home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Шестой час дня, вторая половина

Мне тоже сон приснился, — навзничь откинувшись на ложе и глядя в увитый виноградом потолок беседки, бодрым голосом повторил Пилат. — Но чтобы не путать его с тем сном, который принес мне сказочник-гомер, давай мой сон будем называть «видением», а то присланное нам сновидение пусть так «сном» и останется.

— Является мне Луций Элий Сеян, — продолжал Пилат. — Молодой, лет двадцати — двадцати двух, в чине центуриона. На острове Самос является в свите Гая Цезаря, которого Август назначил тогда правителем Востока. Свитой этой Марк Лоллий управляет, доверенное лицо Гая, а Сеяна туда его отец пристроил — Сей Страбон, префект претория, — чтобы юный Сеян возле наследника крутился, с нужными людьми познакомился и себя показал. А тут на Самос как раз прибывает опальный Тиберий. И по наущению Лоллия Цезарь его, как мы помним, очень холодно принимает, и вся свита правителя над бедным изгнанником глумится и высокомерничает. Один Сеян в этой травле не участвует и всячески подчеркивает свое уважение к Тиберию. Лоллий отводит Сеяна в сторону и строго ему выговаривает: «Делай, что все делают, а иначе карьеру себе испортишь, никакой отец тебе не поможет, если наследник на тебя рассердится». И точно: Цезарь на Сеяна с удивлением и с раздражением смотрит. Сеян же, вместо того чтобы прислушаться к мудрому совету, грубит Лоллию и дальше такое выкидывает, что все за голову хватаются, и больше других — его отец в Риме: когда униженного и оскорбленного Тиберия выпроваживают с Самоса, Сеян напрашивается к нему на корабль и вместе с ним плывет на Родос! Нет, ты представляешь себе, каков кульбит: из царственного окружения, от августейшего наследника — прыг, в объятия жалкого изгнанника, с которым приличные люди даже здороваться на улице избегают?!

Воскликнув так, Пилат даже не посмотрел на Максима. Но на короткое время замолчал. И Максим счел возможным спросить:

— Мне можно задавать тебе вопросы или лучше не мешать?

— Мешай, мешай, — беззаботно ответил ему Пилат, весело разглядывая потолок беседки у себя над головой.

— В этом твоем видении Элий Сеян никак не объяснил своего поступка?

— В этом моем видении, — насмешливо ответил Пилат, — Сеян мне ни слова не сказал. Но взял со стола восковую табличку и начертал на ней три слова, те самые три знаменитых глагола, которые божественный Юлий Цезарь прислал своему другу из Парфии: «пришел, увидел, победил». Однако, не в том порядке. Первым было «увидел», затем — «победил», а слово «пришел» — последним… То есть он уже на Самосе Тиберия увидел.

Максим чуть заметно кивнул. А Пилат продолжал:

— Скандал был ужасный! Сеяна хотели арестовать и предать военному суду. Но из Рима пришел приказ: раз жаловать, выгнать из армии, но не трогать. Я так понимаю, батюшка Страбон постарался, замолвил, где надо словечко за юного и опрометчивого сынка. Короче, отмазали… А наш Сеян зажил на Родосе в качестве частного лица и клиента Тиберия. Ни на шаг не отходил от него. Как раб прислуживал ему за столом, как вольноотпущенник следовал за ним в баню, к философам и астрологам, как гладиатор охранял его днем и ночью и весьма быстро стал для Тиберия совершенно незаменимым человеком. И хотя Тиберий и тогда был крайне недоверчивым и стремящимся к одиночеству человеком… Я знаю Сеяна. Он — гений приспособления! Когда он хочет кого-то привлечь к себе и включает для этого всё свое головокружительное обаяние, свою поразительную догадливость, внимательность и чуткость к тому, кого он обхаживает, то действительно голова идет кругом и кажется, что во всем мире нет, не было и не будет человека, который бы так тебя понимал и так о тебе заботился… Ты что-то хотел сказать, Максим? — вдруг спросил Пилат, по-прежнему глядя в потолок беседки.

— Нет, ничего. Я слушаю.

— К тому же, — продолжал Пилат, — наш милый Сеян почти ежедневно поставлял Тиберию точную и дельную информацию обо всем, что происходит в мире: и в Риме, и в Азии, и в Армении, и в Сирии, и даже в Паннонии и Галлии… Для ссыльного, с которым гнушаются или боятся разговаривать, такой источник информации, как ты понимаешь, совершенно бесценен. За одно это можно укротить свою недоверчивость, привязаться и даже полюбить! Императора в Тиберии он увидел еще на Самосе. А на Родосе увидел, что он, Элий Сеян, должен делать для того, чтобы Тиберий и вправду стал императором, — заключил Пилат и продолжал: — Три года Сеян никуда не отлучался с Родоса, но многие с нужными новостями приезжали на остров и многие уезжали с различными поручениями от Сеяна… Не исключаю, что какой-то центурион мог ненароком оказаться на пути из Рима в Испанию как раз тогда, когда этим путем следовал Луций Цезарь — «краб» в нашем сне… И вот, один из наследников скоропостижно умирает в Масиллии… Ты о чем-то хочешь спросить, Максим? — снова спросил Пилат.

— Нет, не хочу, — ответил тот.

— А я, представь себе, ничего не хочу сказать, — сказал Пилат. — Я никогда не слышал о том, что Сеян был причастен к смерти, а тем более к убийству Луция Цезаря… Но уж больно вовремя умер!.. И вскоре после его гибели «самосский павлин», Гай Цезарь, вдруг ссорится со своим ближайшим другом и любимым наставником Марком Лоллием. И, чтобы досадить Лоллию, не возражает против возврата Тиберия из ссылки… Тиберий покидает Родос и возвращается в Рим. А Лоллий куда-то исчезает, и никто о нем больше не слышит. И всё эдак — один к одному. И Сеян вроде бы совершенно ни при чем. Но вот, во сне нашем, который мы с таким трудом толковали, «повар» говорит: «Я лишь недавно стал осваивать поварское искусство. Но парень я способный, у греческих поваров учился. И главное: предан тебе и о здоровье твоем пекусь». Помнишь?

— А что видение твое повествует о смерти Гая Цезаря? — вместо ответа спросил Максим.

— Еще на Родосе у Сеяна были мощные армянские связи, — сказал Пилат.

— Что значит «армянские связи»?

— То и значит, что в Сирии, в Азии и даже в Армении у него были свои люди… «Я лишь недавно стал поваром…» То есть убить не убили, но ранили в Армении, и в Ликии умер «павлинчик»… И вот уже Тиберий усыновлен Августом и объявлен официальным наследником. Август посылает его сначала в Германию, потом на подавление паннонского восстания, потом — опять в Германию. И всюду за ним следует Элий Сеян. По-прежнему никаких постов не занимает. Но в первой Германии формирует сперва центурию, а потом целую когорту из гладиаторов, которые сражаются вместе с Тиберием и денно и нощно его охраняют. В Паннонии к этой гладиаторской когорте Сеян присоединяет еще одну когорту, набранную уже из воинов: отборных, выносливых, исполнительных, неустрашимых и преданных настолько, что отца родного зарежут, если потребуется. А во второй Германии еще одну такую же когорту формирует. И этих когорт становится уже три. И все они Сеяну подчиняются, хотя, повторяю, частному лицу, который даже не центурион, а просто «друг главнокомандующего». И в каждой когорте, разумеется, есть своя разведка и контрразведка — службы, как ты говоришь… «Гений приспособления» постепенно превращается в «гения организации».

Пилат перестал разглядывать потолок, приподнялся на ложе, повернулся на правый бок и локтем уперся в подушку, теперь уже не лежа навзничь, а именно возлежа.

— От слова «увидел» мы теперь переходим к слову «победил»? — спросил Максим.

— Да, можно, пожалуй, перейти, хотя до победы еще очень далеко, — раздумчиво ответил Пилат. — Ликвидация гусенка-Постума, изведение журавля-Юлии — это, так сказать, лишь предварительная разведка и зачистка освободившейся территории.

— И всё-таки я не верю, — недоверчиво заметил Максим. — Представить себе не могу, чтобы Сеян был причастен к этим убийствам.

— Обижаешь, — улыбнулся Пилат.

— Кого? — не понял Максим.

— Лучшего Друга, Элия Сеяна, давно и планомерно пытаешься обидеть. Послушать тебя, Максим, Луций Цезарь сам умер в Масиллии, Гая Цезаря случайно смертельно ранили в Армении, Агриппу погубил Крисп, Юлия сама по себе умерла в Регии, и притом от голода. Где ж тут «повар», на роль которого Сеян претендует в нашем сне, а стало быть, должен не только готовить то, что давно валяется в кладовке, а заранее заказывать блюда, предвидеть и предчувствовать, учитывая тайные предпочтения и сокровенные вожделения любимого «хозяина»?! Эдак ты скоро начнешь утверждать, что и Германика боги угробили, ибо, дескать, «никаких следов отравления», «Пизон на такое не способен». Если так рассуждать, Максим…

— Я не рассуждаю, Пилат. Я тебя внимательно слушаю, — прервал его тираду Максим, таинственно улыбаясь в лицо префекту Иудеи.

— На три хода вперед видит! — воскликнул Пилат и сел на ложе. — Германик с самого начала представлял для Тиберия опасность. Когда умер Август, в Германии тотчас же вспыхнул военный мятеж. Солдаты упрашивали Германика не присягать принцепсу, а двинуть легионы на Рим и, свергнув Тиберия, взять власть в свои руки. Германик отказался и мятежных солдат усмирил. Но когда Тиберию доложили о действиях Германика, знаешь, что он сказал? «Сейчас, похоже, отказался, но может наступить такой момент, когда не захочет и не откажется…» Сеян не бездействовал. Едва Тиберий пришел к власти, Сеян стал помощником своего отца, Сея Страбона, и заместителем префекта претория. Три специальные когорты, которые он создал, были приняты в число преторианцев, и отныне гвардия насчитывала уже двенадцать когорт, или целый легион, гвардейцев. Еще через два года Сей Страбон был отправлен префектом в Египет, а Элий Сеян самолично возглавил преторий. В том же году начались процессы по оскорблению величия. Потому что оппозиция, делавшая ставку на Германика, действовала исподтишка. И так же скрытно и тайно стал бороться с ней Элий Сеян. Враги империи, внутренние и внешние, вынудили его к этой осторожности и к этой скрытности. А ты говоришь «гений интриг». Его заставили стать этим гением!

— Это ты только что назвал Лучшего Друга «гением интриг», — спокойно возразил Максим. Но Пилат как будто не расслышал:

— Германика отозвали с Рейна и сделали консулом. Сеян настоял, чтобы у него отобрали армию, пока он не поднял мятеж и не двинул войска на Рим. Сенатская оппозиция, разумеется, тут же подняла шум, стала давить на Тиберия: Германик, дескать, великий полководец, а мы заставляем его простаивать, лишаем славы империю. Тиберий тогда еще считался с сенаторами. Поддавшись на их уговоры, он сделал Германика верховным главнокомандующим на Востоке и направил его в Сирию. Как вел себя Германик здесь, в Сирии, я полагаю, тебе известно. Он и его жена Агриппина, дочь Юлии, из кожи вон лезли, чтобы привлечь на свою сторону восточные легионы. Заигрывали также с союзниками — царями Армении, Коммагены, Киликии и Набатеи. А после без разрешения Тиберия, нарушая закон, Германик отправился в Египет — житницу империи, сокровищницу ее и, можно сказать, чрево Рима! Там он открыл государственные хлебные склады, снизил цены на хлеб, тем самым привлекая к себе народ, вспомогательные войска и римские легионы. Повсюду ходил без воинской стражи, в открытой обуви и в таком же плаще, какой носили местные греки: вот, дескать, каким простым и доступным должен быть истинный правитель империи… Мало того, совершил триумфальное путешествие по всему Египту, до Фив добрался, везде демонстрируя свою справедливость, свое милосердие, свой блеск и славу… Как должен был реагировать на всё это Сеян, преданный друг Тиберия, блюститель его интересов, его защитник и начальник безопасности всей Римской империи?.. Вот, скажем, ты, Максим. Ты тоже за безопасность отвечаешь. Что бы ты сделал, увидев, что я в такой же опасности нахожусь?

— Ты сложные вопросы задаешь, Пилат, — загадочно улыбнулся Максим.

— «Сложные вопросы»? Они всегда сложные, когда речь идет о политике и тем более о безопасности империи перед лицом раскола в армии и новой гражданской войны! — гневно воскликнул Пилат, но тотчас приветливо усмехнулся и ласково произнес: — Сеян не рассуждал о сложности вопросов. Он действовал по зову долга и по велению сердца. И потому, вернувшись в Сирию, блистательный Германик вдруг перестал блистать: сперва тяжело заболел, а потом скоропостижно скончался.

— Германик был племянником Тиберия, сыном его любимого брата, — так же ласково напомнил Максим.

— В политике не бывает племянников! — наставительно возразил префект Иудеи.

— И сыновей не бывает? — спросил Максим.

— Германик был пасынком, а не сыном. Тиберий усыновил его по приказанию Августа еще в пятьдесят седьмом году…

— Я не о Германике. Я Друза имею в виду, родного сына цезаря, умершего через три года после Германика. Что, тоже мешал безопасности? И неужто ты хочешь сказать, что Элий Сеян из любви к Тиберию…

— С Друзом тоже не так всё просто, — перебил Пилат, — не так всё просто, как кажется на первый взгляд! Начать с того, что Друз всегда восхищался своим двоюродным братом Германиком и был с ним в самых дружественных отношениях. На чем основывалась эта странная дружба? Что сближало этих двух таких разных людей и в общем-то конкурентов в борьбе за власть? Не было ли тут тайного расчета? Когда Германик ехал в Сирию, он первым делом заглянул в Иллирию, к Друзу, и несколько дней у него гостил. О чем они там разговаривали? Какие планы строили?.. Но, когда Германик скончался в Сирии, именно Друзу была поручена забота о его детях. И он о них преданно заботился. И наверняка тесно общался с Агриппиной-«муреной» — их матерью и главным теперь врагом императора. А если с «муреной», то, стало быть, и с людьми, за нею стоящими, — с подлыми и продажными сенаторами! Когда через год после смерти Германика Тиберий заболел и надолго уехал поправлять здоровье в Кампанию, Друз радостно стал хозяйничать в Риме и, словно нарочно, всем показывать, какой он милостивый, справедливый и мягкий и как при нем легко и свободно дышится сенаторам и всадникам…

— Нет, нет, невозможно! — теперь Максим перебил Пилата. — Ни за что не поверю, что цезарь мог быть заинтересован в гибели родного сына! Которого сделал наследником! Бред! И тем более не поверю, что Сеян… лучший друг и радетель…

Не договорив, замолчал. А Пилат уже ноги спустил с ложа и, радостно глядя в лицо начальнику службы безопасности, взволнованно продолжал:

— Через месяц после похорон Друза Элий Сеян уговаривает Тиберия всю гвардию перевести в Рим, чтобы в любую минуту была под рукой якобы у Тиберия, а на самом деле у него, у Сеяна… Он делает теперь три по бедных шага. Шаг первый: Сеян убеждает Тиберия по кинуть Рим и переселиться на Капри. Шаг второй: Нерона и Агриппину он оставляет в Риме, чтобы они там еще больше гадили и интриговали, а Друза Младшего, второго сына «мурены», поселяет на Капри, чтоб этот «морской ежик» во все стороны топорщил свои колючки и колол ими Тиберия, впрыскивая яд недоверия, боли и злости к «угрю» и к зубастой гадине — своей матери и дочери мерзкой Юлии. Шаг третий: умирает наконец Ливия…

Пилат замолчал. А Максим испуганно произнес:

— Ты хочешь сказать, что и Ливию?.. Нет, быть того не может!

— Я хочу сказать, что он гений! — воскликнул Понтий Пилат и, вскочив с ложа, в юношеском запале принялся вышагивать перед Максимом, то приближаясь к нему, то отступая к выходу из беседки.

— Теперь он — голос Тиберия! И весь Рим с почтением и страхом этому голосу внимает! Сенаторы и всадники, банкиры и откупщики, проконсулы и заморские царьки стремятся попасть к Сеяну, осаждают его дворец и дома его приближенных! Хочешь стать консулом — иди к Сеяну! Хочешь провинцию получить — без благословения Сеяна никогда ее не получишь! Хочешь в живых остаться — работай на совесть, будь полезен префекту, разыскивай и обличай врагов империи. Потому что империя — это Тиберий, а Тиберий — это великий Элий Сеян, преданнейший слуга императора, радетель его и защитник, его чуткие уши, зоркие глаза, горячее сердце, холодный ум и карающая длань — страшная и беспощадная для врагов Рима!

Пилат перевел дух и продолжил с еще большим вдохновением:

— Только Сеян умеет исполнять повеления императора, ибо слышит то, что не говорится вслух; чувствует то, что желанно, но тщательно утаивается; угадывает заветное; заглядывает туда, куда сам Тиберий, может быть, боится заглянуть; предвидит непредвиденное; читает ненаписанное; мыслит и выполняет немыслимое! Только Сеян на это способен. Только Сеяну разрешено. Лишь от него ожидается.

— Великий Сеян! — воскликнул Пилат, и щеки у префекта раскраснелись, совсем как у юноши. — Дни рождения его теперь празднуют всенародно. Сеяну посвящают храмы и совершают возлияния. Люди клянутся судьбой Сеяна, так же как клянутся судьбой Тиберия… Воистину заработал и заслужил! Воистину победил и пришел! Пришел наконец!

— Что значит «пришел»? — спросил Максим.

— Объясняю, — радостно и гневно продолжал Понтий Пилат. — Тиберию семьдесят лет. Он стар. Лицо у него в язвах и почти все залеплено лечебными пластырями. Он ходит с трудом. Говорят, он в маразме. И в старческом бессилии, в умственной немощи у себя на Капри придается самому гнусному, постыдному разврату. В особых постельных комнатах, которые он велел завести и украсить непристойными картинами и статуями, собранные отовсюду девки и мальчишки изобретают для него чудовищные сладострастия, совокупляются перед ним по двое, по трое, мерзким зрелищем возбуждая в Тиберии угасшую похоть… Рассказывают, однажды при жертвоприношении Юпитеру он так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не мог устоять и после обряда тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его, флейтиста…

— Пилат! Пилат! Как можно?!.. Как можно такое вслух говорить?! — испуганно воскликнул Максим, но на префекта смотрел с радостью.

. —..брата флейтиста тоже растлил на глазах у всех, — упрямо повторил Пилат. — А когда после этого мальчики стали попрекать друг друга бесчестием, Тиберии велел перебить им голени… Ты слышал о Малло-нии? Эту знатную и достойную женщину он заставил отдаться себе, но, не получив от нее должного удовлетворения, ибо женщина отказалась следовать самым гнусным и мерзким его прихотям, он выдал ее доносчикам и потом на суде не переставал спрашивать, не жалеет ли она, что тогда, в императорской постели, не попробовала с ним то-то и то-то. Не выдержала несчастная Моллония и во весь голос обозвала его волосатым и вонючим козлом с похабной пастью…

— Луций! Луций! — шептал Корнелий Максим с укоризной в голосе и с восхищением во взгляде.

— А бедная «козочка», после того как публично обвинила Тиберия, выбежала из зала суда, бросилась домой и заколола себя кинжалом… А знаешь, как этот «козел с похабной пастью» называет тех, кого сперва растлевает, а затем мучает и придает смерти?

— Не знаю. И знать не хочу. И умоляю тебя: хватит, довольно, прекрати! Я всё понял, что ты хочешь сказать! — воскликнул Максим.

А Понтий Пилат, в это время как раз остановившийся над Максимом, свирепо спросил:

— А кто прекратит этот страх? Кто остановит тот ужас, в котором вот уже несколько лет пребывает империя, сенаторы и всадники, армия и магистраты, римляне и чужеземцы, женщины и ныне даже дети?! Ведь этим страхом все мы придавлены, как упавшей колонной! Мы им до такой степени изуродованы, что затаились даже от близких, со знакомыми и незнакомыми избегаем встреч и боимся заговорить! Теперь даже на стены, даже на потолок уединенной беседки, вон, смотрим со страхом!.. Он якобы всё понял. А что ты понял, Корнелий Афраний Максим?!

Некоторое время молчали и пристально смотрели друг другу в глаза. Максим наконец ответил:

— Я давно знал, что, несмотря на свою молодость, ты умный и проницательный человек. Но я не знал, что ты так умени так проницателен! Я лично догадывался, что тебе поручено играть роль эдакого простачка, эдакого прыткого выдвиженца, капризного баловня судьбы… Ты только не обижайся на меня, Луций. Я почти с первого дня нашего знакомства догадался, что тебе поручено играть роль. И ты ее мастерски играешь. Клянусь богами!

— Ты еще Сеяном поклянись, — приветливо и радостно сказал Пилат.

— Клянусь Сеяном и его судьбой, что ты всех тут провел! Когда ты велел притащить римские знамена в Иерусалим, иудеи решили: этот человек ничего не понимает в политике, мы быстро с ним сладим и заставим плясать под нашу музыку. Когда ты затеял строительство водопровода, иудеи сказали себе: на этом тщеславном и неискушенном в финансовых махинациях мальчишке можно отлично заработать и поживиться. Ты всех их заставил поверить, что, в отличие от Грата, твоего предшественника, с тобой можно не церемониться, потому что ты высокомерен, но глуп, гневлив, но отходчив, заносчив, но пуглив. Даже самого умного, самого подозрительного и проницательного из них, Ханну, ты провел. Этот старый разбойник считает тебя, как мне не раз доносили, совершенно не опасным для себя человеком. Никому и в голову не приходит, что перед ними — замечательный актер, великолепный разведчик и блистательный аналитик! Я восхищен тобой, Луций! И радостно об этом тебе объявляю.

При этих проникновенных словах своего подчиненного Пилат прямо-таки млел от удовольствия. Глаза его бегали, и на холеных щечках все ярче и ярче проступал румянец.

— Спасибо… Спасибо… Но я вроде бы страшные вещи тебе говорил, — попытался возразить префект Иудеи.

— Давно надо было поговорить об этом, — смело и решительно объявил Корнелий Максим. — И я восхищен не только твоим жестким и точным анализом полученного сообщения. Я тронут и удивлен тем безграничным доверием, которое ты мне оказываешь. Гермесом клянусь, не подведу тебя!

— Спасибо… От всей души… — смущенно проговорил Пилат и вдруг спросил: — Ты, значит, так меня понял, дорогой Корнелий?

— Всё понял, что ты хотел мне сказать, — торжественно ответил Максим.

— Хулу на императора понял? Ту гнусную ложь и клевету, которыми, словно помоями, обливают Тиберия его завистники, враги величия Римской империи? — неожиданно спросил Пилат и, как ребенок, проказливо рассмеялся.

Максим сперва попытался улыбнуться ему в ответ. Затем лицо у него вытянулось, губы задрожали в каком-то подобии улыбки.

— Теперь, похоже, опять перестал тебя понимать, — ласково и виновато произнес начальник службы безопасности.

— Ничего удивительного, — весело объявил Пилат. — Потому что не дослушал. Потому что после тех страшных мыслей, которые мелькнули в моем видении, пока я смотрел на Сеяна, я вдруг увидел, что вместе с Сеяном, вот, как ты, напротив меня возлежит император Тиберий Клавдий Нерон. И тут я перестал смотреть на Сеяна и, как ты выразился, анализировать его. И стал смотреть на Тиберия. И мне стало его жалко.

Максим сделал движение, точно собирался подняться с подушки и сесть на ложе. Но юный префект Иудеи поспешно нагнулся, рукой остановил движение своего помощника и сам присел на кушетку рядом с Корнелием Максимом.

— Я смотрел на него, как на тебя сейчас смотрю, и видел, что этот человек по-своему несчастен и очень одинок, — с прежним вдохновением, но уже без радости заговорил Пилат. — Он с детства был одинок. Он очень любил своего отца, но, когда Тиберию было десять лет, отец его умер. Он любил своего младшего брата. Но тот погиб в Германии. Говорят, он любил свою первую же ну, Випсанию. Но Август заставил его развестись с любимой женщиной и жениться на своей дочери, Юлии, с которой он испытал столько тягостных разочарований, болезненного унижения и мучительной неспра ведливости в отношении себя… Ведь Август использовал его, как верную лошадь, как терпеливого мула, о которых можно не думать и не заботиться, но которые обязаны все тяжести брать на себя и везти. Их бьют и наказывают, если они не везут и не слушаются…

— Ты давние дела вспоминаешь, Пилат, слишком давние для нашего разговора, — осторожно заметил Корнелий Максим.

— Внутренне одинокий человек — хочет он того или не хочет — постоянно живет прошлым, — печально возразил Пилат. — И далекое прошлое в нем иногда намного лучше объясняет настоящее, чем недавние события… Всех, кого он мог и хотел любить, у него отобрали люди или Судьба. И дали взамен Сеяна — единственно близкого, устрашающе чуткого, угрожающе преданного.

— Не понял этих эпитетов, — тихо признался Максим.

— Я сам поначалу не понял, — вздохнул Пилат, — когда в моем видении, с раненой нежностью глядя на Сеяна, Тиберий вдруг взял восковую дощечку, два слова стер, а после оставшегося «пришел» написал еще два глагола: «натравил» и «замыслил».

— Кого «натравил»? Что «замыслил»? — строго спросил Максим.

Пилат встал с ложа Максима и, обогнув столик с едой, сел на свое ложе. В этом Понтии Пилате уже не было юношеского задора и вдохновения; он словно повзрослел и даже постарел. На лбу у него появилось несколько глубоких морщин, хотя он лоб не морщил и ничего не делал со своим лицом, чтобы эти морщины появились. Серые глаза его, которые всегда еще больше серели, когда Пилата охватывало вдохновение, теперь утратили цвет, поблекли и словно остекленели.

Пристально глядя этим стеклянным взглядом на начальника службы безопасности, усталый и постаревший префект Иудеи начал говорить, и голос у него был глухой и зловещий:

— Он всегда умел натравливать людей друг на друга. Да, если хочешь, в дополнение к другим свойствам и качествам, он — гений натравливания, если можно так выразиться… На Родосе он быстро вступил в контакт с теми, кто так или иначе пострадал от Гая или от Луция Цезарей и испытывал к ним тайную неприязнь. В Риме, позже в Паннонии и Германии он тщательно разыскивал и привлекал к себе тех, кому очень хотелось устранить Постума и Юлию. Таких было много, ибо мать и сынок умели восстанавливать против себя людей… Сложнее было с Германиком. Тот был само обаяние: ни капли высокомерия, ни грана пустой жестокости — прост и доступен, ласков и предупредителен, радостен и притягателен, — люди его обожали, от легатов до последнего солдатского раба или походной шлюхи. Но помнишь, во время мятежа на Рейне Германик позволил солдатам расправиться со многими непопулярными в армии центурионами? Некоторые из этих центурионов в мятеже не участвовали, и вся их вина заключалась в том, что они требовали от солдат должного повиновения и необходимой дисциплины. У этих безвинно убитых остались родственники, близкие и дальние. Понятно, что после резни их отцов, дядей и братьев они уже не могли испытывать к Германику прежних радостных и благодарных чувств… Он всех их вычислил, собрал и вооружил ненавистью, широко используя в охоте на Германика.

— Насколько я понимаю, теперь о Сеяне пошла речь? — осторожно спросил Максим.

— Еще искуснее он умеет натравливать противников друг на друга, — словно не слыша, продолжал Пилат. — Пизона он мастерски натравил на Германика, а Германика — на Пизона. И каждому внушал, что справедливость и расположение императора именно на нем пребывают, а противник его давно уже под подозрением и вот-вот подвергнется опале… Эту же комбинацию он потом с детишками Агриппины провернул. И Друз Младший стал доносить на Нерона, а старший брат Нерон в свою очередь клеветать на младшего.

— О ком ты говоришь? О Сеяне? — повторил свой вопрос Максим и сел на ложе.

И снова Пилат будто не услышал:

— Прежде всего натравливает на людей самого императора Тиберия. Сперва долгие годы натравливал на Германика, словно огонь в печи, разжигая в обиженной и раненой душе сомнения, подозрения, неприязнь и гнев. Ведь мало отследить, загнать и убить могучего вепря, надо еще аппетит в хозяине разжечь, чтобы можно было приступить к стряпне и выгодно для себя подать на стол… А когда приготовили и съели Германика, Сеян стал разжигать аппетит к Друзу Старшему. Потом — к Агриппине, к Нерону и Друзу Младшему…

— Ты страшные вещи стал говорить, Пилат, — тихо заметил Максим, глядя на своего собеседника не то чтобы со страхом, а скорее с неожиданным и грустным разочарованием.

— Не бойся, Корнелий, — услышал наконец Пилат, остекленело глядя в лицо начальнику службы безопасности. Я ведь пока только видение пересказываю. Жизнь намного страшнее, чем то, о чем я сейчас говорю.

— То, о чем ты говоришь, еще и нелогично, — уже с обидой сказал Максим. — Если цезаря так легко настроить и натравить, то, стало быть, можно сделать два вывода. Не знаю, как их лучше сформулировать…

— Ну-ну, говори, не ломайся, — грубовато велел Пилат.

— Я не ломаюсь. — Максим не обиделся, а, напротив, вдруг оживился и с хитрой радостью глянул в лицо Пилату. — Вывод первый: Тиберий уже в таком возрасте и так потерял форму, что им можно манипулировать в любом направлении. Вывод второй: цезарь разрешает Сеяну устранять людей, потому что это выгодно лично ему, Тиберию Клавдию Нерону.

Пилат кивнул и опустил глаза, освобождая Максима от своего тяжелого взгляда.

— Вот-вот, — сказал он. — Два противоположных вывода. И именно в двух противоположных направлениях одновременно работает Луций Элий Сеян. С одной стороны, он теперь заигрывает с оппозицией и прежних своих врагов убеждает в том, что старого Тиберия нужно побыстрее убрать от власти и что он, Сеян, лучше других знает, как это сделать. С другой стороны, как ты говоришь, всю вину за различные злодеяния он сваливает именно на Тиберия. Он, дескать, лично приказал Гнею Пизону и жене его Плацине отравить Гер-маника. Он якобы собственноручно убил сына Друза, подав ему отравленное кушанье или напиток. Все доносы, все пытки и казни по делу об оскорблении величия — всё это выгодно только ему, Тиберию, старому маразматику, грязному развратнику, обезумевшему и озверевшему от человеческой крови извергу и людоеду. Теперь он и Агриппину с детишками сожрет. А следом за ними примется за других наследников и родственников. Помнишь тех «несъедобных», о которых во сне говорится.

— А что, разве не похоже? — спросил Максим.

— Похоже, что за этими зверствами Сеян стоит и он один в них заинтересован.

— И в чем интерес? — Максим даже с ложа привстал от нетерпения.

— Во-первых, оклеветать Тиберия в глазах сената, армии и народа. Во-вторых, одного за другим устранить всех возможных наследников принцепса. В-третьих… — Пилат не договорил и поднял взгляд на Максима — точно в переносицу.

Максим же вскочил на ноги, отошел к выходу из беседки и, глядя на тыльную сторону дворца Ирода Великого, забормотал, словно сам с собой разговаривая, но радостно и оживленно:

— Всё вроде бы становится на места… Гвардия у него в руках. Личная охрана цезаря тоже ему подчиняется. О всех действиях и высказываниях Тиберия ему тотчас докладывают. В провинциях у него тоже везде свои люди. Не знаю, как на Западе, но у нас, на Востоке, всюду его люди следят и командуют. В Египте — Луций Трион. В Африке — Юний Блез Младший. Ты — в Иудее, и поэтому в Сирии до сих пор не объявился проконсул, хотя давно уже избран. В Азии — Маний Лепид. Но этот, похоже, человек Тиберия… В сенате — тоже его люди… Действительно, пастушья собака погнала стадо и пастуха туда, куда захотела… Страшные вещи мы говорим, Пилат. Но ты прав: жизнь страшнее… Надо и о самых страшных вещах рассуждать и анализировать… Ты, правда, сильно мешал мне своими актерскими приемами и этой новой своей манерой сперва доказывать одно, а затем всё выворачивать наизнанку… Но, похоже, теперь мы до конца истолковали тот сон! — тихо, но с облегчением воскликнул Корнелий Максим, оборачиваясь к Пилату. — И даже «желудок зверя», над которым я все время ломал голову, теперь объяснился… Ясно, что «хозяина», который стольких людей сожрал, скоро самого выпотрошат и съедят.

— Едва ли, — ответил Пилат, взглядом своим словно пронизывая Максима, но высвечивая внутри не его, а свои собственные, Понтия Пилата, мысли и вопросы. — Тиберий сейчас очень спокоен. А когда он спокоен, он наиболее опасен. Ты разве не знаешь?.. Говорят: он стар и немощен. Но сил в нем намного больше, чем можно предположить, глядя на него со стороны. Своей левой рукой он до сих пор может проткнуть свежее цельное яблоко, а щелчком поранить голову мальчишке и даже юноше… Говорят: он в маразме, и речь его все более сбивчивая и туманная. Но я-то знаю: он особенно расплывчато и двусмысленно выражает свои мысли именно тогда, когда старается как можно глубже упрятать истинные свои намерения и желания… Он затаился, Максим. Как хищник перед прыжком…

— Затаивайся не затаивайся — он уже со всех сторон обложен, и деться ему теперь некуда, — решительно возразил Максим, но глаза его суетились и бегали по сторонам, будто он сам был окружен и обложен.

— Говорят: там, у себя на Капри, он полностью устранился отдел, приказов не отдает, ни во что не вникает, — глухим и бесстрастным голосом продолжал Пилат. — Неправда. Вдали от Рима для него лишь яснее перспектива. Он тихо и незаметно для своего окружения наблюдает за всем, что творится в империи: в Риме и в колониях, на Западе и на Востоке. За всем следит и во всё вникает. Вдали от городской суеты, криков на форуме и шепота в сенате.

— Что он может оттуда видеть?! — испуганно воскликнул Максим.

— Он всех нас видит, Максим. И всё слышит. И всё про нас знает.

— Чепуха! — Глаза Максима вдруг перестали бегать и встретили тяжелый взгляд Пилата. И трудной была эта встреча, трудной и неприязненной. — Все отчеты, которые ему шлют из Рима и из провинций, в том числе и твои, префект, отчеты и донесения, — все они без исключения прежде всего попадают в руки Сеяну, а тот уже решает, что и как доложить цезарю и о чем он должен знать, а о чем даже не должен догадываться.

— А сказочники и астрологи. Про них ты забыл? — спросил Пилат.

— Ну, разве действительно: астрологи и сказочники, — криво усмехнулся Максим, а в карих глазах его лишь усилилась неприязнь к собеседнику.

— Сейчас он особенно пристально смотрит на Сеяна, — продолжал Пилат. — Раздавлена и рассеяна сенатская партия, которая так рассчитывала на Германика и Агриппину. Теперь не на кого больше смотреть, и можно наконец внимательно присмотреться и тщательно изучить весьма примечательную фигуру, которая всех врагов извела и сама расцвела, как египетская орхидея. Вот-вот увенчают и обожествят. И пока они этого не сделали, почему бы самому не украсить и не принести в жертву Риму эту орхидею, или пастушью собаку, как ты говоришь, или божественного повара, как сказано во сне? Ведь так он, Тиберий, не раз поступал, сперва возвышая нужных ему людей, а потом устраняя преданных слуг и пособников, пресытившись их услугами, морщась и содрогаясь от крови, которую пришлось пролить…

— Жрец теперь Сеян, а не Тиберий! — гневно объявил Максим.

А Пилат вдруг угасил свой пронзительный взгляд, словно одновременно обрадовался и испугался.

Вот и я говорю, — произнес он. — Ладно — Германик и Агриппина. Но с какой стати убивать родного сына, единственную и последнюю надежду Тиберия? В гибели Друза Старшего был заинтересован один Сеян. Для этого он соблазнил его жену-«зайчиху» Ливиллу. И сон нам на это не просто намекает — это странное и страшное послание, которое я получил от Тиберия, прямо-таки вопиет: «Элий Сеян — убийца моего сына!..» Тиберий наконец прозрел и понял, какую страшную гадину он пригрел на своей груди.

— Ты оговорился: Сеян, а не Тиберий, — раздраженно поправил Максим.

— Что значит «Сеян, а не Тиберий»?

— Ты стал заговариваться, Луций. Ты от Сеяна получил послание. Элий Сеян сообщает тебе, что Друз Старший — тоже его работа. Он так доверяет тебе и так рассчитывает на твою помощь, что даже эту страшную тайну тебе поверяет!

Лицо Пилата выразило сперва изумление и сразу за этим — растерянность и досаду. В сущее мгновение суровый и решительный префект Иудеи снова превратился в мальчишку, который стыдится и досадует на себя.

Оценив в нем эту перемену, Максим продолжал уже не раздраженно, а укоризненно и наставительно:

— Не мне тебя упрекать, Луций, но я уже давно не могу понять, зачем ты при всей сложности создавшейся обстановки и при всей доверительности наших с тобой отношений, зачем ты то превозносишь, то обличаешь Элия Сеяна, то критикуешь цезаря, то принимаешься его защищать. Сеян тебя возвысил и направил сюда. Четыре года мы с тобой ему преданно служим, выполняя самые деликатные поручения. Ныне он, наш истинный хозяин и единственный благодетель, предупреждает о том, что между ним, Великим Сеяном, и старым императором начинается — или уже началась — тайная и смертельная битва. Что тут предаваться воспоминаниям и вычислять интересы? Тебе и мне, твоему верному помощнику и советнику, задан один-единственный и очень конкретный вопрос: «С кем ты, Пилат?»

— Но вопрос задан Тиберием, — почти жалобно возразил Пилат.

— Хватит юлить и мальчишничать, — властно и сурово произнес Корнелий Максим. — Послание — от Сеяна. В этом послании Тиберий — лишь литературный персонаж, не более чем стилистический прием. Неужели не ясно?

— Прости, Корнелий. Я действительно перед тобой виноват. — Лицо у Пилата и вправду было виноватым, и серые глаза с жалостью смотрели на Максима. — Я всегда доверял тебе. Но мне было строжайше приказано. Мне было велено, чтобы ни одна живая душа… чтобы я сам вспоминал об этом лишь в нужный момент и в полном одиночестве… Но теперь у меня нет иного выхода. Я должен заручиться твоей поддержкой. Иначе я погиб… Я почти уверен, что оба мы погибли. Один раньше, другой позже…

— Ничего не понимаю! — в отчаянии и с досадой воскликнул Максим.

— Я сейчас объясню, — покорно пообещал Пилат и грустно объявил: — Я не оговорился. Послание было от Тиберия. Сеяну о нем ничего не известно.

— Как от Тиберия? — У Максима был такой вид, словно его только что ударили древком копья по голове, и ударили сильно.

— Я тебе потом всё подробно объясню и расскажу. А сейчас, как говорится, в двух словах, — стал оправдываться Пилат. — Перед моим отъездом в Иудею меня вызвал к себе Тиберий. Это еще в Риме было. Обычное представление принцепсу перед отъездом в провинцию. Сеян уже тогда руководил подбором кандидатов, а Тиберию их только представляли. Некоторое время Тиберий меня внимательно разглядывал, морщась и щурясь, словно я стоял спиной к солнцу, и яркий свет мешал ему на меня смотреть. А потом потерял ко мне всякий интерес и стал говорить нечто заученное про особую роль Востока в римской истории, про склонность Иудеи к волнениям и мятежам, про религиозный фанатизм ее населения, продажность и лживость тетрархов и первосвященников. Долго и скучно говорил. После чего встал и, даже не попрощавшись со мной, удалился из зала для приемов. Меня повели к выходу. Но перед самым выходом из дворца вольноотпущенник императора, который провожал меня, вдруг как бы нечаянно толкнул меня в сторону, и я оказался за занавеской, в каком-то маленьком помещении возле главной прихожей. И чуть не налетел на Тиберия, который там находился. И там, в этой прихожей, Тиберий, словно мальчишку, взял меня за щеку своими стальными пальцами и сказал приблизительно следующее: «Тебя рекомендовал мой лучший друг, и его рекомендации для меня совершенно достаточно. Но я хочу попросить тебя вот о каком одолжении. Если другу моему будет угрожать беда и я это почувствую, то пришлю к тебе своего человека. Ты его сразу узнаешь, потому что я дам тебе особый пароль. И этому человеку ты должен будешь всё искренне и ничего не утаивая рассказать». Тут он притянул меня за щеку к самым своим губам и прошептал тот самый пароль. А потом отпустил мне щеку, дружески обнял меня и ласково приказал: «Все доклады присылай обычным путем. Их будет читать Сеян, и я некоторые из них, может быть, буду просматривать. Но о нашем с тобой секретном уговоре никто знать не должен. Зачем лишний раз волновать моего лучшего друга. Я и так на него почти все дела взвалил. Но обязательно расскажи ему, как я о нем хорошо отзывался, как забыл с тобой попрощаться и потому догнал тебя у самого выхода…» С тем и отпустил меня. И я через несколько дней отбыл в Иудею.

Максим оглушенно молчал. Даже глаза у него не бегали, а смотрели куда-то мимо и сквозь. А Понтий Пилат продолжал как бы оправдываться:

— Почти три года от Тиберия никто не появлялся. Я отправлял регулярные отчеты императору. И мы с тобой составляли секретные доклады Элию Сеяну, как ты знаешь, особое внимание обращая на лояльность легатов, на настроение в легионах и связи оппозиции в войсках и среди местного населения… Я, честно говоря, даже подумал, что это прощальное напутствие императора было своего рода мистификацией или проверочной уловкой. Тиберий всегда любил эдак…

Пилат сокрушенно вздохнул и, раненно глянув на Максима, рассказал:

— Первый посланец от Тиберия прибыл только в прошлом году, и примерно через месяц после ареста Агриппины и Нерона. Тиберия особенно интересовало, как у нас относятся к Сеяну и что про него говорят. И не только у нас, в Иудее, но также в Азии, Сирии, Африке и Египте. В Египте — особенно. Мельчайшие подробности было велено сообщить. Вплоть до того, восколько обходятся заказчикам скульптурные и прочие изображения Элия Сеяна и насколько они дороже или дешевле изображений самого императора. При этом Сеян именовался в этом послании «наш общий друг», «мой лучший друг», «мой преданный друг и товарищ»…

Во втором послании, которое я получил месяц назад, сразу после взятия под стражу Друза Младшего, имя Сеяна уже не сопровождалось никакими дружескими эпитетами, — сообщил Пилат. — Передо мной ставились намного более конкретные задачи. На составление ответа мне была отведена только неделя. Стало быть, неделя на ответ, не меньше недели — на доставку в Рим; сейчас море еще неспокойное, и быстро до Капри не доберешься… Видишь, третье послание было отправлено мне почти сразу же по получении ответа на второе…

— А как же я не заметил ни первого посланника, ни второго? — сокрушенно проговорил Корнелий Максим, словно к самому себе обращаясь.

Пилат чуть поморщился, но как бы от сострадания к своему другу и советнику, и ласково возразил:

— Ты их заметил, Корнелий. Второго — точно заметил. И мы с тобой сразу же стали составлять тайное послание Сеяну. Помнишь, об оппозиционных разговорах в первой когорте Шестого легиона?.. Я сказал те бе, что прибыл секретный сотрудник от префекта претория. И ты сразу же отправился в Лаодикею. А потом вернулся, и мы с тобой сели за доклад…

С обидой и болью Максим глянул на Пилата, но тут же опустил глаза и, стараясь сделать свой голос как можно более безразличным, спросил:

— А это второе послание… послание от цезаря, о чем оно было?

— Пока не могу тебе сказать. Видишь ли…

— Ну, это понятно, — тут же согласился Максим.

— Прежде всего позволь подвести итог третьему посланию, сну этому, который мы так долго с тобой комментировали и разбирали.

— Да, конечно, — сказал Максим.

— Пять моментов мне кажутся важными и очевидными. Первое: Тиберий пришел к выводу, что Сеян — по крайней мере, в последние семь лет — устраняет не столько противников самого императора, сколько своих собственных врагов и конкурентов. Второе: Тиберий заподозрил Сеяна в гибели Друза Старшего. Третье: Сеян фактически окружил Тиберия своими людьми, и эти люди, выполняя приказы Сеяна, игнорируют указания императора. Четвертое: рвущийся к власти Сеян, по мнению Тиберия, теперь ни перед чем не остановится и способен даже на него, императора и друга, в любой момент покуситься. И наконец, пятое и самое главное: мы с тобой должны в этот критический и страшный для Рима час встать на сторону императора и все свои усилия приложить к тому, чтобы «кровавый желудок», который так или иначе предстоит принести в жертву империи и закону, принадлежал не принцепсу, а главному заговорщику, злодею и гнусному убийце Луцию Элию Сеяну!.. Таково мое последнее и заключительное толкование. Ты с ним согласен, Корнелий?

Эти слова Пилат произнес хотя и взволнованно, но твердо и решительно.

— Я не понимаю, — ответил Максим.

— Чего не понимаешь?

— Я не понимаю, зачем ты заставил меня комментировать и толковать? Ты меня рассматривал и толковал? — с неподдельной обидой спросил Максим.

— А как же иначе?! — воскликнул Пилат, не только не растерявшись, но как будто обрадовавшись вопросу. — И, представь себе, очень многое обнаружил. Я понял, что ты уже сделал ставку на Сеяна, а Тиберия готов осудить и уже давно осуждаешь. Оказывается, тебе многое известно, и скорее всего, с Римом у тебя есть отдельный канал, по которому ты получаешь конфиденциальную информацию, но некоторой ее частью со мной не делишься. В отношении ко мне, твоему начальнику, я не разглядел у тебя враждебности. Напротив, я увидел, что тебе очень хочется окончательно привлечь меня на сторону Сеяна и посвятить в твои собственные тайны. Ты очень обрадовался этому сну-посланию. Ты его давно ждал. Ты решил, что это приказ от Сеяна и теперь можно будет наконец открыться, говорить начистоту и совместно действовать.

От каждой фразы Пилата Максим вздрагивал и дергал головой, словно от удара. А Пилат продолжал говорить с ним, как разговаривают с ребенком, которому сделали больно и которому очень важно теперь объяснить, что боль эта для него целебна и необходима:

— Пойми ты, ничего не изменилось и не изменится в наших с тобой отношениях. Потому что ты мой верный и опытный соратник, а я твой искренний и благодарный начальник. Мы оба, ты и я, ревностно и неустанно работали на Сеяна, пока видели в нем ближайшего друга императора и исполнителя его воли. Служа Сеяну, мы служили императору и Риму. Но ныне, как мы видим, пути их расходятся. И честный человек, истинный гражданин и преданный солдат империи в этой ситуации должен выбирать. И выбор у него может быть только один…

Максим вдруг не выдержал и, прерывая Пилата, зашептал, будто захрипел:

— Пойти против Сеяна — самоубийство! Сеян намного сильнее Тиберия. В этой схватке чудовищ, в этом поединке Сциллы с Харибдой Сеян обязательно победит! Я в этом не сомневаюсь. Поверь моему опыту!

— А кто Сцилла и кто Харибда? — быстро спросил Пилат.

— Какое это имеет значение?!

— Имеет, — так же быстро возразил Пилат. — Потому что, помнишь, у Гомера про Сциллу говорится, что она — смертное зло, а Харибда — зло бессмертное?

— ИОдиссею пришлось выбирать: он мимо Сциллы поплыл!

— Нас с тобой Сцилла точно сожрет, — прошептал Максим.

— А если победит Тиберий?

— Я этого не допускаю. Но если он победит, тогда нам тем более смерть и позор.

— Вот-вот, смерти-то разные. Умирая от руки заговорщика Сеяна, мы погибнем героически. А от руки победившего императора подохнем как преступники и мятежники!

— Не все ли равно, — прошептал Максим.

— Для меня — нет, не все равно, — медленно и убежденно произнес префект Иудеи.

— А если они помирятся? — вдруг спросил Максим и поднял на Пилата испуганные глаза. — Если они снова договорятся между собой, а после Сеян узнает, что мы осмелились интриговать против него?

— Они никогда не помирятся, — грустно ответил Пилат.

— А если это послание не от Тиберия? — продолжал Максим, и взгляд у него стал уже не испуганным, а пугающим. — Если Сеян овладел твоим тайным каналом связи, вычислил связников и узнал пароли. И вот теперь проверяет тебя, а заодно и меня… Ведь сам же говоришь, что таких странных и туманных посланий ты никогда до этого не получал. И ответа от тебя не приняли. Может быть, тайные агенты Сеяна сейчас наблюдают за нами и ждут, как мы начнем предавать страшного благодетеля.

— «Страшного благодетеля» — оригинальное словосочетание. И, честно говоря, я впервые слышу, как ты ругаешь Сеяна, — лукаво заметил Пилат и стал смотреть на губы Максима, которые эту крамолу только что произнесли.

— А может быть, — уже со злобной обидой во взгляде продолжал Максим, — может быть, никакого послания от Тиберия ты не получал — ни позавчера, ни месяц назад, ни в прошлом году. А всю эту историю ты сочинил, чтобы меня «расколоть», как некоторые выражаются у нас в службе… И цели своей достиг.

— Глупости говоришь, — монотонно ответил Понтий Пилат и стал смотреть Максиму в подбородок. — Меня, императорского префекта, чрезвычайного и полномочного посланника Рима, ты называешь мальчишкой. А сам-то как рассуждаешь?

Максим не ответил. Он вдруг отвернулся от собеседника и с мрачным напряжением теперь смотрел в сторону сада. Пилат проследил за его взглядом и увидел, что от дворца Ирода отделились и медленно идут по центральной дорожке центурион Лонгин и личный секретарь префекта Перикл.

— Всё просто, — по-прежнему глядя в сад, тем же монотонным голосом заговорил Пилат. — Я, Луций Понтий Пилат, твой командир и начальник, решительно объявляю тебе о том, что, следуя тайному повелению цезаря и принцепса, начинаю прилежно и неустанно собирать информацию о политической благонадежности и преданности интересам империи Луция Элия Сеяна. Ничего этому Сеяну, разумеется, о том не докладывая. И если вдруг обнаружу коварные происки и целенаправленную подготовку к заговору и мятежу, то, повинуясь долгу римского гражданина и обязанностям префекта императорской провинции, немедленно буду докладывать об этом нашему императору, цезарю и принцепсу. И, объявив это тебе, Корнелий Афраний Максим, я спрашиваю: согласен ли ты с моим решением? Будешь мне преданно помогать или начнешь препятствовать? Сохранишь ли в надлежащей тайне содержание императорского послания и нашу с тобой беседу?

— В тайне всё сохраню, можешь не сомневаться, — быстро повернувшись к Пилату и с тоской на него глядя, ответил Максим. — Что же касается того, согласен или не согласен, буду ли помогать… У меня сейчас слишком мало информации, чтобы тебе ответить. Дай мне подумать…

— Даю тебе час. Больше дать не могу, — ответил Пилат и стал смотреть Максиму в переносицу.

— А что будет, если я отвечу отказом? — вдруг спросил Корнелий Максим и опустил глаза.

— Ты огорчишь меня и разочаруешь, — безразлично ответил Пилат.

И сколько я проживу после… после твоего огорчения? — снова спросил Максим.

— Не знаю, — сказал Пилат и взгляд свой перевел на лоб начальника службы безопасности. — Сколько боги тебе отпустили, столько и проживешь, наверное. — Пи лат сделал паузу и продолжал тем же холодным тоном: — Я же, взяв с тебя клятву, что будешь хранить молчание, быстро переведу тебя на какую-нибудь хорошую и тихую должность. И также пообещаю тебе, что ничего против тебя предпринимать не буду… Но на прощание снова повторю: навстречу смерти идешь, Корнелий Максим.

Помолчали.

Потом Максим спросил:

— Можно я пойду и спрошу, что у них там стряслось?

— У кого стряслось? Куда пойдешь? — прищурившись спросил Пилат.

— У центуриона и твоего секретаря.

— Не надо. Пусть сами подойдут.

— Они не подойдут. Будут стоять и ждать у фонтана.

— Откуда знаешь?

— Я им категорически запретил выходить в сад и приближаться к беседке.

— Ты запретил? Надо же, — ухмыльнулся Пилат и разрешил: — Ладно. Иди.

Максим тяжело поднялся с ложа, вышел из беседки и гусиной своей походкой заковылял в сторону фонтана.

А Пилат, словно в изнеможении, откинулся на ложе и закрыл глаза.

Максим назад не вернулся. Переговорив с Лонгином, он вместе с ним удалился в сторону казарм. А к беседке направился и скоро вошел в нее Перикл, раб и секретарь префекта Иудеи.

— Максим разрешил мне доложить тебе, — сказал Перикл. — С полчаса назад какой-то то ли пророк, то ли смутьян при посредстве своих многочисленных сообщников устроил в Храме сущий дебош.

— Что конкретно учинил? — устало спросил Пилат, не открывая глаз.

— Выгнал торговцев скотом. Напал на менял и опрокинул их столики.

— А кто таков? Личность безобразника пока не установили?

— Некий Иисус из Назарета. Он, кстати, не первый раз уже… безобразничает в Городе.

— Иисус?! — вдруг радостно воскликнул Пилат, открыл глаза и мгновенным движением сел на ложе. — Иисус, говоришь?! Надо же. Сколько же у них этих самых Иисусов?! Не слишком ли много на мою бедную голову?!


Шестой час дня, первая половина | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Полдень