home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Полдень

— Не слишком ли много на мою голову?! Теперь еще и этот Назаретянин! — ворчал Амос, начальник храмовой стражи, выходя из Зала поучений в колоннаду Царского портика.

Во Дворе язычников толпа уже разделилась почти на две равные части. Одна часть народа обступила Иисуса слева от Красных ворот, и Он им что-то говорил, а они слушали. Другая же часть посетителей Храма отодвинулась в сторону и, стоя посреди двора, в напряжении ожидала, глядя то на толпившихся возле Красных ворот, то в сторону Царского портика.

И вот, из дверного проема выступила на мозаичный пол, миновала четыре ряда высоких белых мраморных колонн и спустилась во Двор язычников торжественная и грозная процессия старейшин, священников и книжников.

Во главе процессии в белых одеяниях и белых тюрбанах на голове медленно и тяжело вышагивали два седовласых и седобородых старца — авва Ицхак из рода Камгифов, хранитель святынь и бывший первосвященник, и Наум из рода Ханнанов, заместитель первосвященника Иосифа Каиафы по богослужениям и начальник над всеми священниками Храма. Чуть в стороне от них шагал низкорослый, но кряжистый, крепкий и словно квадратный Амос. Человек двадцать священников, книжников и законников синедриона в белых, голубых и светло-зеленых мантиях и талифах шли позади аввы Ицхака и преподобного Наума. А слева и справа от процессии в кожаных шлемах и с копьями в руках шагали храмовые стражники.

Незыблемые, как устои их веры, непреклонные, как мраморные храмовые колонны, суровые, как стены Иерусалима, и неприступные, как Антониева башня, двигались они через двор в сторону Красных ворот и народа, а лица у всех были каменные и застылые, и издали незаметно было, что они между собой разговаривают.

На самом же деле двое из них, стараясь сохранять неподвижность лица и едва открывая рот, переговаривались друг с другом, точнее, договаривали то, что не успели договорить.

— Вообще-то, это не мое дело, — тихо и раздраженно говорил Наум. — С погромщиками должен разбираться Елеазар. Ведь это он отвечает за храмовую торговлю — пусть и наводит порядок.

— Не нашли мы его, — спокойно возражал Амос. — Повторяю: одни говорят, что он отправился к Пилату, другие утверждают, что вместе с Ханной поехал на Елеонскую гору…

— Давно надо было арестовать этого Назарея, — спустя некоторое время сказал Наум. — Ведь было же постановление синедриона.

— Было. Но он скрылся. Никто его в Иерусалиме не ожидал… И в голову никому не могло прийти, что он снова сюда явится, зная о том, что объявлен в розыск и что даже награда назначена за информацию о нем, — сказал Амос.

— А вчера?

— Что вчера?

— Вчера почему не арестовали?

— Вчера было слишком много народа, — ответил Амос.

— А сегодня что, меньше, по-твоему? — спросил Наум.

— Сегодня еще больше. Сегодня совсем неудобно.

— Вам, видишь ли, неудобно. А мне неужели удобно бросать все дела и возиться с этой галилейской деревенщиной?

— Пусть тогда авва Ицхак допросит его, — предложил Амос, и оба они, Амос и Наум, скосили глаза на шедшего рядом грустного и задумчивого старца. Но тот былсама отрешенность, ни на кого не смотрел и ничего не слышал. И потому Наум обреченно проговорил:

— Ладно. Задам ему вопрос, о котором договорились. Пусть попробует ответить. А дальше посмотрим, что с ним делать.

— Да, будем действовать по обстановке, — согласился Амос.

— Задам ему вопрос, — повторил Наум. — А ты вели стражникам, чтобы были рядом. И следи за реакцией в народе.

— Ты только сдерживайся, когда будешь говорить с ним, — попросил Амос.

— Ты лучше стражников своих сдерживай и за ними смотри. Говорят, некоторые из них тоже участвовали в погроме, — зло процедил Наум.

— Они уже под арестом и будут строго наказаны, — спокойно ответил Амос. — Те, которые с нами сейчас, — самые стойкие и проверенные.

— Но сколько их?

— Тридцать человек в отряде.

— Всего тридцать, — грустно вздохнул Наум. — А вон, смотри, сколько народа. И у него самого, говорят, учеников чуть ли не сотня.

— Только не нервничай и не гневайся. А остальное — мое дело, — сказал Амос, саган и главный начальник стражников.

Всё это достаточно тихо и скрытно говорилось, и, разумеется, народ, на который они надвигались, ничего не слышал и слышать не мог. И шедшие за Наумом и Амосом священники и книжники тоже не слышали, за исключением разве первого ряда, в котором вышагивали два священника черед, один судебный законник и ловко пристроившийся к ним сбоку один фарисей в бесцветном плаще — тот самый Каллай, который ночью подслушивал из-за пальмы Фаддея, а после явился с докладом в дом Матфании. Каллай слышал.

Народ же, столпившийся в центре двора, следил за процессией с того момента, когда она вышла из Царского портика, а когда она дошла до уровня Шаллекет-ских ворот, развернулся к процессии лицом. И теперь, когда старейшины и священники дошли до ступеней и стены, огораживавшей Двор женщин, в этой толпе кто-то тихо вскрикнул: «Идут!» И сразу несколько голосов очень негромко подхватили: «Идут!», «Идут!», «Тихо!», хотя и так было слишком тихо для Двора язычников, в котором не было теперь ни скота, ни торговцев с менялами, и люди в этой тишине не желали разговаривать с непривычки или от страха. И едва первая толпа напряглась и вскрикнула, как сразу и во второй толпе, обступившей Иисуса, произошло быстрое и виноватое движение: люди отшатнулись от Христа, обратились к Нему спиной и выстроились вдоль ступеней, с севера на юг, напротив первой толпы, которая также рассредоточилась и выстроилась, образуя проход для почтенных и важных, великих и сильных. И чем ближе процессия приближалась к народу, тем больше эти шеренги отодвигались назад и расступались в стороны, освобождая дорогу для тех, на кого смотреть было боязно и еще страшнее было ненароком подвернуться им на пути и осквернить благородных и праведных своим нечестивым прикосновением. И так они друг друга словно гипнотизировали: толпа проникалась робостью и благоговением, а шедшие в процессии преисполнялись еще большей торжественностью и еще пущей важностью.

Пройдя между шеренгами народа, старейшины и священники приблизились наконец к Иисусу и ученикам его, и лишь тогда лица их утратили прежнюю окаменелость. Лицо преподобного Наума стало свирепым, морщины на лбу словно надавили на седые густые брови, а те наползли на глаза и прикрыли их, сузив и заострив взгляд, который и без того у Наума был тяжелым и острым. Авва Ицхак, напротив, широко раскрыл свои старческие подслеповатые глаза и взглядом своим, выпукло-страдающим и детски-обиженным, принялся как бы ощупывать лицо Иисуса. Амос же осклабился и, медленно переводя взгляд с Христа на апостолов и с апостолов на других учеников, словно успокаивал их той приветливой и одновременно настороженной улыбкой, которой только чистокровные иудеи и выходцы из египетской Александрии умеют улыбаться.

И в гулкой каменной тишине, в зловещем шорохе одежд и в пыльном солнечном зное голос Наума сурово и хрипло вопросил:

— Какой властью ты это делаешь?! Кто дал тебе эту власть?! Скажи нам. Мы ждем от тебя ответа.

Иисус ответил сразу:

— Я тоже спрошу вас, и, если ответите, отвечу и я вам на то, о чем спрашиваете меня. Скажите: крещение Иоанново с небес было или от человеков?

Наступило удивительное молчание, такое же солнечное, пыльное и гулкое, как та тишина, которая воцарилась в Храме. И солнце так жарко освещало лица, что всё на них можно было прочесть, даже мысли, а гул ожидания эти мысли словно считывал и произносил вслух.

Глаза у Наума забегали, приподнимая тяжелые веки, отчего словно вспух кончик носа, расширились ноздри, задергались седые и чуть обвисшие усы, встопорщилась и тоже задергалась густая борода, в которой теперь совершенно исчез рот, будто стал ненужным.

«Разумеется, не от Бога и не с небес! И сам знаешь, что не от Бога! — яростно вспыхнули глаза Наума. — Потому что твой Иоанн, этот Креститель, такой же грязный обманщик и проходимец, как ты!» Но ярость почти тут же сменилась досадой, и те же глаза испугались: «Уходит. Может уйти». И дальше растерянно побежало: «Многие из них верят, что он был пророк, и всё, что он говорил и делал, — с небес и от Бога». И снова вспыхнуло: «Если вдруг соглашусь, что от Бога, он тут же заявит: Креститель от Бога свидетельствовал вам обо мне, что я тоже от Бога, а вы спрашиваете: кто дал мне власть и откуда она?» И с еще большей досадой сверкнуло: «Как ловко ушел, подлец!» А следом вздрогнуло и сжалось: «Нельзя при народе. Нельзя отрицать их Крестителя. Разъярятся. Камнями могут побить!.. Не побьют при Амосе?!»

Преподобный Наум отвернулся от Иисуса Христа и посмотрел на Амоса, яростно, в отчаянии и с надеждой.

А тот тоже думал. И до того, как Наум посмотрел на него, думал, похоже, так: «Я видел этого Иоанна. Могучий был человек. Глаза — как угли. Голос — топор, которым рубят деревья… Может, от Бога. Может, от сатаны и от бесов. Но точно — не от человеков!»

И только Амос это подумал, Наум посмотрел на него, и мысли Амоса выпрыгнули ему на лицо и побежали несколько в ином направлении: «Ребята надежные. Но мало их. И стоят неудобно — народ их со всех сторон окружил. Оружием не успеют воспользоваться… Сколько у него сообщников? Вооружены? У этого долговязого и у этих двух, по бокам, что у них под плащами?.. Спокойно, начальник! Главное — страх не показывать. Тогда точно — накинутся и разорвут. У нас это быстро». А поверх этих спокойных мыслей забегали досадливые и злые: «Что этот старый козел на меня уставился?! Не суйся, если не умеешь с народом разговаривать! Сам задал вопрос — сам и отвечай!.. Эх, надо было сперва от Ханны получить инструкции. Наломаем теперь дров!»

Наум смотрел на Амоса. Амос смотрел на Наума. И оба чувствовали и знали, что мысли их словно на лбу написаны, а народ стоит и читает. И оба, саган и главный священник, вспомнили вдруг об авве Ицхаке, который, вон, полюбуйтесь, стоит рядом, молчит и таращит глаза на Иисуса, а им, своим младшим товарищам, не желает прийти на помощь. И обернулись к Ицхаку, взглядами требуя, прося, умоляя.

Старец их взгляды почувствовал и молчание их услышал. Сперва он беспомощно улыбнулся, затем поднял и развел в стороны руки, а потом словно выдохнул из себя тихое и кроткое:

— Не знаем. — И, чуточку помолчав, добавил еще грустнее и ласковее: — Не знаем откуда. — И так посмотрел на Христа, словно прощения у него попросил.

От звука его голоса тишина сначала вздрогнула, затем нервно напряглась и звонко натянулась. А Иисус ответил:

— Вот и я не скажу вам, какой властью это делаю.

Молчание треснуло, расползлось по шву, и из него стали выплескиваться вздохи и голоса, выкрики и фразы.

Филипп стоял во втором ряду среди апостолов. И слышал, как впереди с досадой воскликнул Иаков Малый:

— Почему «не скажу»?! Я бы сказал! Я бы ответил этому лицемеру, этому племянничку главного вора и разбойника!

— Нельзя было отвечать, — порывисто возразил ему Петр. — Ты что, не понял? Вопрос был «рогатый». Если б ответил: «Бог дал мне власть», они сразу же обвинили бы Его в богохульстве. А если б про Бога не сказал: дескать, сам это делаю, — они обвинили бы Его в самозванстве.

— Как будто Он никогда не говорил, что власть у Него от Бога?! Как будто не называл себя Пророком и Сыном Божьим?! При стражниках и при священниках говорил. И здесь, в Храме, — не раз и не два! На Кущах, на празднике Обновления. И ты слышал, и я. Не помнишь? — Малый не успокаивался. А Петр продолжал ему возражать:

— Слышал и помню. Но, видимо, не время сейчас. Нельзя поддаваться на провокацию. Момент, похоже, не тот…

— Почему не тот момент? И когда этот момент наконец наступит?! — воскликнул Малый.

— Тише говори. Услышит, — упрекнул его Петр.

— Плевать я хотел, что услышат!

— Я про Иисуса говорю. Ему твоя… твое ожесточение не понравится.

— Иисус и так меня слышит! — убежденно воскликнул Малый, но тон свой заметно понизил. — Он всех нас слышит. Даже когда мы молчим. Слышит и бездействует. Обещает и не выполняет…

— Погоди, не суесловь, — строгим голосом произнес Петр, прерывая друга. — Зачем Ему самому о себе свидетельствовать, когда Креститель о Нем свидетельствовал, называя Господом и Сыном Божьим?

— Надо было повторить, — упрямо боднул рыжей головой Иаков Малый. — Надо было напомнить народу слова Иоанна. И здесь, в Храме, громогласно и во всеуслышание объявить: «Бог дал Мне власть, и все вы малые песчинки, все вы твари дрожащие перед силой и славой истинного Пророка Господня!»

— Так ведь Он почти то же самое и сказал. Ты разве не слышал? — вдруг спросил Петр и ухмыльнулся в курчавую бороду.

Малый удивился, то есть перестал восклицать и бодать головой, повернулся к Петру и ощерил рот. А Петр пояснил:

— Власть — это не крик. Власть — это присутствие духа и в спокойном величии сила!.. Они подступили к Нему с вопросом, а Он сам потребовал от них ответа! Их много — Он один. У них — копья, а Он — безоружен. Потому что Он Царь здесь и Господин, а они перед Ним — точно трусливые собаки… Что они Ему ответили, ты слышал?!

— Ничего не ответили. Сказали: «Не знаем».

— Вот-вот! «Не знаем!» — вдруг торжествующе воскликнул Петр и яростно взмахнул рукой. — Они, умники и великие толкователи Закона! Они, которые каждую фразу, каждое слово, каждую букву в Законе всегда берутся истолковать и так перед нами толкуют, с таким несокрушимым апломбом, с такой безоглядной уверенностью в своей правоте, будто вместе с Моисеем поднимались на Синайскую гору, на колеснице с Ильей взлетали на небо, с Исайей обличали царей и плакали с Иеремией на реке вавилонской! Они, книжники и знатоки, гордые учителя народа! Ты слышал, чтобы они когда-нибудь произносили эти самые слова «не знаю», «не знаем»?! Они — призванные Богом и назначенные синедрионом отличать добродетельных от грешников, знающих от шарлатанов, пророков от самозванцев! Разве может им быть неясно, от кого человек говорит — от Бога или от дьявола и дана ли ему власть или нет у него никакой власти?! Но вот при народе, в Храме, в Доме Господнем, пред жертвенником и святилищем Его они только что провозгласили: «Не можем определить, не знаем, потому что глухи и слепы, невежественны и бессильны, суесловны и слабоумны!» Может ли быть для них большее унижение, больший позор?

— Ты прав, Петр, — тут же согласился с ним Малый. — Они Его хотели унизить, но сами унизились. Его хотели ударить, но сами себе лоб расшибли. Лживые судьи сами себя осудили!.. Ты мне объяснил. Ты умница, Петр!

А соглядатай Каллай — тот самый человек в сером плаще с капюшоном, который стоял поблизости и якобы разглядывал Красные ворота, — теперь смотрел в пыльное небо, на мутное полуденное солнце и слушал еще более внимательно.


Шестой час дня, вторая половина | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Седьмой час дня