home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Шестой час дня

Солнце, очистившись от дымки, уже входило в полдень, но жарким пока не стало. На широких ступенях, ведущих к ограде Двора женщин, слева от Красных ворот, сидел Иисус и то поднимал взор к небу и солнцу, то опускал глаза и разглядывал свои руки и пальцы.

Восемь учеников-охранников окружали Его, по двое с каждой стороны. За Его спиной стоял Симон Зилот, напряженно вглядываясь в лица людей, толпившихся перед мраморными ступенями.

Много их собралось к югу от Красных ворот, но никто не решался подойти с вопросом, никто не просил об исцелении, хотя были среди них слепцы и калеки. Молча стояли у кромки лестницы, не смея шагнуть хотя бы на первую ступень, словно ждали какого-то особого знака или специального разрешения.

Справа от Иисуса — если стоять лицом к Красным воротам и спиной к портику Соломона — на ступенях разместились ученики Христа, человек пятьдесят, не менее.

Удивительная, необычайная тишина снизошла на Храм Божий, воцарилась во Дворе язычников, и в царственном этом покое жили только три звука: далекие и еле слышные молитвы жрецов в святилище, более отчетливое пение левитов возле жертвенника и возбужденные, но тихие голоса апостолов, сбившихся в кучку возле самых Красных ворот.

Расположились так: ближе остальных к Иисусу сидел Петр, за ним — сначала Иаков, затем Фома, потом Матфей и Толмид. Двое апостолов стояли: Малый — за спиной Петра, Андрей — за спиной Иакова. Двое апостолов — Филипп и Фаддей — ходили за спинами сидевших и стоявших, как будто не находя себе места.

— Вы слышали, — страдая темным взглядом, говорил Иаков, сын Зеведея, — вы слышали, Он сказал: «Дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали Его пещерой разбойников». Воистину, бандиты и разбойники, из самых низких и подлых, которые грабят вдов и бедняков и самых униженных и жалких еще более унижают!

— А я другое слышал, — возразил Фома, задумчиво поглаживая переносицу. — Иисус попросил не делать из дома Отца Его дома торговли.

— Брат Иаков прав, — откликнулся с правого бока степенный Матфей. — Учитель сперва процитировал, кажется, из пророка Исайи: «Дом Мой домом молитвы наречется», — а затем определил их крикливое сборище вертепом разбойников. Не «пещерой», а именно «вертепом». Я запомнил и записал.

— Вы только представьте себе! — не обращая внимания на замечания товарищей, тихо, но страстно и со слезами во взоре воскликнул Иаков. — Бедный маленький человек, мужчина или женщина, которого на каждом шагу унижают, который всю жизнь нуждается и в этой постоянной нужде почти наверняка еще большее унижение испытывает, потому что унижается перед близкими своими и перед самим собой в первую очередь, — этот несчастный человек, готовясь к светлому празднику, может быть, неделями недоедает и отказывает себе в самом необходимом, откладывая грошики, чтобы заплатить налог и купить себе голубя в жертву за грех и в очищение от бедности и страданий, — эта его грязная, истертая и обломанная монетка чище и святее всех сиклей святилища: она светится его верой, сверкает его любовью к Богу, она очищена его унижением и благословенна его бедностью!..

Иаков замолчал, дернул головой, словно пытаясь вытряхнуть из глаз слезы. Фома же перестал гладить свой нос, и тотчас рот его растянулся в широкой улыбке, мгновенно осветившей лицо и глаза.

— Люди разные, Иаков, — мужским басом возразил рыжеватый юноша. — Очень многие из бедняков, как мне кажется, бедны оттого, что не умеют и не желают работать. И некоторые твои униженные, если помочь им, освободить от унижения, тут же радостно примутся унижать других людей, не то чтобы мстя им за свои прежние унижения, а просто потому, что так устроен род человеческий: либо ты унижаешь себе подобных, либо сам унижаешься.

— Зло говоришь! — обиженно воскликнул Иаков. — И сам знаешь, что зло и несправедливо. Потому что обманывать и грабить бедняка, какова бы ни была причина его бедности, грабить и унижать его — всегда подлость и мерзость. Но так поступать со слабыми и беззащитными в Храме Божием, перед лицом Господа, именем Его прикрываясь и якобы Им Самим ниспосланными законами, — это уже преступление, Фома, и самое, может быть, страшное на свете святотатство!

Продолжая улыбаться, Фома чуть наклонился вперед, чтобы глянуть на Петра, который сидел по другую сторону от Иакова. И увидел Фома, что Петр несколько раз одобрительно кивнул головой, а скулы заиграли на лице его и губы были решительно стиснуты. И тотчас Фома перестал улыбаться, но сказал спокойно и твердо:

— Далеко не все торговцы, как ты говоришь, разбойники и воры. Есть среди них честные люди, которые, как я знаю, никогда никого не обманывали и в поте лица своего хлеб зарабатывают, сами подвергаясь несправедливости и унижениям. Но всех их изгнал Иисус. И вот, я пытаюсь понять, зачем Он это сделал.

— Все грабители! — в сердцах воскликнул Иаков. — Других здесь не держат. Честный человек здесь и дня не проработает! Не обманешь — не принесешь прибыли. Пошлют надзирателей и вышвырнут вон, отобрав у тебя то, что ты сюда привел или принес… Поверь мне: не раз был свидетелем!

И снова Петр решительно тряхнул головой. А за спиной у Петра, словно памятник богу войны, с яростным лицом и всклокоченной огненно-рыжей шевелюрой стоял Иаков Малый, сын Алфея. И больше Фома ничего не сказал, а снова принялся гладить свой нос и теребить юношеский пушок на остром подбородке.

Тут Симон Зилот отошел от Иисуса, подошел к Петру и, к нему одному обращаясь, мрачно сказал:

— Не нравится мне всё, Кифа. Может, лучше уйти? Петр не ответил, глядя прямо перед собой и еще сильнее играя желваками. А Малый, стоявший за спиной Петра, угрожающе произнес:

— Судья миру явился наконец. А ты предлагаешь уйти? Кого боишься? Разбойников или Бога?

— Не понял, — сказал Зилот и сверху вниз глянул на рыжего коренастого.

— Писания надо читать, — отвечал Малый. — Сказано у пророка Малахии: «Вот, Я посылаю пророка Моего, чтобы очистил дом Мой и суд приготовил. Внезапно приду Я в храм, когда ждать не будете. И стану судить воров и грабителей, лжецов и неверных, развратников и чародеев. Огнем их пожгу и, как металл, переплавлю…» Неужели неясно?

Вместо ответа Зилот вопросительно посмотрел на Петра, а тот сначала утвердительно кивнул головой, а затем, словно спохватившись, повернулся к Иакову.

— Неточно цитируешь, — заметил Иаков, сын Зеведея.

А Малый, глядя не на Иакова, а по-прежнему на Зилота, еще более угрожающе возразил:

— Я не такой ученый, как некоторые. А потому пересказал так, чтобы всем стало понятно. Прежде чем Господь придет в Храм, Храм этот надо очистить. И вот, Пророк только что сделал это: изгнал менял и торговцев, мелких лжецов и воришек, а крупные разбойники и лицемеры пока затворились в Храме и молятся там от страха и ужаса, лукавыми молитвами надеясь избежать грозного и праведного суда. Но велик Господь и страшен гнев Его!.. Видите, уже собрался народ. Стоит и ждет праведного Суда Божьего. И Иисус смотрит на небо, ожидая внезапного пришествия Господня. И выволокут неверных из «вертепа разбойников», в который они превратили Дом Божий! И Господь Саваоф будет судить их огнем и гневом, правдой и истиной, переплавляя людей, как золото и серебро!

Никто не смотрел на Малого — все на Петра смотрели. А тот, бросив взгляд на Иисуса, словно ожегшись, тотчас отвел глаза в сторону, прищурился и хрипло заговорил:

— Помните бурю на море, когда мы сели в лодку и поплыли из Капернаума в Гергесу? Помните, ночь была и море кипело, как при землетрясении? Ни до, ни после я никогда таких волн не видел. Мы то падали, то взлетали, как будто под нами открывалась пропасть и мы в нее падали… И ветер был жуткий! Ни я, ни Андрей не могли устоять на ногах. Все лежали на дне, уцепившись за скамьи… А Он, когда Его разбудили, встал на высокой корме, словно не было для Него ни ветра, ни волн! У нас бороды прижало к шее и волосы залепляли лицо. У кого-то из нас, я помню, ветром сорвало и выбросило за борт верхнюю одежду. А Он стоял во весь рост, и ни один волосок на его голове не шевельнулся… И очень тихо сказал, хотя все мы слышали Его слова, а Андрей мне потом говорил, что от Его слов у него уши заложило, — тихо так приказал: «Умолкни, перестань…» И ветер тут же умолк, и волны исчезли, и сделалась великая тишина и великий покой на море, так что звезды отразились в воде… Он эту силу сегодня снова явил! — решительно заключил Петр.

— Мы тоже теперь сила, — вмешался в разговор Симон Зилот. — Ты нас так мудро и правильно организовал, что все нас боятся. Видел, как в ужасе побежали от нас погонщики и торговцы скотом, как менялы в страхе складывали столики и сгребали монеты? Никто из стражников не посмел вмешаться, хотя их много в Храме и они вооружены ножами и копьями. И змеи и скорпионы — ты знаешь о ком я говорю! — тут же уползли подобру-поздорову: кто — во Двор женщин и дальше в Святилище, а кто — вон из Храма. И я сначала подумал: за подмогой. Но мы уже долго здесь ждем, и пока никто из силы вражьей не появился… Нас много! Мы сплочены! За нами стоит народ! Только безумец посмеет оказать нам сопротивление!

— Не то говоришь, Зилот, не то, — сурово покачал головой Петр. Но Малый, стоявший у него за спиной, вдруг радостно воскликнул:

— Теперь он как раз правильно говорит. «Не то» он нес раньше, когда предлагал нам всем уйти и не участвовать в Грозном Суде.

А тут еще маленький пестроодетый Фаддей, которого до этого шатало и носило за спинами у сидевших и стоявших, вдруг сзади налетел на Андрея, отскочил от него, толкнул Иакова Малого и, протиснувшись между двумя апостолами, протянув руку и выставив вперед палец с длинным ногтем, так громко закричал-зашипел, что Петр с досадой отдернул в сторону голову, а Иаков рукой прикрыл правое ухо.

— Видели? Видели?! Он поднял с земли веревки и сделал из них плеть! Я сразу узнал ее! Это Плеть Силы и Власти! Парфяне называют ее Плетью Послушания. В Видевдате про нее говорится: «Три сотни ударов пусть будет нанесено конской плетью еретику и нечестивцу, три сотни ударов Плетью Послушания, чтобы очистился и вернулся на путь истинный…» В этой плети — вся сила! И всякий грех от нее бежит, как от огня! Апостолы молчали, как будто оглушенные. И первым возразил Фома:

— Никакой плети я не видел в руках у Иисуса. И вообще я не видел, чтобы Он кого-нибудь ударил.

— Я тоже не видел, чтобы ударил. Но плеть была! — настаивал Фаддей. — Он сделал ее из веревок, которыми стреноживают волов и овец, — они валялись на полу.

Петр вновь дернул головой и сурово наморщил лоб. И тотчас Зилот взял Фаддея за руку и отвел в сторону. А Петр сказал, обращаясь к Иакову, сыну Зеведея:

— Я не о той силе говорю, о которой сказал Зилот и которую уже успел придумать Фаддей. Плетью ветра не перешибешь, и даже если весь народ иудейский двинется на море Галилейское, волны на нем не успокоятся… Ты понимаешь, о чем я хочу сказать?

— В который раз говорю тебе, что я не называю это силой, а называю состраданием, великим и всемирным сочувствием, на которое только Господь наш способен, — ответил Иаков.

Петр ненадолго задумался, почесал в курчавой своей бородке и сказал еще более решительно:

— А разве это всемирное сочувствие, о котором ты говоришь, разве оно — не сила?

— Я слово «сила» по отношению к Учителю не принимаю и не могу принять. Потому что сила, какая бы она ни была, всегда подавляет, подчиняет и, значит, оскорбляет и унижает человека.

Петр вновь потрепал шкиперскую бородку. А потом, хитро прищурившись, спросил:

— А вот сейчас в храме… Он кому сострадал — торговцам?

Иаков молчал. А вместо него заговорил стоявший у него за спиной Андрей:

— Кажется мне, что на одну важную деталь вы, братья, внимания не обратили. Иисус сказал: «Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов».

— Не понял, — сказал Петр и снизу вверх сурово глянул на брата.

— «Для всех народов» — таких слов Он не говорил и не мог сказать, — решительно заявил Малый.

— Говорил, я сам слышал, — настаивал Андрей. — Но если даже не говорил, то вполне мог иметь в виду.

— Что ты несешь: «Не говорил, но мог иметь в виду»?! — воскликнул Малый. — Кто ты такой, чтобы знать, что имел в виду Пророк, когда он об этом даже не говорил?!

Андрей ничего ему не ответил, а лишь укоризненно глянул с высоты своей силы и своего роста на мелкого и дерзкого.

А Петр обернулся и строго сказал:

— Иаков Алфеев, выбирай выражения! Ты уже второй раз какое-то странное слово выкрикиваешь. «Несут» поклажу и вещи. А люди, когда разговаривают, не «несут», а обмениваются мнениями. А кто он такой, я могу тебе ответить. Андрей он, брат мне и «первый ученик» Иисуса Христа. И ты — «первый ученик» Его. И я — «первый ученик» Сына Человеческого. И все мы братья между собой.

— Прости. Прости, Андрей, — поспешно произнес Иаков Малый, пожалуй, слишком скоропалительно для настоящего извинения.

Андрей тоже поспешил извиниться:

— Прости меня, брат, если смутил тебя своим замечанием. Но, помнишь, у пророка Исайи есть примерно такие слова: «И сыновей иноплеменников, приходящих к Господу, чтобы служить Ему и любить Его, Я приведу на святую гору Мою, и обрадую их в доме Моем, и жертвы их будут приняты на жертвеннике в храме, ибо дом Мой назовется домом молитвы для всех народов…» За все слова не ручаюсь, но за последние — запросто, я их очень хорошо запомнил: «…домом молитвы для всех народов…» «Для всех народов» — значит и для язычников.

— Решительно не согласен, — тут же объявил Малый. — «Для всех народов» означает для всех иудеев, разбросанных по разным странам. Именно их соберет в дом свой Господь, когда придет Мессия и объявит День Господень. Об этом тысячу раз говорится и у Исайи, и у Михея, и у Захарии, и в псалмах Соломона, и в завещании Асира.

— А что ты вдруг вспомнил о язычниках? — с интересом спросил Петр Андрея.

— Да вот, вы с Иаковом заговорили о том, кому мог сострадать Иисус, выгоняя из Храма менял и торговцев… И я подумал: наверно, язычникам… Много их приходит в Храм Божий, особенно на праздники. Некоторые из них, что бы там ни говорили, вполне благочестивые люди. Тянутся к Господу и веруют в Него, хотя еще не крестились и не обрезались… Помните, целая делегация вчера подошла к Иисусу и Он, если не специально для них, то в их присутствии, прочел чудесную проповедь?.. Я потом беседовал с ними. Они из разных стран прибыли, некоторые издалека. Они давно мечтали о том, чтобы посетить Иерусалим, повидать Храм и принять истинную веру… Сегодня они снова пришли и, я видел, пытались молиться. Но разве можно молиться среди этого шума и гвалта, криков и ругани? Мы забываем об этом, потому что сами молимся за двумя стенами отсюда, во Дворе израильтян. Там тоже шумно, но, конечно, не так, как здесь, во Дворе язычников. Здесь не то что молиться — голоса друга своего не услышишь, если отойдешь от него на несколько шагов. Шум и зловоние. Некоторые кричат на них, как на прокаженных, и даже палками тычут, чтобы отошли в сторону и уступили дорогу… Я, может быть, не то говорю и говорить это не следует, но давайте вместе подумаем, братья. Со всех концов света в поисках Царства Божия идут к нам люди. Они еще не пришли к Господу, еще не поверили в Него до конца, но уже тянутся, надеются и любят. И чем мы их встречаем? Вместо покоя и благочиния — шумный и грязный хлев. Вместо радостного гостеприимства — тычки и оскорбления. Вместо дома молитвы — вертеп разбойников. Попробуйте, мысленно поставьте себя на место этих несчастных… Разве не унижение? Для нашей собственной веры — в первую очередь…

Андрей замолчал, заметив, что брат его, Петр, обернулся и смотрит на него с желтым гневом в глазах.

— Я что-то не так сказал? — смутился светлокожий великан.

— Все правильно говоришь! — рявкнул в ответ Петр. — И мне указал на грех! Действительно никогда не задумывался!

Все так были увлечены спором и разъяснениями Андрея, что не заметили, как через Красные ворота из Двора женщин вышел Иуда и тихо присоединился к апостолам, встав за спиной Фомы Близнеца. И видно было, что он не особенно следит за беседой, а ждет момента заявить что-то свое.

А тут на короткое время все замолчали, и тогда Иуда сказал:

— Два года назад Иисус уже хозяйничал в Храме. Но тогда Он изгнал лишь некоторых отъявленных мошенников-менял и нескольких слишком крикливых торговцев. Храмовая торговля от этого ничуть не пострадала. Теперь же, как я понимаю, Иисус ее вообще запретил. Народ радостно поддержал. И даже стражники приняли участие в погроме.

Все головы повернулись к Иуде. А он, как бы смущенный всеобщим вниманием, обаятельно-виновато улыбнулся и продолжил:

— Ханна Ему этого не простит. Слишком большие деньги. А Ханна — ученик Ирода Великого… Деньги слишком большие, чтобы Ханна оставил в покое того, кто стал угрожать его богатству. Я знаю, как он умеет бесшумно устранять своих конкурентов.

Петр, который только что в ярости смотрел на Андрея, теперь радостно осклабился:

— Не пугай нас, Иуда. Что может твой Ханна против Сына Человеческого? Помнишь, на празднике Кущей, они несколько раз пытались схватить Иисуса? И вот, стражники отказались повиноваться начальникам, на род побоялся даже приблизиться к Нему, а когда некоторые самые злобные и отчаянные схватили наконец камни, Господин наш Иисус Христос прошел сквозь них, как сквозь дым от костра, как сквозь пыль на дороге! И мы шли за Ним! И никто нас пальцем не тронул! Сила Господня нас осенила, и враги нас даже не виде ли, ослепнув от злобы своей!

Тут Петр простер руку и указал на сидящего в отдалении Иисуса.

— Смотри, сколько народу собралось и молча ждет повелений Сына Человеческого. А Он сидит и вроде бы отдыхает. Но какое божественное величие сияет на Его лице! Он в силу опять вошел!.. Тут кто-то правильно вспомнил и процитировал: «Ревность по доме Твоем снедает меня». Ревностью Он охвачен, и ревность эта — величайшая из сил, которая и море укротит, и горы сдвинет с места, и небеса разверзнет в ангельской славе!

— А дальше ты помнишь, Петр? — осторожно спросил Иуда.

— Что должен я дальше помнить? — сурово спросил первейший из апостолов.

— О ревности в начале Давидова псалма. А через несколько стихов… Можно напомню?

Петр молчал. И Иуда прекрасным своим голосом начал декламировать:

— «Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне: да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод; да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною пропасть зева своего…»

— Ну и к чему это? — спросил Петр.

— Тут о страданиях говорится. Тот, кто ревнует о Храме, потом страдает и молит о помощи, — ответил Иуда, пристально глядя на Петра.

Кто-то вскрикнул за спиной Иуды. Иуда грациозно обернулся и увидел толстяка Филиппа, который перестал вздыхать и вышагивать за спинами апостолов и рванулся по направлению к Красным воротам, из которых в это время выходил Иоанн.

Еще не добежав до Иоанна, Филипп возбужденно воскликнул:

— Они никто не заметили! Но ты-то видел! Видел?

— Что я должен был видеть? — спросил Иоанн, сблизившись с Филиппом.

— Ты видел, какое у Него было лицо, когда Он гнал торговцев, переворачивал скамьи и клетки? — теперь уже шептал Филипп.

— Прекрасное было у Него лицо, — сказал Иоанн.

— Прекрасное?! Оно было перекошено от гнева, глаза почернели, губы дрожали, щеки дергались… Не было в Нем никакой Красоты! И Света не было!.. Разве гнев может быть прекрасным?!

— Они головы отрезают. Духом Святым торгуют. Какое ты хочешь, чтобы при этом было у Него лицо? — ответил Иоанн и посмотрел на Филиппа тем сумрачным и тяжким взглядом, которым так часто смотрел на людей его брат Иаков и которым почти никогда не смотрел на Филиппа Иоанн, младший сын Зеведеев, любимейший из апостолов.


Пятый час дня | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Глава семнадцатая ОНЕЙРОКРИТИКА, ИЛИ ОСОБЕННОСТИ ТОЛКОВАНИЯ СНОВ