home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Седьмой час дня

— Какое странное небо. Мутное. И солнце словно в пыли… Такое редко бывает весной, — сказал Иоиль, глава школы великого Гиллеля.

— Учитель, позволь мне теперь сказать и объяснить тебе, — попросил Ариэль.

— Нет. Не позволю, — ответил Иоиль. Они сидели в беседке.

— Еще раз напомню тебе о нашей стратегии, которую ты, похоже, недостаточно четко себе уяснил, — наставительно заговорил Иоиль. — Партия ныне ослаблена, потому что в ней существуют две школы. И эти школы, преследуя в общем-то единую цель, в частностях непрестанно спорят друг с другом, как мне кажется, часто лишь для того, чтобы поспорить и доказать свою правоверность, свое православие и свою особую приверженность заветам старцев. Нашими разногласиями, естественно, пользуются враги партии: открытые и тайные язычники, разного рода ренегаты, вроде саддукеев и иродиан, а также раскольники, называющие себя фарисеями, но, по сути, свернувшие с пути истинного, поправшие великие принципы, предавшие интересы партии и фактически действующие против обеих школ.

Они сидели в беседке, устланной мягкими и пышными сирийскими коврами. Вернее, Иоиль возлежал, опершись локтем на пеструю египетскую подушку, а напротив него, поджав под себя ноги, сидел Ариэль.

— Такое больше не может продолжаться, — назидательно продолжал Иоиль, главный учитель. — Надо идти на сотрудничество. Надо везде, где это возможно, вступать в диалог с шаммаистами и с помощью конструктивного диалога стараться смягчить их жесткую позицию. Заставить их видоизменить или вовсе отказаться от тех многочисленных правил и предписаний, которые народ никогда соблюдать не будет. Потому что их просто невозможно все соблюсти. А нашим врагам эти мелочные и дикие правила дают дополнительный повод для нападок на всё фарисейство: не только на школу Шаммая, но и на нас — последователей великого и мудрого аввы Гиллеля! И делать это надо не спеша, осторожно, постепенно, аргументированно, деликатно и с хитрецой, ибо большинство шаммаистов — люди твердолобые и жестоковыйные. Ты видел, как ласков я был с Левием, как всячески ему поддакивал, подыгрывал, подчеркивал, что мнение его для меня крайне ценно, что я крайне дорожу нашими доверительными отношениями? Ты обратил внимание?

— Конечно же, учитель. Признаюсь тебе…

— Помолчи! Сейчас я говорю, — прервал Ариэля Иоиль.

Беседка, в которой они расположились, находилась на крыше дома Иоиля. Крыша была широкой и плоской. Между балок росла трава, так ровно и густо, словно специально была там посеяна. В кадках, расставленных по всей крыше, произрастали деревья — карликовые. И было каждого дерева по одному: лавр и кипарис, фига и лимон, сосенка и дубок, гранат и оливка — ни один вид не повторялся. По краю же крыши были сооружены цветочные грядки, и в них пока расцвели только маки.

— Ты спросишь, не опасно ли с ними заигрывать? — разъяснял Иоиль, любитель долгих и многократных рассуждений. — Ты спросишь, не повредит ли школе Гиллеля такое объединение сил и сближение позиций? Отвечу: ничуть не повредит, а только на пользу пойдет и нам, и всей партии. Во-первых, силы фарисейства тем самым укрепятся. Во-вторых, возрастет влияние на народ. В-третьих — и это самое главное! — мы постепенно подчиним себе шаммаистов, смягчим их и подомнем под себя. Ведь школа Гиллеля благодаря дальновидности, гибкости и мягкости нашего великого учителя с каждым годом пользуется все большим авторитетом у народа, а школа Шаммая из-за ее ослиного упрямства и догматической косности, напротив, стремительно теряет популярность в широких народных массах. Им, видишь ли, безразлично, идет за ними народ или не идет; дескать, не важно, сколько фарисеев, мало или много, а важно, чтобы все они были ревностными и истинными; так якобы от начала повелось, и партия была создана для немногих и праведных… Ну так это когда было! Тогда действительно слишком мало было преданных ревнителей Закона и искренних иудеев. Тогда невозможна и не нужна была массовость. Но, слава Господу, времена с тех пор изменились. И чтобы достигнуть цели, чтобы воистину стать руководящей и направляющей силой избранного народа Божия… Ты меня слышишь? Ты что все время молчишь?! — вдруг спросил Иоиль.

— Я тебя очень внимательно слушаю, учитель, — от ветил Ариэль.

Широкий вид открывался из беседки, в которой они сидели: к югу, в обрыве, шумел и пылился Нижний город, к западу сверкал и искрился Змеиный пруд, на севере в солнечном мареве замерли, чуть оплыли и словно дышали оба дворца, Великого Ирода и Асмонеев, а далее — Храм и совсем вдалеке, будто призрак, — Башня Антония.

— И мы, как ты помнишь, решили, — продолжил Иоиль, — в качестве первого шага к сближению выбрать какого-нибудь общего для двух школ противника и совместными усилиями его устранить. Общий враг — хороший путь к объединению… Самой подходящей кандидатурой был признан Иисус Галилеянин. Во-первых, фигура в общем-то незначительная, с которой всегда удобно начинать. Во-вторых, пришлая личность, не из Города. В-третьих, субъект крамольный и дерзкий. И главное: этот Назарей так ловко настроил против себя наших новых друзей — шаммаистов, так больно и глубоко засел у них в печенках, что они почти на всё готовы, чтобы свести с ним счеты. И без нашей помощи не удалось им расправиться с ним! И никогда не удастся, ибо ни в синедрионе, ни у Антипы, ни в префектуре у шаммаистов давно уже нет ни влияния, ни опоры… Короче, мы предоставляем им практическое содействие, а они за это вынуждены за столом переговоров обсуждать с нами некоторые важные теоретические вопросы и если не принимать, то выслушивать наши мнения и наши трактовки Закона и Предания старцев. Пусть пока только слушают. Дай срок, мы их постепенно обломаем и заставим играть по нашим правилам! Никуда не денутся. Потому что следом за Назареем мы им еще более лакомое кушанье предложим… Но не будем торопить события.

— Ты, кстати, неплохо провел рабочую группу, этот наш первый эксперимент после долгого перерыва, — признал Иоиль. — Недурно, недурно. Под твоим идеологическим напором многие свои формулировки они вынуждены были смягчить. И после эдакой осады нам удалось выманить Левия из его цитадели и заставить этого бесчувственного истукана формулировать обвинение и разрабатывать план борьбы с Назареем и его приспешниками. Мне удалось убедить шаммаистов, что они намного более заинтересованы в устранении Назарея, чем мы, последователи Гиллеля. Для нас этот Иисус, собственно, не представляет особой опасности, но ради наших товарищей и друзей, ради единства партии мы, так и быть, задействуем все наши ресурсы, используем всё наше влияние во властных структурах. И Левий тут же клюнул. Ты обратил внимание? Ты видел, как у него загорелся глаз? Он у него редко горит, у этого живого покойника.

— Я видел, — сказал Ариэль.

— А что ты после этого выкинул?! — вдруг грозно воскликнул Иоиль, оттолкнулся локтем от подушки и выхватил из серебряной чаши горсть миндальных орехов, которые тут же закинул к себе в рот и с ожесточением стал пережевывать. Правый свой глаз он теперь совершенно закрыл, а левым гневно и тяжело уставился на Ариэля. А тот сидел перед ним, словно ученик и мальчишка, хотя мальчишке было уже за пятьдесят и был он благороден и статен. И одет был намного изысканнее, чем Иоиль, этот семидесятипятилетний старик, тоже еще крепкий орешек, однако увалень из дальней деревни или старательно рядящийся под эдакого деревенского увальня и крепыша старичину.

— Прости, учитель, — сказал Ариэль. — Можно мне объясниться? До нашего отчета я хотел переговорить с тобой. Но ты был в отъезде. А утром не смог меня принять, потому что у тебя уже сидел Левий Мегатавел. И я на свой страх и риск…

— Ты что предложил Левию?! — не слушая Ариэля, гневно спросил Иоиль и так насупил свой нос-айву, что эта айва покраснела, еще сильнее разделилась на дольки по бокам и по краям, так что уже не на айву стала похожа, а на перезрелую и треснувшую смокву. — Левий тут же решил, что мы еще больше заинтересованы в устранении Назарея, чем они, шаммаисты. И когда я вас выслал за дверь, заявил мне: «Раз вы так торопитесь с Назареем, давай поручим Ариэлю, чтоб он подготовил убийство. Конечно, мы — не разбойники и не сикарии, но, если кто-то из наших подчиненных возьмет на себя ответственность, я, Левий Мегатавел, не стану предварительно возражать и чинить препятствий, а после мы, разумеется, осудим и умоем руки…» И кто тебя за язык тянул?! Что за дурость?! Зачем тайно убивать того, кого можно публично и по закону осудить в назидание народу?!

— Прости, учитель. Повторяю: к сожалению, у меня не было возможности переговорить с тобой и объясниться, — отвечал Ариэль.

И странное дело: судя по лицу Ариэля и по всему его внешнему виду, он вовсе не был смущен упреками и замечаниями в свой адрес. А та задумчивая тоска и та одинокая обреченность, которые излучал он и ночью в доме Матфании, и утром во время партийного завтрака, теперь уже покинули его. Глаза Ариэля, серо-одинокие и тоскливо-глубокие, ныне светились каким-то уверенным и возрастающим светом, похожим на радость и облегчение. Чем больше ругал его Иоиль, тем радостнее светились Ариэлевы глаза, хотя видно было, что радость свою он старается сдерживать, но это ему плохо удается, и он как будто даже не хочет, чтобы ему это вполне удалось.

— О чем говорить?! — с тоской воскликнул Иоиль. — Мы уже обо всем с тобой переговорили.

— Не обо всем, — возразил Ариэль. — Пока ты отсутствовал, новые события произошли. И главное: я понял такое, о чем раньше только догадывался и потому не докладывал тебе, не делился с тобой своими мыслями и опасениями. Но сейчас вижу: обязательно надо сказать и предостеречь. Ибо только что слышал от тебя: «незначительная фигура», «пришлый человек», «не представляет для нас особой опасности».

— Я это Левию говорил, не тебе! Ты даже это перестал понимать?! — Иоиль с такой досадой выхватил из чаши горсть орехов, что половина их выскользнула у него из пальцев и рассыпалась на ковер.

— Да, Левию. Но мне показалось, что не только ему, что себя ты тоже пытаешься убедить и, похоже, уже убедил.

— Ничего не понимаю! — Учитель Иоиль открыл правый глаз и рот свой кривой выпрямил, что, видимо, означало у него искреннее удивление.

— Так я и пытаюсь объяснить! — вдруг пылко воскликнул Ариэль. — Мне надо, чтобы ты не торопил меня и внимательно выслушал. И если я неправ, ты меня поправишь и наставишь. И все твои указания, все твои просьбы отныне я буду исполнять, как Заповеди Моисея. Дай только сперва высказаться и предупредить!

Некоторое время — и довольно долгое — Иоиль прилежно изучал лицо своего ученика, и даже на руки его холеные внимательно посмотрел, а после прищурил правый глаз, снова скривил рот, сунул в него орехи и, громко их пережевывая белыми и крепкими зубами, с набитым ртом произнес:

— Ну ладно, валяй предупреждай. Слушаю тебя.

— Сотрудничество и единство — замечательно! — торопливо начал Ариэль, словно боялся, что время у него ограничено и его в любой момент могут прервать. — Но это лишь часть дела. Главное, как ты учил меня, это ждать Мессию и верить в него. В этом-то и есть основной смысл фарисейства. И отними у нас этот смысл, лиши нас этого ожидания, и тут же возникает вопрос: зачем мы тогда существуем на свете и чем, в сущности, отличаемся от первосвященников и саддукеев? Лишь тем только, что от внешней власти отказываемся?

Пристально глядя на Ариэля, Иоиль молчал и хрустел миндальными орехами.

— Стало быть, надо ревностно и трепетно ждать прихода Мессии, верить, что он придет и эту грешную землю, за двадцать сребреников проданную саддукеями в рабство языческое, обратит в Землю обетованную, в которой мы будем праведны и равны перед Господом, счастливыми и всемогущими станем, господствуя над другими народами, руководя ими, предписывая им истинный путь к Закону и Правде. И ждать это надо чутко, уверенно, ежедневно и даже ежечасно, ибо время мессианское в любой момент может прийти и, кажется, наступило уже, хотя почти все это не видят, а многие уже и ждать перестали.

Иоиль еще взял орехов и положил себе в рот. А пятидесятилетний ученик его продолжал:

— Мы слепы и глухи в своем неверии. А по всему Востоку уже распространилось ожидание. И вот, в Азии и в Киликии, в Египте и даже в Сирии говорят, что в самом скором времени у нас, в Иудее, восстанет великий царь, который будет господствовать над миром именем Бога Единого и во славе Всемогущего Господа… Язычники чувствуют и свидетельствуют, обрати внимание!

— Ты это ожидание, по-моему, преувеличиваешь, — спокойно заметил Иоиль.

— А книги, самые недавние, о чем говорят? — невозмутимо продолжал Ариэль. — Вон, например, у Варуха: «И честь будет обращена в стыд, и сила будет унижена до презрения, и честность будет изведена, и красота превратится в уродство, и зависть воспылает в тех, кто и не помышлял о себе, и злоба вспыхнет во многих, чтобы многим вред причинить…» Разве не про нас сказано? А помнишь, у Ездры: «Смятение народов, волнения людей, замешательство вождей, беспокойство князей…»?

— Ну, только книги мне не надо цитировать, — насмешливо попросил Иоиль. — Я их как-нибудь без тебя читал и наслышан.

С болью посмотрел Ариэль на Иоиля и с жаром воскликнул:

— Прости, учитель, но ты учил меня, что сам по себе Мессия никогда не придет, что приход его надо готовить! Надо молиться и просить у Господа, чтобы он послал нам Сына Человеческого. А часто ли мы просим об этом?.. Надо, как ты повторял вслед за Исайей, «прямыми сделать пути его», то есть через искреннее раскаяние и возвращение к праведной вере отцов наших удалить препятствия, которые мешают Мессии и отдаляют его приход. А много ли ты знаешь раскаявшихся и праведных даже среди нас, фарисеев?.. Как ты учил: надо как можно больше народа привлечь к себе, очистить его, облачить в светлые одежды веры, препоясать ревностью и усердием, тогда Мессия придет, может быть, без всяких знамений, чтобы избавить народ свой от векового унижения, рог спасения воздвигнуть и славой своей увенчать!

— Всё правильно вроде говоришь, — сказал Иоиль и шумно заглотнул пережеванные орехи. — Но к чему сейчас эта проповедь?

— К тому, что Иоанн, сын Захарии, то же самое говорил. Но мы только говорим. А он стал делать, — тихо ответил Ариэль.

— Кто такой?

— Иоанн, которого они называют Крестителем, которого Ирод Антипа умертвил.

— И что, по-твоему, этот Иоанн сделал? — Иоиль теперь и левый свой глаз прищурил.

— Молился. Заставил людей раскаяться. Очистил их в Иордане. Много народа собрал и, как утверждают, указал на Иисуса Галилеянина.

— Не понимаю, — сердито сказал Иоиль. — Ты, который этим Иисусом по нашему поручению специально занимался и поначалу большие надежды на него возлагал, считая, что проповеди его против священников и прочих саддукеев направлены… Мы поддержали тебя, направили к нему Никодима и приставили двух наших людей, Фамаха и этого, как его?..

— Ингала, — подсказал Ариэль.

— Бог с ним, с Ингалом, — поморщился Иоиль. — Когда с саддукеев Назарей перекинулся на шаммаистов, мы еще более заинтересовались. Пусть им как следует достанется за их мелочность, их показуху… «Лицемеры»? Конечно же лицемеры, «Прелюбодеи»? С Законом они точно прелюбодействуют, как девку последнюю коряча и принуждая… Господи, прости мне это сравнение!.. «Гробы скрытые», «слепые вожди слепых»? Да одного взгляда на Левия достаточно, чтоб согласиться: ну, точно — безглазый, живой покойник!.. Боже, прости окаянному, что эдак я про праведного и мудрейшего товарища моего по партии…

Иоиль, похоже, развеселился и еще оживленнее продолжал:

— Но когда твой Иисус и на нас, последователей Гиллеля, стал тявкать и скалить зубы… Я помню, как ты тут вот, на этой крыше, сидел и докладывал. Каждое слово твое помню. Ты говорил: «Нам он никак не может пригодиться, потому что ругает нас, на праведного пророка и тем более на Мессию никак не похож, от всей партии отвращает народ и, стало быть, представляет для нас опасность…» Я логики твоей не понимаю, — уже без всякого оживления, прежним сердитым тоном заключил Иоиль.

— Я не знал, что он так опасен! — воскликнул вдруг Ариэль, и серые его глаза светились одновременно страхом и радостью. — Чудеса его возрастают. Вот и недавно воскресил четырехдневного Лазаря из Вифании… Такого чуда никто до него не делал, и многие чудеса пророков меркнут по сравнению с этим великим и божественным чудом! И в народе уже поползли слухи, что, дескать, когда Иисус появился на свет, какая-то особая таинственная звезда сияла на небе и свидетельствовала о его рождении. Звезда и скипетр из видения Валаама! Сын человеческий, подобный Моисею, которому они во всем должны подчиниться и только его слушать и слушаться!

— Манны не было, — спокойным и как бы безразличным тоном возразил Иоиль. — Моисей ежедневно насыщал толпы, сводя на них манну небесную. Назарей такого пока не делал.

— Делал, — тихо сказал Ариэль и дальше перешел почти на шепот: — Он дважды накормил огромные толпы. Один раз их было четыре тысячи, другой раз — пять тысяч, не считая женщин и детей. Причем хлеба у него имелось всего несколько лепешек, а рыбок — две или три. Но тысячи людей накормил и насытил, а после много коробов пищей набили и несколько дней доедали остатки…

— Повторяю: манна Моисеева с небес была, — возразил Иоиль. — А хлеб и рыбки… Да, может быть, чудо, но земное. А от небесных знамений Назарей твой упорно отказывался — ты сам мне докладывал.

— Люди говорят, — задумчиво отвечал Ариэль, — что до разрушения Храма в Ковчеге откровения хранился сосуд с божественной манной, а когда Храм разрушили, Иеремия спрятал этот сосуд, чтобы вновь достать его, когда исполнятся времена и придет Мессия… Кто знает, откуда он достал эти бесконечные хлеба и из чего они были? И для голодных людей какая разница, откуда их кормят: с небес или от земли, ячменем или манной, рыбой или перепелами? Когда умираешь от голода, всякая пища — от Бога.

— Нет, говоришь, разницы? — спросил Иоиль, и левый его глаз посмотрел сердито и настороженно, а правый прищурился, насмехаясь.

— Обычно он тихо и незаметно появлялся в Иерусалиме, — продолжал Ариэль. — А вчера въехал на осле, про которого — я специально посмотрел — у пророка Исайи говорится: «…се, Царь твой грядет к тебе, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной». Люди встречали его возле обоих ворот, Овечьих и Золотых, и кинулись навстречу Иисусу, в праздничных одеждах, с лулабами в руках, одежды свои подстилали под ноги его ослу, радостно кричали и пели осанну: «Благословен Царь, грядущий во имя Господне!», «Мир на земле!»… ну, и так далее… Там было двое из наших, которым я велел ни во что не вмешиваться, а только смотреть и запоминать. Однако, увидев всё это буйство и ликование, один из них не сдержался и, подойдя к Иисусу, в праведном страхе попросил: «Равви, запрети ученикам твоим так кричать и вести себя!» А тот ответил: «Если они перестанут, то камни закричат и будут прославлять Меня!»

— Любопытная деталь. Но ты мне о ней не докладывал, — сказал Иоиль.

— Как я мог доложить тебе, когда ты был в отъезде? — с тихой улыбкой на лице ответил Ариэль. — А люди наши вернулись и в ужасе повторяли: «Ничего мы не успеваем. Весь мир теперь идет за ним!»

— Так уж «весь мир», — усмехнулся главный гиллель-янец.

— Ты справедливо заметил, — продолжал Ариэль, — что среди сильных мира сего Иисус Галилеянин никаким влиянием не пользуется. Пока не пользуется. Но Ирод Антипа уже давно разыскивает его и хочет с ним встретиться. А вдруг Иисус найдет у Антипы или у кого-нибудь из близких его застарелую болезнь и словом или прикосновением чудесно освободит его от недуга? А встретившись с Ханной на празднике, возьмет и избавит его, скажем, от старческой боли в суставах… Пилат, правда, молод и здоров, как волк. Но ведь у каждого человека всегда найдутся какие-нибудь болячки и неприятности со здоровьем…

— Ну, ты придумал! — воскликнул Иоиль, сверкнув правым глазом, но левый, сердитый, глаз насторожился.

— Вдруг он специально прибыл в Иерусалим, чтобы сотворить еще большие чудеса, произвести великие исцеления и с их помощью всех наших заклятых врагов объединить и привлечь на свою сторону? — по-прежнему тихо, но твердым голосом и пристально глядя на Иоиля, спросил Ариэль.

— Пустое, — возразил Иоиль. — Ханна — и какой-то галилейский оборвыш, пусть даже пророк и чудотворец!.. И Понтий Пилат, который всех иудеев презирает и ненавидит!.. Пустое говоришь! — сердито воскликнул Иоиль, но глаз его насторожился еще более.

— Сам знаешь: достаточно одного слова, одного раздраженного взгляда Ханны, чтобы синедрион отвергнул все наши обвинения против Иисуса из Назарета. А если в дело вмешается Пилат…

— Да брось ты городить чепуху! — испуганно и гневно крикнул Иоиль и сел на ложе.

— Брошу, учитель. Но сперва скажу, — кротко и ласково отвечал Ариэль, но радостное торжество светилось у него в глазах, и с этим торжеством он ничего не мог поделать. — Вот ты недавно спросил меня: пророк или Мессия? И я совершенно определенно могу теперь тебе ответить: нет, не пророк. Потому что он выше и сильнее пророка. Пророком был Креститель, который сначала возвестил о его приходе, а позже представил его народу.

— Мессию должен предварить Илия или Иеремия. Так учит Писание. Тебе ли напоминать об этом, — сурово возразил Иоиль.

— Вот он и предварил. И этого неузнанного Илию или непризнанного Иеремию люди приняли за сына Захарии и назвали Крестителем. Такое не допускаешь? — вкрадчиво спросил Ариэль.

Пристально вглядываясь в своего пожилого ученика, Иоиль сперва помолчал, а потом тряхнул головой и сказал:

— Да нет, Мессия должен быть из рода царя Давида. А этот — сын какого-то плотника…

— Плотника звали Иосиф, и он, представь себе, из рода Давидова.

— Не может быть!

— Может. Я проверил и установил.

— Не может… Не может Мессия родиться в Назарете, — еще раз тряхнул головой Иоиль.

— Согласен. Не может, — покорно ответил Ариэль. — Но Иисус не в Назарете родился, а в Вифлееме… Я это тоже недавно узнал, но не успел тебе доложить.

— Хорошо, из рода Давида, из Вифлеема, о чем я только сейчас узнаю… Но послушай: не может истинный Мессия прийти к нам из Галилеи, из этой дыры…

— Может и должен, — так мягко и осторожно перебил его Ариэль, словно чутко пришел на помощь. — Согласно новейшим фарисейским учениям, которые опираются на самое начало девятой главы пророка Исайи, именно в Галилее, на берегу озера, Мессия должен избрать себе первоначальную резиденцию. В «городе на горе». А теперь смотри: Назарет, в котором он долго жил и ожидал своего часа, на горе находится. И два года назад Иисус переселился в Капернаум, который тоже на горе и на самом берегу Тивериадского озера.

— Да нет, нет, — упрямо твердил Иоиль и в полной растерянности смотрел на Ариэля. И вдруг с внезапной тоской в голосе спросил почти шепотом: — Неужто настоящий Мессия? Ты в этом уверен?

Жаркой благодарностью наполнились серые глаза Ариэля, но лишь на мгновение, быстро уступив место тоске и грусти.

Не отвечая на вопрос учителя, Ариэль сказал:

— Ты знаешь, я уже два года изучаю Иисуса. С того самого момента, как ты меня призвал и поручил это от ветственное дело, я, собственно говоря, только им и занимаюсь. Отсюда следил. Ходил к нему в Галилею с Руввимом. Чудеса его видел и некоторые проповеди слышал и записал. А после еще старательнее стал собирать и анализировать всё, что имеет к нему хоть малейшее отношение… Пророков всех перечел, больших и малых, древних и новых… Не буду утруждать тебя ссылками и цитатами, а сразу подведу итог своим исследованиям. Мессии было предсказано получить троякое помазание: пророческое, царское и первосвященническое. И все эти три помазания получил Иисус. Он благовествует нищим, исцеляет сокрушенных сердцем — и, стало быть, тот самый Пророк, о котором говорит Писание. Он милует и прощает грехи, и, стало быть, Царь. Он Первосвященник, ибо, как свидетельствует Малахия, он должен явиться в Храм, и несколько раз Иисус уже был во Храме.

Ариэль замолчал и тут же новую мысль начал: — Я доказывал Руввиму, что Иисус не нарушает Закон, по крайней мере с точки зрения нашей школы. Но тебе я скажу: наш Закон он презрительно и безжалостно уничтожает. Мы — за обряд, а он против нашего благочиния и нашего благообразия. Мы — за богатство и процветание, а он — за бедность и сострадание. А поскольку в этом мире всегда больше страданий и нищеты, чем счастья и богатства, то за ним, за Иисусом, скоро последуют и уже вприпрыжку бегут, на костылях ковыляют и на карачках ползут, отталкивая и кусая друг друга, толпы и тьмы людей. А мы, фарисеи, так и останемся в ритуальной чистоте, горделивом самомнении и в полном одиночестве… Потому что на одного добродетельного человека десять грешников приходятся, на одного богатого — сто бедных, на одного умного — тысяча дураков… Мы мудрых и справедливых разыскиваем, чтобы привлечь к партии. А он грешников и мытарей, нищих и грязных, увечных и слабоумных призывает и ведет за собой. Нас всегда будет горстка, а их уже сейчас — толпы и тьмы.

Два года назад он сказал — я слышал, я был тогда в Храме: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его». И некоторые шаммаисты теперь утверждают: еще на позапрошлой Пасхе Назарей призывал-де разрушить Дом Господень, уже тогда богохульствовал и угрожал. А я только недавно понял: он нас жалел и предостерегал. Он говорил: «Вы, иудеи, храм свой разрушаете. А Я пришел, чтобы очистить народ от грехов ваших, от мерзостей саддукейских и новый храм веры создать, огромный и вечный…» В три дня или не в три дня — он его обязательно создаст. Но в Храме этом нам, фарисеям, уже места не будет.

— Почему говоришь так? — обиженно спросил Ио-иль.

— Потому что Иисус давно и с надеждой смотрит на язычников. Два года назад, выйдя из Иерусалима, он первым делом направился в Самарию, и там несколько городов приняли его и присягнули. И несколько раз в земле Гадаринской он проповедовал и в веру свою обращал. И в Сиро-Финикию ходил с учениками, и в Кесарию Филиппову. И вчера в Храме греки-язычники к нему подошли, и он их приветливо встретил, долго им проповедовал, словно они самые близкие, самые понятливые. Не мы, иудеи, а они, пришлые язычники, — братья и паства его.

— Я этого не знал. Это хорошо. Можно будет внушить народу, что Назарей не о сынах Израиля печется, а спутался с язычниками, — сказал Иоиль.

— Тут нет ничего хорошего, учитель, — радостно возразил Ариэль. — Ибо еще у Исайи написано: «Всякая плоть узрит спасение Божие!» И у Ездры в Третьей книге предсказано: «Когда все народы услышат глас Его, каждый человек оставит свою землю, и они прекратят войны, которые ведут друг против друга. И соберется множество бесчисленное…» «Всякая плоть»! «Все народы»! «Множество бесчисленное»! Повинуясь его призыву, они пойдут на нас и нас будут судить — перейцы и самаряне, сирийцы и египтяне, но в первую очередь греки и римляне!

— Не так, не так, — снова затряс головой бодрый старец Иоиль. — Да, они явятся сюда, чтобы судить избранный народ и сокрушить посланника Божьего. Но по милости Господней, по завету Предвечного, силой и славой нашего Царя и Мессии сами сокрушены будут и осуждены на вечное нам подчинение! Так у всех пророков!.. Ты, видимо, столь увлекся своим Иисусом, что Писание наше перестал понимать?!

— Может быть, увлекся и действительно перестал понимать. Но мне страшно, учитель, — жарким шепотом возразил Ариэль. — Потому что вижу всё более ясно: мы сотни лет ждали Мессию, и он наконец пришел. Но не тот, которого ждали. Пришел не во спасение нам, как было обещано, а в наказание за грехи наши, за мерзость и неверие иудейские. Судить пришел, а не миловать. Пришел не для славы и процветания иудейского народа, а ему на погибель. И привел за собой греков и римлян, чтоб натравить их на нас. Пришел для них, этих язычников, которые весь мир уже захватили! За тем, чтобы наш иудейский Мессия никогда уже не смог прийти… Помнишь раввинскую поговорку: «Три вещи приходят совершенно неожиданно: Мессия, удача и скорпион»? Мессию мы ждать разучились. Удача давно от нас отвернулась… Пришел скорпион, Иоиль. Неужто не чувствуешь?

— Господи, спаси и сохрани нас от происков сатанинских, — пробормотал Иоиль, и трудно было определить, всерьез или с насмешкой.

— Не-е-е-т, — угрожающе протянул Ариэль, загадочно покачал головой и поднял вверх палец. — Не от дьявола пришел — от Бога! Сын Божий явился. Но Истина его не для нас — иудеи ее не поймут и не примут, а нам, фарисеям, она не нужна: для нас она гибельна. Свет, который действительно идет от Иисуса, — Свет миру. Но нас этот огненный Свет ослепит, и в слепоте своей мы еще больше рассеемся по миру, сотни лет будем страдать и еще сильнее унизимся… Ибо Он — Пастырь язычников, мытарей и грешников. Для них он — добрый, для нас — скорпион и пожиратель праведных фарисеев.

— Бог не мог такого послать, — вроде бы сурово хотел возразить Иоиль, но вышло немного растерянно.

— Не мог? — переспросил Ариэль. — Ты Его гнева не допускаешь или во всемогущество Господа не веруешь?

— Я тебе неверю, Ариэль. Ты, например, только что назвал этого Иисуса Сыном Божьим… Не боишься?

— Я другого теперь боюсь, учитель, — отвечал Ариэль, глядя на Иоиля, как врач или священник смотрит на человека, у которого только что обнаружились первые признаки проказы. — Я боюсь называть его «этим Иисусом» и «Назареем». Мне известно, что некоторые пророки изображали наступление мессианского времени как пришествие ангела Господня и даже Самого Иеговы. Ты скажешь, я совсем выжил из ума. Но вчера в Храме я собственными ушами слышал, как в конце проповеди Иисус вдруг поднял глаза к небу и воскликнул: «Отче! Прославь имя Твое!..»

Ариэль замолчал. И тотчас тревожно и нетерпеливо его спросил Иоиль:

— Дальше что было?

— Видишь, — грустно усмехнулся Ариэль, — ты тоже… ждешь… спрашиваешь…

— Ты слышал ответ?

— Да. С неба раздался голос.

— Что сказал?

— Сказал: «И прославил, и еще прославлю».

— Тебе не померещилось?

— Возможно. Некоторые рядом со мной говорили, что это гром. А другие говорили, что это ангел ответил ему…

Т— ак гром или ангел? Плевать мне на других! Ты-то что слышал?! — почти закричал на него Иоиль.

Но Ариэль, уже не глядя на Иоиля и никакого внимания на окрик не обратив, грустно и задумчиво произнес, словно с самим собой разговаривая:

— Иисус как-то сказал: «Не знает Бога тот, кто Меня не знает». И мне конечно же страшно не знать Бога… И стыдно мне будет, если лет через сто, когда весь мир признает Иисуса Сыном Божьим, поклонится ему, придет сюда, чтобы разрушить Город и Храм, кто-нибудь скажет про меня, скромного ученика твоего, искреннего последователя великого Гиллеля и преданного члена партии: вот, был такой фарисей, Ариэль, который не сразу, но раскусил-таки Иисуса из Назарета, языческого Пророка и Римского Помазанника, но выступить против него побоялся, народ свой и партию не захотел защитить… И учителя своего, преподобного Иоиля, ввел в заблуждение… Этого я больше всего боюсь и стыжусь заранее…

— Так, значит, говоришь, Сын Божий и, может быть, некто, подобный Богу? — тихо спросил Иоиль.

У него теперь было странное лицо. Вернее, странным и непривычным было то, что лицо Иоиля утратило свои обычные характерные особенности: глаза теперь смотрели одинаково, правый не щурился, а левый не таращился; рот выпрямился; брови словно поредели и посветлели; лохматые волосы улеглись, как будто их незаметно пригладили или причесали; даже нос как бы уменьшился и, конечно, раздвоился, но не так заметно, как прежде. И по этому выровнявшемуся и изменившемуся лицу невозможно было определить, какие чувства сейчас испытывает Иоиль: растерянность или раздражение, испуг или насмешку, гнев или радость. Но видно было, что каждое из этих чувств он переживает, а может быть, и все сразу.

Ариэль молчал. Прежнее оживление и вдохновение исчезли из его взгляда, и глаза теперь были такие же, как утром, во время партийного завтрака: серо-одинокие и тоскливо-глубокие.

— И этого Бога или сына Божьего ты предлагаешь тайно убить? — так же тихо спросил Иоиль.

После некоторого молчания Ариэль заговорил сбивчиво:

— Прости, учитель. Я, наверное, самого главного тебе не сказал… Иисус уже давно намекает, что его ожидают какие-то страдания и смерть. Смерть и страдания, насколько я понял, должны быть у всех на виду, потому что в них якобы его сила и слава… Я заглянул в Писание и несколько свидетельств нашел: действительно, какие-то поругания над ним, страдания его и смерть, может быть, даже казнь… Я почти уверен, что он сюда для этого явился. Ты знаешь, его несколько раз пытались схватить, но всякий раз он как сквозь землю проваливался. Теперь, боюсь, не исчезнет. Шумно и радостно въехал в город — вот, дескать, хватайте и берите меня…

Ариэль перевел дух и продолжал монотонно и еще более сбивчиво:

— Не знаю, что у него на уме, но этого не должно произойти. Ни в коем случае… Раз замыслил — надо сорвать его замыслы. Если казни ждет — казни нельзя допустить. Страданий захотелось? Не будет тебе страданий… Хватит. Уже наделали ошибок. Вспомни Крестителя! Ну, был какой-то чудак в власянице, грозил, обличал, крестил в Иордане. Народ ходил, как ходят на ипподром: поглазеть, а потом обсудить… Но Ирод Антипа в тюрьму его засадил, а потом отрубил ему голову. Глупость какая! Тот в одночасье стал великим пророком, чуть ли не Илией. Мучеников у нас любят. Мученики у нас сразу становятся пророками… А ты говоришь: Левий обвинение подготовит. Этот старый маразматик еще больше дров наломает… Иисус — не Креститель. Он тысячи исцеляет. Бури останавливает. Мертвых воскрешает… Говорю тебе: Иисус специально пришел сюда, чтобы пострадать и стать Богом! Пока он еще не Бог. Но станет Им, если мы и здесь допустим ошибку. Можешь не сомневаться!

Последние три фразы Ариэль произнес вроде бы так же монотонно и не повышая голоса, но со зловещим напором.

— Ты богохульствуешь, Ариэль, — сказал Иоиль, не подвижно, по-змеиному глядя на собеседника.

Ариэль, который уже давно смотрел себе под ноги, теперь взглянул уверенно и невинно:

— Пойми ты: он страшнее любого богохульства. Он — смерть наша! Но если он внезапно и бесследно исчезнет — мы спасены. И всё, что я тут говорил, — ересь и чушь. Точнее — бред пожилого и усталого человека, который две ночи не спал, работал не покладая рук, не жалея ни себя, ни своих товарищей, радея об интере сах партии и о судьбе избранного народа.

Иоиль не успел возразить Ариэлю. Снизу донесся топот, потом стук деревянных подошв о каменные ступени. А следом за тем слуга Иоиля — тот самый, что утром омывал ноги пришедшим, — выбежал на крышу, устремился к беседке и, склонившись к хозяйскому уху, зашептал что-то быстро и неслышно.

И пока он шептал, лицо Иоиля вновь стало изменяться. Старик шмыгнул носом, который сразу же разделился на две половины и покраснел; затем левой рукой взлохматил волосы; потом насупил брови, отчего они приобрели прежнюю густоту и потемнели. Наконец, правый глаз прищурился, а левый широко открылся и уставился на Ариэля. В левом глазу сперва вспыхнуло удивление, потом — радость и торжество. А правый глаз все больше прищуривался, насмешливо и лукаво.

Когда же слуга кончил шептать, Иоиль шлепнул его пониже спины и подтолкнул по направлению к каменной лестнице. Не дождавшись, пока тот уйдет с крыши, Иоиль весело объявил Ариэлю:

— Запомни, мил человек, нового бога быть не может. Бог — один, Предвечный и Вечный. Он всё видит и всё слышит. И нам с тобой стоит ли беспокоиться?.. Иди отдыхай. Ты свое дело сделал.

Ариэль молчал, тяжко и неподвижно глядя на старого учителя. А тот хлопнул себя по бокам и воскликнул:

— Знаешь, что выкинул твой Назарей?! Явился в Храм со своей деревенщиной и целый погром учинил: выгнал торговцев со скотом, прогнал менял и голубятников… Думаю, до утра ему дожить не удастся. Бесследно исчезнет, как ты просил. Ханна блюдет свои интересы и дело знает… В предпраздничные дни сорвать храмовую торговлю?! Какой дурак!


Полдень | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Начало восьмого часа