home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Шестой час дня, первая половина

Начальник службы безопасности Корнелий Афраний Максим возлежал в беседке напротив префекта Иудеи и в тихом умилении разглядывал содержимое своей тарелки. В тарелке лежали пустые раковинки от улиток, капустные листья, веточки мяты и несколько куриных, вернее, петушьих косточек.

— Не мучай меня, Максим! Начинай толкование. Богами тебя заклинаю! — просил Пилат. Лицо у него было взволнованным, растерянным и слишком молодым для полномочного представителя римского императора.

— Каким богом особенно заклинаешь? — задумчиво спросил Максим, метнув быстрый взгляд на ухо Пилата.

— Любимым твоим Аполлоном. Согласен?

— Ну что ж, Аполлоном так Аполлоном, — ответил Максим и снова уставился в тарелку.

— Корнелий, прошу тебя! — воскликнул Пилат и даже руку протянул к Максиму, словно хотел погладить его, но в последний момент как бы устыдился порыва и руку отдернул.

— Ну что мне с тобой делать! — довольно ухмыльнулся Максим и посмотрел на префекта Иудеи, как нянька на любимого воспитанника. — Я человек подневольный. Придется подчиниться твоему желанию… И прежде всего должен заметить, что замечательна сама форма послания. Сколько изящества. Сколько сочных и живописных деталей. И такое ощущение фольклорной традиции, такое проникновенное знание отечественной истории и даже римской аристократической кухни… Честно говоря, я еще не встречал подобного образчика не только в латинской, но и в греческой литературе. А ты ведь знаешь, я — любитель словесности, в каком-то смысле ценитель и, некоторые говорят, знаток… Ты ведь не станешь утверждать, что такой сон действительно мог кому-то присниться?

— Полагаешь, не мог? — насторожился Пилат.

— Ни за что не мог, — решительно ответил Максим. — Это, вне всякого сомнения, литературное сочинение. И тонким мастером выполнено… Вот уж не знал, что Лучший Друг помимо других способностей обладает еще и великолепным Литературным талантом!

— Лучший Друг? — удивился Пилат. — Ты думаешь…

— Давай теперь по порядку, — перебил его Максим, словно не слышал замечания. — «Хозяин» — это цезарь Тиберий. Во всяком случае, мы с тобой вынуждены принять именно такое толкование. Иначе наши усилия будут бесплодны… Надеюсь, это понятно? Это не надо объяснять?

Пилат готовно кивнул.

— «Хозяину», правда, в ту пору было… — Максим прищурился и быстро сосчитал в уме: — В ту пору ему было уже сорок три года. Но по сравнению с нынешним состоянием… Да, молодой человек. И конечно же грустный и усталый после семилетней ссылки на Родосе. «Дальняя и тяжкая дорога» — это он из ссылки возвратился. А что явилось одной из причин этого возврата, ты помнишь?

— Не важно, помню или не помню. Ты говори, не отвлекайся на меня, — нетерпеливо попросил Пилат.

— Одной из причин того, что нашему Тиберию разрешили покинуть Родос и вернуться в Рим, была внезапная смерть Луция Цезаря, одного из официальных наследников принцепса Августа. Луций скоропостижно скончался в Нарбонской Галлии, точнее, в Масиллии. И кстати, по дороге в Испанию… Выходит, «краб, обложенный испанским гарниром», — это Луций Цезарь… Тут, правда, несколько нарушена хронология. Луций ехал в Испанию, а не возвращался из нее. Но в остальном всё похоже и совпадает: да, семьсот пятьдесят пятый год, умирает Луций Цезарь, и через некоторое время Август разрешает Тиберию вернуться в Рим… Ну как, разобрались с первой «закуской»?

— А «повар» кто? — торопливо спросил Пилат. Максим, до этого внимательно смотревший в свою тарелку и трогавший пальцем одну из раковин, теперь загадочно посмотрел на губы Пилата и, выдержав паузу, размеренно продолжал:

— Ты помнишь, я спросил тебя: «А из какого города этот самый повар?» А ты припомнил и уточнил: «Из Вульсиний».

— Да, кажется, из Вульсиний.

— Так вот, если из Вульсиний, то в образе «повара» перед нами выступает почти наверняка Лучший Друг… Но даже если ты напутал и в послании никакие Вульсиний не упоминались, то нам всё равно придется под «поваром» понимать Лучшего Друга и никого иного. Ибо если «хозяин» — Тиберий, то кто же еще может быть при нем «поваром»?

— Никто не может, — тут же согласился Пилат. — Только Сеян.

— Пилат! Пилат! — укоризненно воскликнул начальник службы безопасности и стал озираться по сторонам.

— Не волнуйся, Корнелий, — услужливо зашептал Пилат. — Из этой беседки весь сад на ладони — никто не подкрадется и не подслушает. И я специально велел накрыть нам завтрак именно здесь, чтобы мы могли с тобой говорить, никого и ничего не опасаясь.

Максим перестал озираться и взгляд свой уставил в лобпрефекту Иудеи.

— Ну ладно, уговорил… Переходим тогда ко второй «закуске». «Павлин» — это, наверное, Гай Цезарь, брат Луция Цезаря и второй внук Августа от его дочери Юлии и ближайшего друга Марка Агриппы. Обоих он усыновил после смерти Агриппы и объявил официальными наследниками. Тут слишком много совпадений или, если хочешь, намеков. Во-первых, «павлин» с острова Самоса. А именно на Самосе, как мы помним, Тиберий навещал Гая Цезаря, когда Август назначил того правителем Востока. И встретил там очень холодный прием. А потому «павлина» «надо есть холодным». И это во-вторых. В-третьих, этот возомнивший о себе юнец и вправду был похож на павлина не только морально и внутренне, но и, как говорят, даже внешне. В-четвертых, Гай был тяжело ранен в Армении — и «повар» подает его «под армянским соусом, кровавым и огненным». В-пятых, «павлин обложен ликийскими устрицами», а, как мы знаем, Гай умер именно в Ликии, когда его с изнурительной раной везли домой… Одним словом, по всем признакам «павлин» — это Гай Цезарь, который умер через два года после Луция Цезаря… И помнишь, в твоем сне говорится, что «хозяин», то бишь Тиберий, ест этого «павлина» «с удвоенным аппетитом»? Еще бы! После двойной смерти своих усыновленных внуков Августу ничего не оставалось, как усыновить Тиберия и сделать его своим наследником… И помнишь, во сне «голос почти божественный» произносит: «Увенчайте сына моего!»?.. Всё великолепно укладывается в выбранную нами схему. И так же ловко можно уложить в нее «гусиную печень» и «журавля», — продолжал Максим. — По всем признакам «печень» — это Агриппа Постум, как ты помнишь, последний сын Юлии, появившийся после смерти отца, Марка Агриппы. А «журавль» — почти наверняка сама Юлия, развратная доченька Августа и вторая жена нашего императора Тиберия.

— Ах, вот как! — заинтересованно воскликнул Пилат. А Максим словно самому себе возразил:

— Тут, правда, если мы так истолкуем и так соотнесем, возникнут некоторые хронологические или гастрономические недоразумения.

— Какие же? — прилежно спросил Пилат.

— А вот какие. Получится у нас, что между второй и третьей «холодными закусками» прошло целых десять лет, а между последней «закуской» и первым «горячим блюдом» — всего несколько месяцев. Ведь Агриппа Постум был умерщвлен на Планазии в шестьдесят седьмом году, через несколько дней после смерти Августа и вступления во власть Тиберия. И в том же году в Регии умерла Юлия… Но, полагаю, нам не следует чересчур привередничать: сон всё-таки рассматриваем и трактуем, а этот жанр допускает многие вольности.

Пилат покорно кивнул головой.

— В остальном же всё вполне совпадает и накладывается. Даже посуда. Помнишь, третью «закуску» «хозяину» подают «на золотом блюде»?

— Помню. А первая была «на медном блюде», вторая — «на серебряном», — услужливо откликнулся Пилат.

— Правильно, — одобрил Максим. — Стало быть, когда Тиберию, с позволения сказать, «поднесли» мертвого Агриппу Постума, он уже стал принцепсом и цезарем. И гости сидят в «двухполосых тогах» — то есть его окружают сенаторы. И «золотое блюдо» поднес ему, как сказано во сне, «малый в сапогах» — явный намек на того центуриона, который умертвил «жирного и злого гусенка»… Кстати, какой сочный и точный образ!.. И, как говорят, выродок перед смертью отчаянно сопротивлялся — помнишь? «Гусенок шипел и щипался». И до сих пор покрыто тайной, кто же всё-таки тогда «заказал» Постума. Одни говорят, сам Август велел в своем завещании. Другие возражают: это Ливия подделала приказ мужа. Третьи обвиняют некоего Саллюстия Криспа, который в то время был в очень тесных и доверительных отношениях и с Августом, и с Ливией: он-де отослал письменный приказ трибуну, тот отдал распоряжение «малому в сапогах»… Некоторые и Тиберия обвиняли: якобы он тоже мог быть заказчиком убийства, хотя потом публично отрекся, дезавуировал трибуна, и дело быстро замяли… Мотив у цезаря точно был.

Ведь Постум был усыновлен Августом одновременно с Тиберием и, в отличие от него, был родным и кровным внуком! Тиберий же этим кровным родством похвастаться не мог… Но сон развеивает все сомнения, ибо «повар» говорит: «Это блюдо было тебе завещано, по завещанию приготовлено». Стало быть, приказ об умерщвлении Агриппы Постума содержался в завещании Августа, может быть, в секретном к нему приложении…

— А «журавль» — Юлия? — предупредительно напомнил Пилат.

— По многим признакам — да, она самая, — осклабился седовласый начальник службы безопасности и ласковым взглядом стал ощупывать ямочки на щеках у префекта Иудеи. — Хотя лично мне не совсем понятно, почему она стала «журавлем». Юлия была похотлива, как голубь. С виду — пушистая и мягкая, как ласка, и такая же кровожадная, как ласка или хорек, когда ей кто-то не нравился, вернее, возбуждал в ней аппетит… И, как ты знаешь, журавлей к императорскому столу обычно доставляют с острова Мелос — мелосские журавли самые отборные

— А может быть, всё-таки не Юлия? Может быть, не женщина, а какой-то мужчина? — осторожно усомнился Пилат.

— Да нет, Юлия, — брезгливо, но уверенно констатировал Максим. — Сказано же: «Из Регия журавль». И даже уточнено: «Из того Регия, что возле Мессинского залива, а не в Циспаданской Галлии на Эмилиевой дороге». Именно в мессинском Регии умерла Юлия… Сказано также: «Этого журавля очень долго готовили». А Юлия по приговору отца шестнадцать лет провела в ссылке и заключении: сначала на острове Пандатерия, а потом — в Регии… Тощим «журавль» был, одни косточки. А Юлию, как поговаривали, специально голодом морили… И помнишь? «Повар» во сне говорит: «Родосским горьким вином запивай». Это уж точно на Юлию намек! Разве на Родосе есть горькие вина? Я никогда не слышал и тем более не пробовал. И кто еще из обидчиков Тиберия мог быть умерщвлен в Регии?.. Юлия, Пилат, Юлия. И «горький» — не свойство вина, а литературный эпитет. От Юлии и ее разврата бежал Тиберий на Родос. Юлию, единственную дочь свою, до самой смерти не мог Август простить Тиберию: дескать, не оправдал доверия, не уберег августейшее сокровище, трусливо бежал на Родос и толкнул жену свою к еще большему нравственному непотребству, а потом и к политическим проискам… Такого «журавля» именно горьким вином надо запивать, потому что слишком много горечи хлебнул от нее Тиберий. И в каком-то смысле до сих пор расхлебывает…

— В каком смысле? — спросил Пилат, видимо почувствовав, что Максим ждет от него этого вопроса.

— А в том самом, что первое «горячее блюдо» тесно связано с третьей «переменой» и еще теснее — с «десертом»! — обрадованно откликнулся Максим. — Помнишь? Когда ели «журавля», некая женщина вдруг отбросила от себя тарелку и зарыдала. И на втором блюде она «истошно кричала». На третьем кинулась обвинять «повара». А на «десерт» ее саму «приготовили». Полагаю, тебе не надо объяснять, кто это такая?

— Ты говоришь — я слушаю, — учтиво ответил Пилат и смущенно попросил: — Только, ради богов, не перескакивай с блюда на блюдо. А то я окончательно запутаюсь.

— Ишь ты какой последовательный, Луций, — почти менторским тоном ответил ему Максим. — И вообще ты ловко устроился: всё тебе объясняй, всё разжевывай и в рот клади… Прости, я шучу, — тут же, впрочем, спохватился начальник службы безопасности, видимо почувствовав, что слишком фамильярно позволил себе разговаривать с правителем Иудеи. Но Пилат так приветливо улыбнулся своему подчиненному, что всякая неловкость тут же исчезла.

— Я просто уже сейчас хочу обратить твое внимание, что эта рыдающая, кричащая и обвиняющая женщина — не кто иная, как Агриппина, дочь Юлии и Марка Агриппы, жена Германика, усыновленного племянника Тиберия, — увлеченно заметил Максим. — А на десерт ее самое «подадут» с двумя ее детками: Нероном и Друзом Младшим. Но сперва она сумеет страшно отомстить Тиберию за мать и за мужа. Ведь многие теперь забыли, что Юлия ей, Агриппине, приходилась родной матерью!..

— Всё, всё! Не перескакиваю! — тут же словно испуганно воскликнул Максим. — С «журавлем» разобрались ипереходим к «вепрю»!.. «Вепрь» — это однозначно Германик. Слишком яркая и, я бы даже сказал, ослепительная фигура. И во сне говорится: «На сирийском блюде червонного золота вносят огромного вепря»! — торжественно произнес Максим и тут же изобразил на своем лице растерянность: — А что тут с Германиком комментировать? В семьдесят втором году скоропостижно скончался в Сирии. На следующий год его прах был доставлен в Рим и там погребен с величайшими почестями. Сенат провел разбирательство. В присутствии цезаря состоялся суд, который доказал, что Германик умер не своей смертью, а был коварно и злонамеренно отравлен Гнеем Пизоном Старшим, тогдашним наместником Сирии. Дабы избежать позорной казни, Пизон покончил жизнь самоубийством. Агриппина овдовела и еще больше возненавидела Тиберия.

— Не хочешь комментировать? — спросил Пилат, с нежностью глядя на Максима. А тот вдруг спросил, отводя взгляд в сторону:

— А сколько тебе было лет, Луций?

— Когда именно?.. Двадцать два, когда умер Германик, и двадцать три во время процесса над Пизоном.

— Ты еще не служил в преторианской гвардии?

— Тогда еще не служил.

Максим кивнул и вновь посмотрел на Пилата, но теперь уже прямо в глаза ему.

— Германик был старше тебя лет на десять, — задумчиво произнес Максим.

— На двенадцать, — тихо уточнил Пилат.

— Ну, если ты настаиваешь, я, пожалуй, вот что прокомментирую, — вдруг снова оживился Максим. — Помнишь, к «вепрю» подали как бы разный гарнир, а именно: редьку, репу, сельдерей, рыбный рассол и винные дрожжи. Это особенно меня восхитило! Догадываешься почему?

Пилат молча покачал головой.

— Да тут ведь каждая деталь имеет сразу несколько скрытых значений! — радостно воскликнул Корнелий Максим. — Смотри: «додонская редька» — это та известность, которую Германик приобрел во время подавления мятежа в Паннонии. «Репа» — слава и величие его германских походов. «Элевсинский сельдерей» намекает на те почести, с которыми его встретили в Афинах, и на то, что греки посвятили его в Элевсинские мистерии. «Рыбный рассол» — посвящение в самофракийские таинства. «Винные дрожжи от косского вина» — его визит в прорицалище Аполлона Колофонского… Тут долго объяснять, как всё это вычисляется. Но знающий человек тут же поймет, о чем идет речь. И помнишь, испуг «хозяина» и его вопрос: «А вдруг он Церере принадлежит или самой Матери Богов?» Воистину, многие в Риме тогда считали Германика не только блистательным полководцем и самым желанным кандидатом на престол, но также истинным любимцем богов и баловнем Фортуны!

— Поэтому в тридцать четыре года его «приготовили» и принесли в жертву, — грустно сказал Пилат.

И снова Корнелий Максим пристально глянул в глаза юному и почему-то теперь печальному префекту Иудеи и взгляд свой держал до тех пор, пока Пилат не поднял взор и взгляды их встретились: блекло-карий и ярко-голубой.

— Что ты всё-таки от меня хочешь? — вдруг скучно и устало спросил начальник службы безопасности.

— Что я от тебя хочу? — удивился вопросу Пилат.

— Да. Что ты хочешь, Луций?

— Разве я не объяснил тебе в самом начале, что, как никогда, нуждаюсь в твоей помощи и жду от тебя честного и полного толкования того очень важного послания, которое я недавно получил из Рима? — еще больше удивился Пилат.

— А что тебя не устраивает в моем толковании? Я тебе почти всё истолковал. Остались только «заяц» — Друз и Агриппина — «мурена» с детишками. Прикажешь рассматривать дальше?

— Кто тебе сказал, Корнелий, что твое толкование меня не устраивает? — теперь уже не просто удивился, а растерялся Пилат.

— Брось, Пилат. Слишком давно работаем вместе, — сурово произнес Максим и взгляд свой отвел в сторону.

— Чушь какая! — словно пойманный на мелком воровстве мальчишка, воскликнул Понтий Пилат и сразу же начал оправдываться: — Я лишь в самом начале действительно подумал, что ты пропускаешь некоторые важные для меня детали, потому что не вполне владеешь материалом. Но сейчас, когда ты ринулся перечислять додонскую редьку, германскую репу, самофракийский рыбный рассол и так далее, я понял, что память у тебя великолепная! И судя по тому, как ты что-то передвигал и раскладывал в своей тарелке, пока я тебе рассказывал сон… Греки тебя научили этой технике запоминания? Обучишь меня на досуге, чтобы я так же умел быстро раскладывать и фиксировать, не напрягая память?

— Научу, если прикажешь. Но это старая мнемотехника. Молодежи не нравится, — глядя в сторону дворца, обиженно ответил Максим и так же обиженно спросил: — И какие важные детали я, по-твоему, пропустил в своем комментарии?

— И вот еще, — продолжал оправдываться Пилат. — Ты очень ловко подметил, что первое кушанье «хозяину» подали «на медном блюде», второе — «на серебряном», а третье — «на золотом». А кто подавал, не истолковал.

— Как это, не истолковал? Разве я не сказал тебе, что «малый в сапогах» — это тот самый центурион, который на Планазии умертвил Агриппу Постума?

— Я не о том, — растерянно произнес Пилат. — Ты помнишь, что первую «закуску» во сне подает сам «повар», вторую — уже специальный прислужник, а «повар» стоит и комментирует? При третьей перемене уже двое работают — один разносит блюда, а другой разливает вино. В четвертой — уже трое слуг крутятся и работают. В пятой — еще один добавляется — «кравчий».

— И что тут особенного?

— То, что штат у «повара» возрастает и увеличивается от блюда к блюду. И слуги эти всё больше и теснее опекают «хозяина» и его гостей, а «повар» от него как бы постепенно отдаляется. И в третьем эпизоде «повар» уже во «всаднической тоге». А при четвертой перемене — «увенчан греческим венком из сельдерея».

— И что тут удивительного? Коль скоро мы договорились понимать под «поваром» Сеяна, естественно и логично, что аппарат первого помощника и, можно сказать, первого друга цезаря год от года усиливался и расширялся.

— Вот то-то и удивляет меня, что ты только тогда на это обратил внимание, когда я тебя к этому подвел, — тихо и совсем уже растерянно признался Пилат.

Максим молчал, разглядывал пальцы и на Пилата не смотрел.

— Венок ведь из сельдерея тоже пропустил, — вдруг почти с ужасом произнес префект Иудеи.

— И что из этого? — сердито спросил Максим.

— Он спрашивает! — в отчаянии воскликнул Пилат. — Он, тонкий знаток различных религиозных символов и великий толкователь самых двусмысленных политических знамений, он, Корнелий Максим, который только что просветил меня и объяснил, что душистый сельдерей означает посвящение в Великие Элевсинские мистерии, в которые когда-то посвящен был сам Геркулес… — Не окончив фразы, Пилат перестал восклицать и заговорил тихо, спокойно и коротко: — Смотри. В Масиллии при загадочных обстоятельствах умирает Луций Цезарь. Через два года гибнет от раны Гай. Потом убивают Агриппу — последнего сына Юлии. И сама Юлия гибнет. А «повар», то есть Сеян, выходит к гостям в «венке из сельдерея»… В какие мистерии его посвятили? И кто посвятил?!

Максим поднял глаза и посмотрел на Пилата так, как обычно смотрит человек на человека, ничего специально не разглядывая и свое разглядывание не подчеркивая.

— Я не знаю, в какие мистерии его посвятили, — скучным голосом ответил Максим. — И совсем не уверен, что этот венок у «повара» на голове означает именно посвящение.

— А что, по-твоему, означает? — быстро спросил Пилат.

Лицо Максима стало как будто обиженным, но в карих глазах не было ни малейшей обиды; в них зарождалось удивление, пока очень легкое и малозаметное.

— Всего не истолкуешь, — сказал Максим. — Если прикажешь, давай снова вернемся в самое начало и вместе попробуем толковать.

— Обязательно вернемся! — поспешно согласился Пилат. — Но не к Юлии и ее выродкам, а к Германику, которого ты так бегло и поверхностно пытался истолковать, что я, честно тебе говорю, чуть было не обиделся на тебя…

— А ты спрашивай о том, что тебя интересует, и я постараюсь тебе ответить, — сказал Максим, всё с большим удивлением глядя на Пилата и теперь уже без обиды на лице.

— Германика кто убил? — прямо спросил Пилат.

— Во сне? Или на самом деле? — Максим грустно улыбнулся.

— «На самом деле» — мы никогда этого не узнаем. На самом деле можно знать только тогда, когда сам при этом присутствовал.

— Ну да, — кивнул головой Максим и устало спросил: — А ты разве не знаешь, что я присутствовал?

— При чем присутствовал? — Пилат нисколько не удивился.

— Присутствовал при осмотре тела покойного. Никаких признаков отравления не было обнаружено.

— Значит, умер естественной смертью?

— Так именно выглядело. Ни малейших следов яда… Со мной, кстати, был один старик — из Египта, давнишний сотрудник моего отца, крупнейший специалист в области отравлений, едва ли не лучший на всем Востоке.

— Значит, не Пизон отравил? — спросил Пилат.

— Я ж говорю: никаких следов. И потом…

— Что «потом»?

— Пизон всегда действовал открыто… Отменить приказы Германика — запросто. Возразить самому цезарю — тоже мог и не раз возражал. Слишком высокого был о себе мнения. И никого никогда не боялся… Тайные отравления — не его жанр. Помню, однажды выхватил меч и на глазах у когорты почти пополам разрубил войскового трибуна…

— Ты был знаком с Пизоном?

— Разумеется. Отец мой, Афраний Максим, возглавлял тогда службу безопасности при наместнике Сирии. То есть при нем, Гнее Пизоне Старшем. Они очень тесно сотрудничали. Я был при отце заместителем.

— Отца твоего конечно же отстранили от должности?

— Его наградили обширным поместьем неподалеку от Селевкии, а на его место поставили меня, его сына. Старик остался доволен… Да, в общем-то отстранили. У нас тогда много голов полетело из тех, кто был близко знаком с Пизоном. А те, кто дружил с Германиком, резко возвысились.

— Надолго ли? — спросил Пилат.

— Года на два — на три. Потом их стали убирать с постов. Еще быстрее, чем до этого возвышали.

— Вот это уже толкование! — с одобрением в голосе воскликнул Пилат, при этом голубые глаза его стали сереть и не было в них никакого одобрения.

— А что нам сон говорит? — спросил префект Иудеи.

Максим заглянул в тарелку, слегка тронул петушью косточку и тут же положил обратно.

— Тут несколько деталей обращают на себя внимание, — начал начальник службы безопасности. — Во-первых, «повар» говорит, что «кравчий только делает вид, что режет кабана, который на самом деле другими разделан». Но кто эти «другие» — об этом ни слова не сказано. Bо-вторых, перечисляются различные, так сказать, прегрешения Германика и, в частности, то, что он, не получив разрешения у цезаря, отправился в Египет. В-третьих, поминаются какие-то «славные охотники», которые, дескать, погибли или пропали без вести, — понятия не имею, кто это такие… Вот вроде и всё.

— Опять пропустил! — с досадой уже воскликнул Понтий Пилат.

— Что именно?

— Пропустил совершенно четкое и ясное признание Сеяна в том, что «охотники» на Германика под конец прибегли к колдовству. К колдовству, слышишь?! «При тихом южном ветре»… Откуда у нас тихий южный ветер дует?

— Бывает, дует из Аравии.

— Плевать на Аравию! Ты всё время пропускаешь ключевые словечки: «приготовил», «подал», «оформил». Во всех эпизодах. А в сцене с Германиком Тиберий несколько раз спрашивает Сеяна: «Зачем ты кравчего нарядил? Зачем горло у него платком обмотано?..» Неужели не ясно, что Сеян за всеми этими убийствами стоит, ими руководит и их, так сказать, «наряжает»?!

Максим не ответил и некоторое время удивленно разглядывал свою тарелку, а потом поднял глаза на Пилата и спросил:

— А ты знаешь, кто убил Германика? Пилат молчал.

— Не Мартина? — спросил Максим.

— Нет, не Мартина, — ответил Пилат.

— И не Пизон?

— Пизона принесли в жертву. И, как жертвенному животному, перерезали горло, — сказал Пилат.

Максим кивнул и больше не спрашивал.

А Пилат вдруг сел на ложе и с досадой принялся разглядывать своего собеседника. Максим как будто не замечал этого взгляда, но тоже приподнялся с подушки, свесил ноги и сел в полный рост.

— Боюсь, что с «зайцем» я тебе еще меньше смогу помочь, чем с «вепрем»-Германиком, — признался он.

Пилат вскочил на ноги, сделал несколько шагов к выходу из беседки, потом вернулся, подошел к ложу, на котором сидел Максим, и яростно отчеканил:

— Всё! Не хочешь помогать — не надо! Я сам тебе сейчас истолкую! Слышишь меня?!

Максим сперва зачем-то огляделся по сторонам, затем поднял лукавый взгляд на грозного префекта Иудеи и ласково ответил:

— У меня действительно голова стала часто болеть. Зрение иногда пошаливает. Но на слух я не жалуюсь.

Лицо у Пилата скривилось, губы дрожали. Он обошел стол, плюхнулся на ложе, словно ноги у него подкосились, и тут же откинулся назад, точно от внезапной боли в пояснице. Глаза он закрыл. Щеки дергались. Руки шарили по покрывалу. И в этих почти конвульсиях Пилат сначала процедил сквозь зубы:

— С тобой не соскучишься. Потом вдруг звонко воскликнул:

— Я тебя обожаю, Корнелий Максим!

И тут же открыл глаза, приподнялся на локте и радостно объявил:

— Я тебе свой сон расскажу. Он мне позапрошлой ночью приснился.


Глава семнадцатая ОНЕЙРОКРИТИКА, ИЛИ ОСОБЕННОСТИ ТОЛКОВАНИЯ СНОВ | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Шестой час дня, вторая половина