home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Второй час вечера

С Масличной горы солнце уже ушло, скрывшись за Храмом. Но с западной стороны Города его ничто не заслоняло. За долиной, вдали, над морем, висели светлые радужные облака, и в эти облака готовился опуститься багровый шар.

Прощаясь с Городом, солнечные лучи с особым уважением окутывали и обнимали Храмовую гору. Но достаточно ярко были пока освещены и западные городские ворота: Рыбные возле крепости Антония; так называемые Древние, через которые вел путь в местечко Гогальта, где располагался хорошо известный Холм черепов; хуже были освещены Ефраимовы ворота, потому что в этом месте стена делала изгиб и поворачивала на север, лицом к Самарии. Но далее стена под прямым углом опять разворачивалась к западу, и потому находившиеся на этом развороте, прямо под дворцом Ирода, ворота были освещены ярче остальных. Одни называли эти ворота Яффскими, другие — Хевронскими, но почти все старики называли их Воротами долины.

Несмотря на то что начался уже второй час вечера и настало время для отдыха и вечерней трапезы, по обеим дорогам — Яффской, уходящей на северо-запад, и той, которая с развилки поворачивала круто на юг и шла в сторону Вифлеема, Хеврона и Газы, — двигались группы паломников. По Вифлеемской дороге к Городу приближался целый караван — не менее ста человек с дюжиной ослов и несколькими верблюдами. Дойдя до Змеиного пруда, караван этот, правда, остановился, и женщины стали спускаться с ослов, а мужчины, уложив верблюдов, принялись снимать с них полосатые шатры. Но остальные богомольцы продолжали путь к Яффским воротам и, дойдя до развилки дорог, уже там начинали петь, и дальше пели всё громче и громче, с молитвой и с радостью проходя в ворота и вступая в Город.

На западной стороне было мало растительности и почти не встречалось источников воды. Намного удобнее было разбивать шатры и устраивать шалаши в северных и восточных предместьях, на Масличной горе — особенно приятно.

Шумно и звонко было под сводами ворот, когда через них проходили паломники. Но паломники двигались стайками, между ними была дистанция и был временной разрыв. И в этих перерывах людского движения и праздничной музыки в Воротах долины наступала гулкая тишина и какой-то прозрачный покой, освещенный призрачными лучами заходящего солнца.

Три человека стояли в воротах. Судя по виду, господин и двое слуг. Слуги были одеты просто и буднично. Господин же обращал на себя внимание своим одеянием. Плечи его покрывала дорогая пурпуровая мантия, но не темно-красная, а фиолетовая с красноватым отливом. Мантия была широкой и такой длинной, что накрывала обувь и касалась земли. Сшита она была из одного куска и из такой мягкой ткани, что до нее хотелось дотронуться, дабы кончиками пальцев ощутить эту ласкающую мягкость и оценить изысканную роскошь. Золотистый пояс так хитро подпоясывал эту мантию, что в нескольких местах из-под нее выглядывал хитон. Он был настолько ослепительно-белым, изнеженно тонким, не льняным, а из чистейшей пробы виссона — моднейшего египетского хлопка, что просто грех было не выставить его напоказ. Голову господина окутывал агал — сетка, которая придерживала волосы на темени, а далее они ниспадали на шею и плечи. И видно было, что человек этот гордится своими волосами и потому редко носит тюрбан, чалму или кеффих.

На вид господину было не более двадцати пяти лет. И, судя по тому, что ни на лбу, ни на руке он не носил тефиллинов, а на мантии не виднелось бахромы и кистей не было ни на плече, ни на подоле, этот человек не страдал подчеркнутой религиозностью и, скажем, к фарисеям его никак нельзя было отнести. Саддукей — почти наверняка. Несомненно — из богатых. Из тех, кого называют молодыми и ранними.

Господинчик этот, судя по всему, в чем-то усердно распекал своих служителей: пожилого и молодого. И в гулких воротах слышны были лишь отдельные слова: про коршунов и орла, про галок и какого-то повара.

Затем нарядному начальнику, похоже, надоело допрашивать своих подчиненных. Он с раздражением выставил вперед руку и принялся рассматривать золотой перстень на правой руке. Солидный был перстень, червонного золота и, видимо, старый. Он сверкал в закатных лучах синими и белыми огнями, как сверкают только брильянты.

В ворота в это время вошла очередная стайка паломников: человек десять мужчин, четыре женщины и два осла. Люди не пели, но, увидев нарядного господина, вдруг остановились и принялись ему кланяться, а одна женщина зачем-то спрыгнула с осла, и неудачно: нога у нее подвернулась, и женщина упала на мостовую.

Начальнику это не понравилось. Он угрюмо кивнул в ответ на приветствия, повернулся лицом к заходящему солнцу и вышел из ворот, а его собеседники последовали за ним. Длинная мантия мешала молодому человеку идти, поэтому он ее приподнял, как женщина подбирает подол. Стали видны сандалии — модные, греческие со множеством ремешков и тонкой подошвой.

Они отошли от ворот чуть влево, шагов на десять, не более, в сторону Змеиного пруда. Начальник встал лицом к воротам, а слуги — спиной. Но солнечные лучи щекотали левый глаз начальника. А посему он развернулся спиной к солнцу, а его спутникам пришлось прижаться спиной к стене и смотреть в заходящее солнце, чтобы быть лицом к господину.

Еще одна волна паломников нахлынула на Яффские ворота, подошвами простучала, копытами процокола и голосами прозвенела сквозь гулкий ее коридор. А когда звуки прокатились сквозь стену и затихли вдали, из жерла ворот выступила еще одна фигура, одинокая и молчаливая.

Это был человек лет шестидесяти. На голове у него был сделанный из белого платка тюрбан. Мантия тоже была белой, похожей на ефуд левитов. Но это был не ефуд, а талиф, обшитый каймой и голубой лентой. Материал дорогой, но не броский. И сделан был плащ из цельного куска, а не сшит из двух. Хитон из-под него не выглядывал даже при ходьбе. Тефеллинов этот человек не носил. Но кисти были накручены по всем правилам: четыре нити проходили через четыре угла верхней одежды и сходились в восемь; одна кисть была длиннее остальных, и можно было поспорить, что она семь раз обмотана вокруг остальных нитей, а потом — еще восемь раз, а затем — одиннадцать и после — тринадцать — по требованиям Закона и как символ пяти священных книг.

Иесли молодой господин, стоявший у стены, хотел и старался показать, что он начальник над людьми, то этот, вновь появившийся, не хотел и тем более не старался, а, напротив, своим одеянием и рассеянным видом как бы подчеркивал, что он — человек частный и вышел погулять перед едой и полюбоваться закатом.

С мудрой улыбкой на лице он смотрел на запад, и сторону облаков и садящегося в них солнца, то закрывая глаза, то вновь открывая их. Затем взгляд его мечтательно переместился на юг, в сторону каравана богомольцев, которые остановились было возле Змеиного пруда, но теперь стали собирать полосатые шатры и вновь грузить их на верблюдов. Понимающе усмехнувшись, пожилой начальник лишь скользнул глазами по стене и вновь обратил их в сторону дороги и заката.

И этого мимолетного скольжения оказалось достаточно, чтобы молодой господин мгновенно преобразился: он перестал беседовать со слугами, вдруг сделался как бы ниже ростом. Даже мантия его стала не такой уж длинной и широкой — то ли он ее подобрал и прижал к телу, то ли она сама подобралась и прижалась.

Оставив своих спутников, молодой господин направился к Яффским воротам, внешне вроде бы неторопливо, но с какой-то внутренней поспешностью и скрытой суетой в движениях. И, сделав несколько шагов, крикнул:

— Уважаемый Натан, приветствую тебя!

А еще через несколько шагов решил свое приветствие повторить и видоизменить:

— Приветствую достопочтенного Натана и желаю радости и благоденствия!

Достопочтенный Натан удивленно обернулся и рукой заслонил глаза от солнца, от которого он до этого не заслонялся и от которого не нужно было заслоняться, так как оно уже не слепило. Он не ответил на Приветствие, пока молодой начальник шел к нему. А когда тот приблизился, вместо приветствия ласково спросил:

— Аристарх? Ты что тут делаешь?

Молодой человек сперва низко поклонился пожилому, а потом ответил:

— Да вот прогуливаюсь… Закат сегодня очень красивый. — Произнеся эту фразу, Аристарх сразу же стал смотреть на закат.

— Да, вечер прекрасный. Солнце такое ласковое. Воздух удивительно прозрачный.

Говоря это, Натан сперва насмешливо покосился на слуг, оставшихся стоять возле стены, потом перевел взгляд на молодого Аристарха.

— Вчера прошел дождь, — услужливо подсказал тот.

— Дождь? — удивленно произнес Натан, но в его глазах не было ни малейшего удивления. — Что-то я не припомню. И сегодня дождя не было.

Аристарх смутился и стал теребить перстень на руке.

— А что ты так нарядился? — еще ласковее спросил Натан.

Аристарх еще больше смутился:

— А разве достопочтенному Натану неизвестно?

— Мне многое известно, молодой человек, — отечески улыбнулся ему пожилой начальник. — Мне известно, например, что, когда человек выходит просто погулять, он так не наряжается. Зачем привлекать внимание? На стражников своих посмотри. Они правильно одеты и похожи на обычных слуг.

Натан многозначительно замолчал.

— Во-первых, праздник, преподобный Натан, — начал оправдываться Аристарх. — Во-вторых, меня сегодня вызвали во дворец первосвященника. Вызвал меня достопочтенный Амос. Но когда я пришел во дворец, меня повели к самому… — При этом слове то ли дыхание у Аристарха перехватило, то ли ему очень захотелось, чтобы при этом слове у него перехватило дыхание. — Он сам дал мне инструкции. Он велел, чтобы я…

Аристарх замолчал. А Натан положил ему руку на плечо и доверительно спросил:

— Ну, и как идет движение? Если я не ошибаюсь, у вас это так называется.

Похоже, молодой человек на короткое время испытал некоторые сомнения. Тогда Натан убрал руку с плеча Аристарха. Лицо преподобного перестало улыбаться и стало официальным.

— Мы свои люди, Аристарх. Мне по моей должности надо знать всё и обо всем докладывать синедриону. Не ты один служишь первосвященнику.

Аристарх всё еще медлил. Затем он обернулся к двум слугам-стражникам, которых он оставил у стены и которые старательно делали вид, что не смотрят в сторону Натана и Аристарха, а тщательно наблюдают за Яффской дорогой.

— Идите на развилку! И как только… Понятно?! Сразу бегите ко мне! — крикнул им Аристарх, а затем повернулся к Натану и стал докладывать радостно и ответственно: — Если позволит преподобный Натан, начну со вчерашнего дня, то есть с субботы. В начале девятого часа дня орел в сопровождении двадцати коршунов вылетел из своего главного гнезда. И тотчас из Кесарии выехал первый гонец, который, естественно, опередил движение, из Антипатриды повернул на Аримафею и к вечеру был уже в Городе. Орел прибыл в Антипатриду около шести часов, то есть в полдень. Там он остановился на отдых. А когда снова вылетел, второй гонец поскакал в Город. Опять-таки через Аримафею. И там, в Аримафее, на всякий случай орла дожидался третий. В прошлом году на праздник Кущей, как, может быть, помнит преподобный Натан, орел использовал именно эту короткую дорогу… Но теперь он не поехал через Аримафею, а направился в Лидду. Там его ждал четвертый. Но четвертый вчера не прибыл, потому что из Лидды орел полетел к морю, в Иоппию, где и заночевал.

— А у кого наместник остановился в Яффе, нам неизвестно? — быстро спросил Натан.

— Четвертый, который прибыл сегодня днем, потому что вчера вечером последовал за наместником, виноват, за орлом, в Иоппию, докладывал лично Святейшему… Да простит меня преподобный Натан…

— Понял, ты не знаешь, — перебил его собеседник и ласково попросил: — Аристарх, заканчивай ты с этими орлами и коршунами. Называй вещи обычными именами. А ко мне обращайся запросто — отец Натан. К чему нам фарисейские церемонии?

— Слушаюсь. Теперь, когда преподобный разрешил мне… Слушаюсь, отец Натан, — поправился Аристарх и продолжал: — Я не знаю, у кого наместник остановился в Иоппии. Но мне известно, что он покинул Иоппию в четвертом часу и около пяти остановился в Лидде на второй завтрак.

— И ты опять не знаешь, у кого он остановился?

— Не знаю, отец Натан… Но из Лидды он выехал в полдень. Об этом нам сообщил пятый гонец. В Эммаус он прибыл в девять часов дня. И тут же в Город поскакал с сообщением шестой вестовой.

— Я смотрю, он не торопится. И едет, как всегда, в жаркое время дня, — заметил Натан.

— Совершенно верно. Он едет то рысью, то шагом. Жара его не смущает. Вернее, для него намного важнее сладко поспать, вкусно позавтракать… В Эммаусе он остановился на обед… И тут я знаю, у кого он остановился! — просияв лицом, доложил Аристарх.

— У кого же?

Подтянув мантию, Аристарх почти на цыпочках приблизился к Натану и некоторое время что-то шептал ему на ухо.

— Узнаю Пилата, — с усмешкой проговорил Натан и спросил: — Он до сих пор в Эммаусе?

— Как только он начнет собираться в путь, седьмой поскачет галопом. Этого последнего гонца мы ждем с минуты на минуту. Как только он прискачет, Святейший выйдет из дворца… Отец Натан ведь тоже будет в свите первосвященника? — с радостной участливостью вдруг спросил Аристарх.

— Нет, нет, отца Натана там ни в коем случае не будет, — рассмеялся священник и, пристально глянув на Аристарха, добавил: — Я, признаться, вообще не пони маю, зачем надо встречать человека, который всё делает для того, чтобы его не встречали?

Под пристальным взглядом Натана Аристарх сперва опустил глаза, а затем поднял их как бы в растерянности и с опаской.

— Разве преподобный Натан не знает?.. — осторожно начал Аристарх и замолчал.

— Что не знает преподобный Натан? — строго спросил священник, хотя видно было, что он с трудом сдерживает улыбку.

— Я, может быть, глупость сейчас скажу, — начал Аристарх, — но я не первый раз встречаю… присутствую при встрече наместника… Когда он видит, что его встречают, несмотря на всю неожиданность его приезда, то на лице у него всегда бывает досада, а в глазах…

— Что такое?

— Я, может быть, ошибаюсь… Но мне каждый раз кажется, что он страшно доволен, что его встречают, что первосвященник и другие члены Великого синедриона оказывают ему такой почет, несмотря на его показное нежелание… — Аристарх замолчал.

— А ты наблюдательный молодой человек, — медленно и задумчиво проговорил Натан и, усмехнувшись, прибавил: — Думаю, он подражает.

— Подражает? Кому? — насторожился Аристарх.

— Августу. Кесарю Августу… Рассказывают, что тот имел обыкновение въезжать в Город ночью, чтобы никого не тревожить… Но Августа действительно никто не встречал. А если не встретить Пилата… Он не только обидится, но и, пожалуй, решит, что против него составлен заговор. Эти заговоры ему повсюду мерещатся… Правильно делает Иосиф Каиафа, что встречает его с целой делегацией. Тем самым он насыщает его тщеславие и усмиряет его подозрительность.

Аристарх теперь уже с искренней опаской посмотрел на своего собеседника.

— Все войска прибыли? — вдруг спросил Натан.

— Да, две когорты. Себастийцы пришли в последний день недели перед субботой. А позавчера под вечер подошли кесарийцы.

— Изображения кесаря со штандартов сняли?

— Они вошли в Город вообще без штандартов. Кесарийцы их оставили в Эммаусе, себастийцы — в Ефраиме.

— Да, трудно управлять народом, если ты не понимаешь его психологии и не уважаешь его обычаев, — помолчав, грустно произнес Натан.

— Преподобный… Отец Натан, ты имеешь в виду дело со значками? — спросил Аристарх.

Натан молчал, задумчиво глядя на молодого собеседника. И тот, похоже, воспринял его взгляд как предложение высказать свою точку зрения.

— Это было давно, — заговорил Аристарх. — Отец Натан должен помнить, что наместник тогда только вступил в должность. С нашими законами и обычаями он еще не успел познакомиться. И ему, должно быть, очень странным казалось, что он, римский префект и прокуратор, не может вступить в Город со знаменами, с которыми они, римляне, повсюду передвигаются, которые почитают своей святыней и за которые жизнь готовы отдать…

— Как это, не знал законов и обычаев? — ласково, но насмешливо возразил Натан. — Или у него не было советников? Или его предшественник, Валерий Грат, который десять лет правил Иудеей, не ввел его в курс дела и не объяснил ему хотя бы самые основные правила поведения? Или его главный советник, Корнелий Максим, который, можно сказать, родился и вырос в Палестине и который знает законы в таких тонкостях и деталях, что многие наши книжники ему уступают, — он что, я спрашиваю, не объяснил Пилату, что со времен Колония согласились и постановили, что римские штандарты должны оставаться за пределами Святого Города, потому что иудейская религия запрещает всяческие изображения?.. Всё он знал, милый Аристарх. И потому ввел войска со знаменами не днем, а ночью, чтобы народ не видел этого святотатства.

— Но он человек молодой. Сейчас ему лет тридцать. А тогда было двадцать семь или двадцать шесть.

— Во-первых, он старше. Скоро ему исполнится тридцать три года. И стало быть, префектом он стал почти в тридцатилетнем возрасте. А во-вторых, когда тебя назначают на столь ответственную должность, молодость уже не может служить оправданием.

— Оправданием — конечно, нет. Но объяснением, объяснением может служить!.. И потом, насколько я знаю, в последний год правления Валерия Грата значки на римских знаменах изменили: орлов оставили, по с другой стороны к ним прикрепили изображение кесаря. А теперь представь себе, отец Натан, молодой и очень гордый римлянин, который только что стал префектом и, как бога, чтит своего повелителя и императора, как он может, как посмеет снять со знамен его изображение?! Ведь тем самым он нанесет ему оскорбление… Закон об оскорблении величия! У них есть такой закон, и они его боятся больше, чем мы Закона Моисея.

Натан с колючим любопытством посмотрел на Аристарха, но продолжал возражать ему по-прежнему ласково и как бы с усталостью:

— Грат снимал значки. Руф снимал значки. Марк Амбивий поступал так же… Об этом давно и официально договорились. И это не подпадало и никак не подпадает под закон об оскорблении величия.

— Да, поначалу совершил ошибку, — вздохнул Аристарх. — Но потом взял и исправил.

— «Взял и исправил». Это ты славно сказал, Аристарх… Но сперва тысячи людей пешком отправились в Кесарию, не только из Иерусалима, но со всей Иудеи, из Галилеи и Переи, словно паломники… Шли несколько дней. А потом еще неделю на коленях стояли на площади перед его дворцом, умоляли убрать изображения и не осквернять наши единственные святыни — Город и Храм. Среди них были и преподобный Наум, и авва Ицхак, и много других великих и достойных людей. Или так надо было унижать их?.. А он «взял и исправил». То есть на шестой день окружил народ солдатами и объявил, что всех перебьет, если они не перестанут шуметь и не уберутся подобру-поздорову. И тогда преподобный Наум разодрал на себе верхнюю одежду и обнажил шею. И авва Ицхак подошел к возвышению, на котором сидел Пилат, встал на колени и голову положил на камни, как на плаху палача. И вся площадь бросилась на землю и подставила шеи, готовая скорее умереть, чем допустить наглое издевательство над людьми и надругательство над святынями!

— Ты тоже там был, отец Натан? — испуганно спросил Аристарх.

— Не был. Тогда была моя череда. И мы с моими братьями-священниками должны были трудиться в Храме, денно и нощно молясь и принося жертвы, моля Всесильного и Милосердного простить нам наши грехи, предотвратить кровопролитие и усмирить и образумить римского самодура… Но мне потом много и в деталях рассказывали, как весь народ готов был умереть за Господа. И сколько жестокой решимости, сколько злобы было в лице Пилата. И как изменилось это лицо, когда правитель увидел и оценил наконец нашу веру, наше бесстрашие и преданность Богу!

Гнев вспыхнул в глазах Натана, но тут же погас, и с прежней ласковой и усталой улыбкой священник сказал:

— В то же утро Пилат отправил конников в Город. И уже к вечеру штандарты со значками были возвращены в Кесарию…

— Да, это была очень крупная ошибка. Но он ведь осознал… Он ведь подчинился, — после некоторого молчания неуверенно произнес Аристарх.

— И начал строить водопровод, — грустно вздохнул Натан.

Слово «водопровод» точно всколыхнуло Аристарха.

— Ну, тут совсем другое дело! — пылко заговорил он. — Тут даже скорее обратная картина. И если отец Натан мне позволит… У нас ведь доверительная беседа… Отец Натан меня отечески наставляет, и, если я правильно понял, я также могу высказать свою точку зрения. А старшие учителя меня, если надо, поправят! Во-первых, водопровод очень нужен Городу. Сколько мы знаем случаев из истории, когда люди страдали от отсутствия воды, особенно во время осад. Во-вторых, водопровод нужен Храму. Во время праздников, когда приносятся тысячи жертв, всегда не хватает воды для очищения. Не мне об этом рассказывать отцу Натану, главному священнику первой череды. Очень нужна хорошая и чистая вода!

— Больше всего нам нужен покой, — сказал главный священник, но так тихо, что Аристарх счел возможным не заметить этого замечания и доказательно продолжал: — В-третьих, говорят, что наместник Понтий Пилат знает толк в строительстве водопроводов. Он пригласил опытных архитекторов и мастеров по водоснабжению. Они тщательно проверили и рассчитали запасы воды. Строили по лучшим римским образцам, а римские водопроводы, по моему мнению, — такое же чудо света, как египетские пирамиды или храм Дианы Эфесской. В-четвертых, деньги на строительство были выданы по решению синедриона и из корвана, то есть той части сокровищницы, которая не может использоваться для священных целей… Мало ли что болтала чернь. Мы, храмовые служители, прекрасно знаем, откуда взялись эти деньги.

Тут Аристарх призывно посмотрел на Натана. Но что-то во взгляде священника смутило молодого начальника, потому что он вдруг растерял свою доказательность и с досадой признался:

— С этим народом очень трудно разговаривать. Они ничего не желают слушать. У них на всё готовый ответ, и чем он бредовее, тем больше они уверены в своей правоте. А тут еще к нашей голытьбе примкнула разная сволочь из Галилеи. Они-то и возмутили толпу. И есть у меня мощное подозрение, что за всем этим делом, как всегда, скрывались фарисеи, которые и наших возмутили, и галилеян к ним подослали, и всю эту нечисть направили на водопровод и на римского наместника.

Аристарх вновь покосился на Натана. Но тот, приветливо улыбаясь, хранил молчание.

— Они сами начали! — с пущей досадой проговорил Аристарх. — Сперва они напали на строителей. Оскорбляли их. Называли римскими прихвостнями. Заставили немедленно прекратить все работы. Многих покалечили. Несколько рабочих погибли. Затем громадной толпой отправились в преторий. Они вопили, бранились, размахивали палками. Я сам при этом присутствовал, потому что почтенный Амос поднял по тревоге всех начальников стражи, всех храмовых солдат и даже слуг, как только услышал о начинающихся беспорядках. Пилат к ним вышел. Спокойный, какой-то даже торжественный. С ним было не более десяти человек охраны. Он селв судейское кресло. А эта обезумевшая толпа, руководимая галилейской сволочью, его окружила, орала, трясла кулаками и размахивала палками. Он просил их успокоиться, но куда там! Они еще громче стали кричать. А некоторые — они явно были из Галилеи и явно провокаторы — подбежали к Пилату и стали обзывать его, оскорблять, угрожать, что ворвутся во дворец Ирода, что никакие солдаты их не остановят… И что в такой ситуации должен делать римский наместник и префект Иудеи?! Я стоял довольно близко и видел, что он не только оскорблен — он напуган! Они угрожали преторию. Они угрожали лично ему! Они угрожали Риму за то, что он хотел напоить их чистой и свежей водой!! И на то, чтобы принять решение, у Пилата были считанные минуты!!!

— Ну да, — согласно закивал головой Натан, — в считанные минуты он принял решение вызвать примерно когорту солдат, переодеть их в одежду простолюдинов, так ловко рассеять их по толпе, чтобы на каждого солдата приходилось по три безоружных человека… И всё это, как ты говоришь, в считанные минуты?.. Наивный Аристарх! Пилат заранее знал, что готовится возмущение. Я думаю, что, когда толпа направилась к Навозным воротам, где в то время шло основное строительство, уже тогда в этой толпе была по меньшей мере центурия переодетых солдат, а может быть, даже манипула. Вторая переодетая манипула влилась в толпу, когда смутьяны из Нижнего города поднялись в Верхний. И третья манипула добавилась к ним, когда они бросились на площадь перед преторием… Спокойный и даже торжественный вышел… Еще бы, он всё заранее предусмотрел! Теперь оставалось только изобразить на лице сначала удивление, потом страх, а затем молча подать условный сигнал.

— Но он не хотел кровопролития, — сказал Аристарх. — Он выдал солдатам только кнуты и дубинки. Они их спрятали под одежду…

— Он выдал им также кинжалы. А у тех, что стояли ближе к возвышению, были даже мечи, — сказал Натан.

— Но он не велел применять оружие. Он приказал бить крикунов кнутами и вытеснять их с площади… Оружие — это так, на крайний случай, — неуверенно уже возражал Аристарх. — Но мятежники тоже были вооружены палками. Некоторые держали в руках камни… Возникла давка… — Аристарх обрадовался найденному слову и радостно воскликнул: — Давка, отец Натан! Одни кинулись в одну сторону, другие — в другую. Падали, не успевали встать, топтали друг друга… Они сами себя растоптали в этой жуткой давке. Сами начали и сами же были за это наказаны!

— Давку эту Пилат тоже предвидел, — грустно улыбнулся Натан. — Для этого и переодел солдат, чтобы не было понятно, кто — свой, кто — чужой… Он и тебя вычислил, Аристарх.

— Меня? Как это?!

— Он заранее рассчитал, что люди потом будут говорить: «Наместник не виноват, он хотел успокоить народ, а люди погибли от дерзкого возмущения и страшной давки, которой Господь покарал их за грехи…» Десятки убитых и сотни раненых и искалеченных. И сами виноваты! А Пилат был спокойным и торжественным…

Больше Аристарх не стал возражать. Он испуганно смотрел на священника, и к его испугу примешались теперь недоверие и подозрение.

— Я очень уважаю твоего отца, — вдруг признался Натан и заговорил ласковым, успокаивающим тоном: — К тебе я тоже отношусь с искренней симпатией. Я знаю, что в храмовой страже ты отвечаешь за борьбу против антиримских настроений. Я тоже с ними борюсь. По тому что во всей внешней политике синедриона сие есть главная наша задача: чтить великого кесаря, дружить с Римом, от которого мы полностью зависим и который является единственным гарантом нашей безопасности, нашего благосостояния и сохранения наших священных законов. Я не против Рима выступаю, боже упаси! Я в нашей доверительной и, надеюсь, совершенно конфиденциальной беседе делаю замечание префекту Иудеи, Луцию Понтию Пилату, который, на мой взгляд, римскую политику проводит плохо и тем самым лишь усиливает, провоцирует и разжигает антиримские настроения в иудейском народе.

— Пилат жесток, — продолжал Натан. — А иудеями нельзя управлять с помощью жестокости. Мне известно, что ни одного своего раба Пилат не отпустил на свободу, хотя в Риме уже давно мода на вольноотпущенников и многие вольноотпущенники занимают высокие посты в империи. Он и нас считает за своих рабов, а это очень грубая политическая ошибка, потому что иудеи — самый свободолюбивый народ в мире. Он жесток с нами, потому что он нас ненавидит и не скрывает этого. С самого начала своего правления он настроил против себя фарисеев, и это очень большая глупость с его стороны. Он презирает синедрион, и первосвященники и старейшины давно уже ощутили на себе его презрение. Он даже с Антипой Галилейским успел рассориться, Иродом Антипой, этим римским прихвостнем и римской подстилкой… Всё это ты знаешь не хуже моего, потому что, несмотря на свою молодость, ты человек чуткий и сообразительный. А раз так, то ответь мне вот на какой вопрос: почему наместник, который одну за другой совершает грубые и непростительные для руководителя ошибки, до сих пор остается у власти? Почему его до сих пор не сместили с должности и с позором не отослали в Рим?

— Может быть, потому что в Риме не известно о его… ну, о том, что тут у нас происходит?

Натан усмехнулся:

— Запомни, молодой человек, что в Риме всегда и решительно всё известно. Притом в таких деталях, которые нам и неведомы.

— Значит, его ценит император. Натан покачал головой:

— Интересно ты борешься с антиримскими настроениями. Ты утверждаешь, что великий кесарь терпит на ответственном посту никудышного начальника и. стало быть, плохо управляет своей собственной провинцией?

— Ты меня неправильно понял, отец Натан, — твердо и с некоторым вызовом ответил Аристарх. — Я хотел сказать, что за спиной Пилата стоит какой-то очень мощный и влиятельный человек. И если это не император — а ты мне только что убедительно доказал, что это не кесарь Тиберий, — значит, это…

— Кто?

— Я знаю, что Пилат женат на Клавдии Прокуле. Прокулы — мощное семейство. По крайней мере, так говорят.

— Согласен. Влиятельная семейка, и род могущественный. Но, видишь ли, молодой человек, Пилат женился на Клавдии уже после того, как стал правителем Иудеи и успел совершить две грубые ошибки.

— Ты хочешь сказать, ты намекаешь… — Аристарх не решился договорить и вопросительно покосился на Натана.

Солнце уже начало опускаться в облака, висевшие на западе над морем. Натан повернулся к закату и сощурился на ласковые лучи, как кот на сметану:

— В политике, молодой человек, надо быть осторожным. Но, когда беседуешь с друзьями, когда анализируешь факты и сопоставляешь события, тут не надо бояться, надо говорить начистоту и стараться проникнуть в самую суть явлений… Я не намекаю. Я рассуждаю вместе с тобой и всё более прихожу к выводу, что за спиной Пилата при тех безобразиях, которые он здесь творит, может стоять только один человек. И если мы назовем этого человека Элием Сеяном, всё вроде бы сразу встанет на место и объяснится. Пилат нагл и жесток, потому что его поддерживает Сеян. Пилат ненавидит иудеев, потому что их так же ненавидит Сеян. Лет десять назад он их выслал из Рима и продолжает преследовать повсюду, где следуют Закону Моисея и верят в единого Бога.

— Начальник гвардии — крайне могущественный человек, — согласился Аристарх. — Но, насколько мне известно, те иудеи, о которых ты говоришь, были высланы из Рима указом сената. И Пилата назначить к нам мог только великий кесарь, и он в любой момент может его отозвать, придать суду за злоупотребления и даже казнить. И никакие советники, даже могущественный начальник императорской гвардии…

— Очень правильно рассуждаешь, — проговорил Натан и еще вожделеннее сощурился на последние лучи заходящего солнца. — И далеко пойдешь во славу своих сородичей! Это я тебе обещаю как полномочный слуга синедриона и ревностный служитель Господа Бога!.. Но седьмого гонца мы с тобой, похоже, прозевали!

— Быть такого не может, отец Натан, — спокойно ответил Аристарх, пристально глядя в лицо начальнику внешних сношений.

— А кто там скачет, если не сам Понтий Пилат? — улыбнулся Натан и махнул рукой в сторону заката.

И точно: перед тем как сесть в облака, солнце словно послало Городу прощальный воздушный поцелуй — с запада к развилке двинулся клубок света, в котором всё яснее можно было различить группу всадников.

— Мимо нас седьмой никак не мог проскочить. Это исключено, — вновь совершенно спокойно повторил Аристарх и лишь затем посмотрел в сторону дороги.

Широкой рысью дойдя до развилки дорог, всадники перешли на шаг, чтобы успокоить лошадей перед въездом в ворота.

— Это не Пилат. Это — Эпикур, его повар, — доложил начальник по борьбе с антиримскими настроениями.

— Семь… Восемь… Десять… Десять солдат! — насчитал Натан. — А он бережет своего повара.

— Так точно. Он без него никуда не ездит. В распорядке движения Эпикур всегда находится в авангарде. Примерно за час он прибывает в пункт остановки и начинает готовить еду для наместника. Но прислуживают за столом другие. То есть, как только Эпикур приготовит трапезу, он сразу отправляется в путь и движется к следующему месту привала…

— Десять отборных воинов вокруг одного раба! — не мог успокоиться Натан. — Сразу видно, хозяин — гурман и очень серьезно относится к своим застольям.

— Да, сейчас на дорогах полно разбойников. Но, как мне известно, из этой десятки Эпикура охраняют лишь пятеро, а остальные исполняют роль разведчиков: если что-то вдруг привлечет их внимание и насторожит, один из всадников тут же возвращается назад, к основному движению, и докладывает о своих подозрениях.

— С этой стороны разбойников мало. Они в основном орудуют на Иерихонской дороге, — задумчиво уточнил пожилой священник.

— Отец Натан, как всегда, прав. Но никогда не знаешь, где тебя подстерегает опасность. Поэтому охрана нужна на всех дорогах, — ответил Аристарх.

Пока всадники двигались от развилки до стены Города, Натан и Аристарх молча их разглядывали. Но когда кавалькада исчезла в жерле ворот, Натан обернулся к собеседнику и попросил:

— Расскажи мне теперь об Иисусе.

— Об Иисусе? — не то чтобы удивился, а скорее снова насторожился Аристарх.

— Да-да, о нем. И всё, что тебе известно.

— Но мне о нем очень мало известно. Отец Натан Должен знать намного больше моего.

— А ты расскажи, что ты знаешь. А мы потом сопоставим информацию, подумаем…

— Мне, правда, почти ничего неизвестно, — сказал Аристарх. — Знаю только, что поймали его люди, переодетые в одежду храмовых стражников.

— Значит, вы поймали?

— Нет, храмовая стража в этом деле не участвовала. И позавчера, когда стало известно о его захвате, досточтимый Амос вызвал к себе всех начальников и долго расспрашивал, кому и что может быть известно.

— Позавчера? В субботу схватили. Старый прием. А где обнаружили?

— Говорят, где-то в районе Масличной горы. Говорят, Иисус был в одежде паломника.

— Ловко. Поймать неуловимого! Арестовать в костюмах храмовых стражников!.. Только один человек мог придумать и провести такую операцию.

— Кто?

— А сам ты не догадываешься?

— Думаю, римляне. Служба безопасности. Кто ещё мог?

Священник сперва брезгливо поморщился, а затем, грустно вздохнув, произнес:

— Бедный Ицхак. Авва Ицхак, которого мы все так уважаем и так жалеем…

Аристарх решил тоже вздохнуть и тоже грустно.

— А что говорят в народе по поводу этого ареста? — спросил Натан.

— Вообще-то это не по моей специальности…

— Что, римлян не ругают?

— Нет. Потому что никто не догадывается, что это сделали римляне.

— А что говорят?

— Во-первых, все действительно жалеют преподобного авву Ицхака. Во-вторых, последними словами поносят предателей и говорят, что Бог их накажет, если раньше этого не сделают люди, особенно зилоты, которые, как тебе известно, преклоняются перед Иисусом, почитают за своего и называют национальным героем — Иисусом Мстителем. В-третьих, почти все говорят, что Иисуса Варавву нельзя считать разбойником, потому что он не убил ни одного человека. Он только грабил, и только иродиан, вернее, отбирал у них имущество, которое, дескать, они сами награбили и отняли у народа. И всё, что отбирал, Варавва раздавал нищим и вдовам… Сегодня в Городе появилось много таких, с позволения сказать, свидетелей, которые на каждом углу кричат о том, как Варавва их облагодетельствовал, как он кормил нищих, устраивая им пиры и раздавая одежды, как помог вдовам выбраться из нищеты, даря им деньги, серьги и кольца. Я сам видел одну женщину, которая, собрав вокруг себя толпу зевак, показывала им сосуд с благовониями и говорила, что его ей подарил сам Варавва и что она сейчас пойдет и продаст его, а на вырученные деньги накормит своих голодных детей, отпразднует Пасху и еще два месяца будет жить безбедно… Я пошел за стражниками, встретил двоих и велел им на всякий случай задержать болтливую женщину. Но они как-то странно на меня посмотрели и, дойдя до угла, пошли совсем в другом направлении, а не в том, в котором я им указал… Еще говорят, что Варавва даже боролся с настоящими разбойниками, защищая от них, мирных жителей и караваны паломников. Но и разбойников он не убивал, а отпускал на свободу, взяв с них слово, что впредь они будут нападать только на иродиан. И если, дескать, они привезут ему голову Ирода Антипы или Иродиады, то он им заплатит какую-то баснословную сумму денег… Но про головы сейчас стараются не вспоминать. Потому что все надеются, что Иисуса Мстителя, то есть Варавву, обязательно отпустят в пятницу, перед Пасхой. Потому что другие арестованные и уже приговоренные к смертной казни — те настоящие преступники и убийцы. А кого-то надо отпускать. Вот Варавву и отпустят. И Пилат, как все знают, давно уже в ссоре с тетрархом Иродом Антипой.

— А правду говорят, что Иисус, сын аввы Ицхака, до того, как стать разбойником Вараввой, был учеником Иоанна, того самого, сына священника Захарии, который очищал людей в Иордане, которого потом арестовал Ирод Антипа и которому он отрубил голову? Представляешь, о ком я говорю? Этого Иоанна теперь многие почитают за пророка. А Иисус, говорят, был его учеником.

— Так он потому и нападает на иродиан, что хочет отомстить Ироду Антипе за смерть своего учителя. Так, по крайней мере, говорят. И это только усиливает популярность Вараввы. Чернь молится о его спасении. Зилоты и сикарии ради него готовы всем перерезать глотки. К нему и фарисеи относятся с сочувствием и утверждают, что он, дескать, человек правильный и благочестивый, а сбил его с пути истины сначала Иоанн, сын Захарии, а затем смерть наставника временно помрачила ему разум, но сердце и душа его остались чистыми и преданными Господу. Ну, а как к нему относятся в синедрионе, ты сам знаешь, отец Натан.

— И как относятся?

— Ты же сам только что сказал: «бедный Ицхак, которого мы так уважаем…» Все жалеют преподобного Камгифа, скорбят об участи его сына… Я почти уверен, что в пятницу Пилату придется отпустить именно его…

— А где его содержат? — поинтересовался Натан.

— Этого никто не знает, — улыбнулся Аристарх, и почему-то радостно. — Разумеется, не в нашей тюрьме. Думаю, что и не в крепости Антония. Его где-то прячут. И все его сторонники понимают, что сейчас его отыскать невозможно…

Аристарх замолчал и вопросительно смотрел на Натана. А тот глядел в сторону дороги, несколько раз задумчиво кивнув головой, словно соглашаясь со своими мыслями.

Похоже, Аристарх понял, что говорить больше не о чем и беседа окончена.

Но священник не уходил. Молчание, по-видимому, становилось для разговорчивого молодого человека всё более тягостным. И он сказал первое, что в этот момент пришло ему в голову:

— А вчера в Город пришел другой Иисус.

Натан даже головы не повернул в его сторону.

— Этого Иисуса недели две назад на малом синедрионе объявили в розыск. А он сам приперся. За ним шло человек сто галилеян. И здесь его встречали местные почитатели. Говорят, что некоторые даже постилали свои одежды под ноги его осла.

— Кто-кто пришел? Кого встречали? — рассеянно переспросил священник.

— Еще один Иисус. Его называют Назореем, хотя никакой он не назарей, а просто из города Назарета.

— Ну и с какой стати ты о нем вспомнил? Потому что он тоже Иисус? — Натан наконец посмотрел на своего собеседника, но во взгляде его впервые появилось некоторое раздражение.

— Да нет… Я так просто сказал… Хотел тебе доложить, — растерялся Аристарх. — Просто странно: человека объявили в розыск, ему угрожает серьезное обвинение, а он вдруг сам является и, более того, устраивает себе шумную церемонию встречи.

— Пасха приближается, — снова приветливо и грустно улыбнулся Натан. — Великий праздник Пасхи. Всё живое движется теперь к Иерусалиму… Видишь, даже неуловимого Иисуса сына Ицхака схватили в шатре паломника на Масличной горе! Не мог отказать себе в удовольствии и попался в лапы Максима…

— Да уж… — согласно вздохнул и тоже грустно закивал головой Аристарх.

— А этот другой Иисус что, ругает римлян? — спросил Натан как бы на всякий случай.

— Нет-нет. В этом пока не замечен. Но несколько раз выступал в Храме с какими-то странными речами. Мы его считали сумасшедшим. Но говорят, что он исцеляет людей, даже прокаженных. А теперь о нем поползли слухи, что якобы одного человека он воскресил из мертвых.

— Да что ты говоришь?! — рассмеялся священник. — Мертвого воскресил? Какой молодец!

Начальник по борьбе с антиримскими настроениями настороженно покосился на главного священника первой череды и напомнил:

— Однако малый синедрион объявил его в розыск. Сам первосвященник велел схватить его и примерно наказать в соответствии с нашими законами.

— За что? — спросил Натан и часто заморгал глазами, словно в них попала соринка.

— За то, что этот Назарей смущает народ. За то, что пытается объявить себя Мессией… Кстати, против него особенно настойчиво свидетельствуют фарисеи.

— Фарисеи против? Значит, наш человек, — серьезным тоном произнес священник, но глазами продолжал моргать. Потом закрыл пальцем левый глаз, правым насмешливо глянул на Аристарха и сказал: — Спасибо за беседу. Прогулка моя окончена. Хочу сегодня пораньше лечь спать.

Натан развернулся и направился в сторону ворот. Аристарх проводил его внимательным и почтительным взглядом.

Потом мимо Аристарха прошел караван с двумя верблюдами, который останавливался возле Змеиного пруда, а теперь, похоже, искал более удобное место для ночлега.

Минут через пять Аристарх увидел, что от развилки к нему бегут двое стражников — пожилой Афронг и юный Малх. Они не успели пробежать и тридцати шагов, как из лучистых западных облаков вынырнул всадник.

Аристарх расправил складки своей мантии, края ее опустил как можно ниже, чтобы они закрывали сандалии, и принял горделивую позу.

Но всадник не заметил молодого начальника. Не переходя на рысь и лишь слегка сократив галоп перед воротами, седьмой долгожданный гонец ворвался в Город.

Аристарх огорчился. Но к нему уже подбегали его подчиненные. И тогда он обратил свой взор — суровый и деловитый — в небо.

В небе парила большая птица, более всего похожая на орла. Сперва она описывала круги над долиной. Затем птицу словно сдуло и отодвинуло на восток, и она стала кружить над Городом. Потом и от Города ее снесло, и она кружила в небе над Кедронским ущельем и над Масличной горой.

Центром ее кружения была одинокая смоковница, росшая недалеко от дороги — той самой, которая вела от Виффагии к вершине Масличной горы.


Первый час вечера | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Третий час вечера