму Любовь любишь и к Благу стремишься. Званых делать избранными. Убогих — совершенными. Несчастных — блаженными.

— Похоже, это только слова, — сказал Иуда, и в его голосе впервые промелькнуло раздражение.

— А что еще может быть в теории?! — прямо-таки в восторге воскликнул Филипп. — Конечно, слова! Три ключевых слова, вернее, три требования и понятия! Во-первых, отказаться от души, которая тоже смертна и без тела немыслима, поскольку с телом была создана. И как она, созданная с телом, может совершенно от него освободиться?.. Помнишь, Учитель говорил: «Кто душу свою потеряет, тот дух свой спасет»?

— Разве Он так говорил?

— Потому что единственно бессмертное в нас — это наш дух, то самое «дыхание жизни», которое Господь вдунул в Адама, в ту персть земную, из которой он сотворил его, — не слыша вопроса, словно в лихорадке говорил Филипп. — Но прежде чем мы освободимся от нашей души, прежде чем потеряем и принесем в жертву, в ней надо отыскать зернышки духа, очистить от тварного и личного, взрастить их, орошая Любовью и питая «хлебом жизни», то есть Словом Божьим! Потому что в бессмертной своей сердцевине человек есть дух и дыхание Божие! Нет для него смерти, если исступленно постиг он свое Божье Подобие!

— Что значит «исступленно постиг»?

— Понимаешь, на этой, духовной, стадии Восхождения слова действительно теряют значение. Словами не объяснишь и тем более не постигнешь. Мы мыслим и говорим в душе. Но в духе… Тут иное. Тут знание совершенно от слов и от мыслей очищено, и лишь исступление — «вдохновение», как греки это называют, — ведет нас в Царство Небесное и делает Сыновьями Блага, Сынами Божьими.

— А дальше? — спросил Иуда.

— Дальше, — вздрагивая от волнения, Филипп перешел на шепот, — дальше четвертый и последний тип любви — любовь к Истине. В духе как бы из почек любви распускаются цветы Знания. Знание ведет к Богу. Ум, очищенный Знанием, стремится к Единому, в котором Красота, Свет, Благо и Истина — одно и то же… Помнишь, на празднике Кущей Учитель обещал нам: «Познаете Истину, и Истина сделает вас свободными»?.. Дальше — свобода и высшая полнота жизни!

— То есть Плерома?

— Да, греки называют это высшее состояние Плеромой.

— И если я правильно понял, на каждом этапе Восхождения мы должны от чего-то отказываться, что-то приносить в жертву: сначала тело, затем душу, потом дух и наконец Бога? — заинтересованно произнес Иуда.

— Да, жертвуем. Но взамен получаем свободу и радость, всё большую полноту и истинное блаженство.

— А Бога когда в жертву приносим, что за Него получаем?

— Бога? В жертву? — расслышал наконец Филипп.

Они добрались до Иерихонской дороги и, повернув направо, стали восходить к Виффагии и Вифании.

И так получилось, что Фома примкнул к Толмиду и Фаддею, а рядом с Филиппом и Иудой шел теперь Иоанн: Иуда шагал по левой стороне дороги, Филипп оказался в центре, а справа тихо и незаметно ступал Иоанн.

— Мы Богом не жертвуем. Бог сам проистек из Плеромы. К Плероме и возвратится. И мы — вместе с Ним, если дойдем до конца пути и будем избраны, — после непродолжительного раздумья ответил Филипп. — Посланник, Он и нас уже отправил в посольство. Помазанник, Он и нас помазал на царство. Сын Божий, Он и нам обещает сыновство Господне… Однажды, кажется на Кущах, Он сказал: «Я и Отец — одно». И кто этот Отец — Бог или человек, — не важно. Ведь, будучи зваными и избранными, следуя путем Истины, мы рано или поздно сами превратимся в богов, «обожимся», как говорят греки.

— А как ты объяснишь слова Иисуса, которые Он уже несколько раз повторил? — спросил Иуда.

— Какие слова?

— О том, что скоро Он будет предан, Его будут судить, подвергнут мучениям и смерти, а в третий день Он воскреснет…

— Ну, это несложно, — тут же откликнулся Филипп. — Хотя некоторое время я сам ломал голову… Видишь ли, Иуда, Учитель, который вступил в общение с Мировой Душой и, наверное, беседовал с Господом Богом, не может уже говорить обычными словами, а мыслит духовными символами, изъясняется образами, произносит таинственные имена. Каждое Его слово — иносказание. И только так Его следует слушать и понимать… «Предан буду» — думаю, Он хочет сказать нам о своем повторном Восхождении, которое вот-вот предстоит Ему. «Судим буду» — полагаю, что Истина в Нем осудит сперва тело, затем душу, потом дух, который при вступлении в Царство Небесное, по Его же словам, непременно должен быть нищим. «Мучения», о которых Он говорит… Для всякого человека, наверное, грустно и тяжко расставаться с тем, к чему он привык, что, как ему казалось, составляло его естество, его личность. «Смерть» — Он, безусловно, умрет для обыденной жизни и для тварного мира. «В третий день воскресну» — тут вся моя теория провозглашена и даже три этапа Восхождения обозначены: в первый день — движение к Чертогу Брачному, второй день — к Царству Божию, третий день…

Филипп не докончил: глядя на Иуду, он сперва вздрогнул, вроде бы без всякой на то причины, потом в растерянности уставился прямо перед собой и лишь затем испуганно повернулся к шедшему справа от него Иоанну.

Оказалось, что Иоанн уже давно смотрел на Филиппа. Тем самым своим взглядом, который почти невозможно описать. Потому что обычные люди так не смотрят. Он очень тяжело смотрел, но в тяжести этой, если ей подчиниться, почти тут же открывались простор и свобода. Он смотрел, как ребенок, но этот ребенок как будто слышал, видел и знал то, что ни единой душе ведомо не было. Он в душу заглядывал, в самую ее сердцевину, властно и ласково, умело и невинно. И горько было от этого, больно и радостно, униженно и благодарно, долгожданно и почти торжественно.

Так он теперь смотрел на Филиппа. И видно было, что Филипп хочет что-то сказать, но молчит, хочет опустить глаза, но не смеет, хочет остановиться, но продолжает идти по дороге.

— Три года за Ним ходим, но каждый идет в свою сторону, — заговорил Иоанн совершенно обычным голосом, грустно и буднично. — Слушаем и не слышим. И чем больше Он нам рассказывает, тем меньше мы понимаем. И говорим, говорим, объясняя друг другу то, что не поняли, чтобы еще сильнее друг друга запутать. И каждый уверен в своей правоте.

— Что я не так сказал? — тихо спросил Филипп. И видно было, что очень не хотелось ему спрашивать, но взглядом своим Иоанн велел ему так спросить, и Филипп спросил.

И юноша-взрослый, старец-ребенок продолжил монотонно:

— Что не понимаем — понятно. Что не слышим — не страшно. Пугает уверенность.

И снова ласково-властным взглядом Иоанн велел Филиппу спросить, но тот, выпучив глаза и набычившись, устоял, приказа не выполнил и на этот раз промолчал. И тогда спросил Иоанн:

— Зачем ты всё это придумал и рассказываешь? Филипп молчал.

— Неужели эти выдуманные теории тебе дороже той живой и прекрасной Тайны, рядом с которой ты живешь и которую даже не чувствуешь?

Филипп молчал.

— Бедный Филипп, — сказал Иоанн. — Как больно и одиноко тебе жить на свете, раз ты придумал это свое восхождение, какую-то красоту и любовь, которую у тебя отняли… Неужели так жестоко и так глубоко тебя ранили?

Филипп перестал идти и остановился. Иоанн тоже остановился.

Иуда продолжал путь, как будто не слышал никакого разговора.


Глава двадцать третья ВОСХОЖДЕНИЕ, ИЛИ АНАБАСИС | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Одиннадцатый час дня