home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Четвертый час дня

Триперистых облака, пришедшие с запада, ушли уже на восток и скрылись за Иерихонскими горами. А те облака, которые им пришлось пересечь, тоже либо ушли на север, либо растеклись и рассеялись. И небо над долиной Кедрона теперь было мутным, но безоблачным. И с этого неба вдруг грянул гром и рассыпался камнепадом между склоном Масличной горы и стеной Города.

Миновав мост, процессия двигалась по правому берегу потока в сторону Овечьих ворот.

Шли теперь так.

По-прежнему впереди выступали Зилот и двое как бы охранников. Но Малого теперь оттеснили от Иисуса, и он шел во втором ряду. А слева от Иисуса с суровым и озабоченным видом шагал Петр, то и дело тревожно взглядывая на Учителя и как бы пытаясь заслонить его от опасности, подхватить и поддержать, если Он вдруг случайно оступится.

Справа шел Иоанн, почти касаясь Его плечом и неотрывно глядя в лицо Иисусу лучистыми детскими глазами.

Дальше, как сказано, шел Малый.

За ним, страдая взглядом, в одиночестве шел Иаков Зеведеев.

Затем — группа из четырех человек: Матфей, Фома, Толмид и Иуда.

За ними — Андрей и Филипп.

Филипп объяснял Андрею:

— Тут, понимаешь, пришли Магдалина и Марфа, и я стал на них смотреть. Сперва на Марфу и Марию Клеопову. Никак не могу привыкнуть! Они ведь, кажется, близнецы.

— Нет, погодки, — сказал Андрей. — Но кто из них старше, Марфа или Мария, к сожалению, не помню.

— Не важно! — воскликнул Филипп. — У них одинаковые фигуры. Одинаковые черты лица, если не считать разреза глаз и формы рта.

— Если разный разрез глаз — это уже разные лица, — улыбнулся и возразил Андрей. — А у них и цвет глаз разный. И рты у них разные. И одна темная, а другая светлая…

— Вот я и говорю! — перебил его Филипп. — Какие различные формы способна принимать одна и та же женская красота! Всякий раз этому удивляюсь и глаз не могу оторвать!

Весело и добродушно с высоты своего роста глянул Андрей на толстого и приземистого Филиппа и заметил:

— По-моему, это разная красота, если женщины разные.

— Красота всегда одна и едина! Лишь проявления ее многообразны!

— Тебе виднее, ты философ. А я в красоте не шибко разбираюсь. В женской тем более, — улыбнулся Андрей.

— А тут еще одна форма красоты явилась! Я имею в виду Магдалину. Она, в общем-то, не так уж и красива от природы. И некоторые, может быть, скажут: а что в ней красивого? Рот — слишком крупный и чувственный. Глаза — темные и круглые. Волосы чересчур черные. И на их фоне слишком белая кожа — матовая, как слоновая кость…

— Магдалина — красивая женщина. И ты сейчас красивую женщину описываешь.

— Я не о том, Андрей! — нетерпеливо воскликнул Филипп. — Я говорю, что все три женщины, когда они приближаются к Иисусу, словно преображаются и как бы освещаются изнутри совершенно особой и поразительной Красотой, которой их наделяет, которую им дарит Учитель. И Марфа исполняется красотой деятельной и кипучей, так что уши закладывает от энергии, которую она излучает. Мария, наоборот, словно уходит в себя и там, в глубине ее рождается тихий и трепетный свет, ласковый и печальный… Будто лампаду зажгли в горнице. И горница эта чистая, белая, прибранная, но в ней вот-вот должно произойти несчастье или уже произошло… И эту грядущую скорбь лампадка освещает и как бы заранее оплакивает, о ней теплится и дрожит…

— Красиво говоришь, — вздохнул Андрей. — А Магдалина?

— Что Магдалина? — как будто не понял Филипп.

— Ты только двух женщин описал. А про третью забыл. Что с Магдалиной происходит?

Филипп помолчал и вдруг всполошился:

— Ты сбил меня своими вопросами! Я не про женщин. Я хотел спросить… То есть я начал тебе рассказывать, что когда мы остановились на вершине, на той площадке, на которой мы всегда останавливаемся и смотрим вниз на Город, потому что такая красота открывается взгляду, что невозможно не остановиться и не насладиться… А потом подошли женщины, и я стал любоваться ими… И вдруг услышал, как кто-то из учеников воскликнул: «Учитель! Учитель плачет!..» А я и не видел — я в другую сторону смотрел. А когда обернулся, Он уже со всех сторон был облеплен учениками.

— И я не мог к Нему протолкнуться… Ты случайно не видел? Он действительно плакал?! — спросил Филипп.

Андрей сперва посмотрел в небо, прищурился и наморщил лоб, затем тряхнул головой, разгладил лоб, глянул на Филиппа и, похоже, собирался ему ответить. Но Филипп уже сам говорил:

— Понимаешь, все говорили по-разному. Фома утверждал, что видел только несколько слез. Они, дескать, набухли у Него в глазах и выкатились на щеку одна за другой. При этом Учитель ничего не сказал… Я расспросил Иуду, и тот сказал, что Учитель плакал навзрыд, что слезы ручьями текли по его лицу. И тоже молчал… А Матфей утверждал, что Он произнес какие-то скорбные слова, но слов этих Матфей не расслышал, и очень жалеет, что стоял далеко и не смог записать, что Он говорил… На развилке я догнал Малого, обратился к нему с тем же вопросом. А он как набросился на меня: «Кто тебе сказал, что Он плакал?! Пророк никогда не плачет! Враги Его будут плакать — это точно! Кровавыми слезами будут рыдать! Когда придут рати, окружат их со всех сторон, разграбят и разорят, жен и детей перебьют и камня на камне не оставят!..» При этом он так страшно глянул на меня, словно я и есть главный враг Иисуса Учителя.

— Прости его. Он добрый человек. Но часто бывает несдержанным… Он очень любит Иисуса, — сказал Андрей.

— Бог с тобой, я ни на кого не обижаюсь. Я просто пытаюсь узнать, как было на самом деле… Ты-то что видел?

Андрей снова наморщил лоб и вновь посмотрел на небо. А затем обернулся и крикнул:

— Лукан! Подойди к нам, пожалуйста!

И тотчас от шеренги учеников отделился и стал догонять апостолов молодой человек, одетый по-иудейски, но лицом похожий на грека.

— Ты звал меня, брат Андрей? — учтиво спросил он.

— Лукан, расскажи брату Филиппу, что сказал Господин наш, когда заплакал на горе.

И юноша стал рассказывать с тем легким, но всегда заметным акцентом, с которым обычно говорят люди греческого происхождения, даже если они родились в иудействе и греками себя не считают:

— Господин обратился к Городу и сказал: «Если бы и ты, Иерусалим, хотя бы сегодня узнал о том, что служит миру твоему! Но и сейчас это скрыто от глаз твоих. Посему настанут дни, когда враги окружат тебя, обложат окопами, разорят тебя, убьют детей твоих и камня на камне в тебе не оставят. За то, что ты не узнал времени посещения твоего…» Я хорошо слышал и точно передаю вам слова Господина, — добавил юноша.

— Да, память у Лукана отменная, — подтвердил Андрей.

— И Он плакал?

— Плакал, брат Филипп, — сказал Лукан.

— Значит, Малый тоже слышал, — задумчиво произнес Филипп. — И поэтому вдруг заговорил про какие-то рати, осаду и гибель города. Он цитировал мне Учителя… Но Малый утверждает, что Он не плакал! — вдруг с досадой воскликнул Филипп.

— Плакал, брат Филипп. Я видел, — повторил молодой человек.

— На Лукана можно положиться. Он памятливый и внимательный, — сказал Андрей и бережно погладил юношу по плечу огромной своей ручищей.

Филипп чуть приподнял плечи, втянул в них голову и тоскливо прошептал:

— Не понимаю.

— Я тоже сперва не понял, — признался Андрей и участливо посмотрел на Филиппа. — Но, пока мы шли, стал расспрашивать, собирать мнения.

— Не понимаю, почему сегодня? — сказал Филипп.

— Матфей говорит, что в древних пророчествах эти осады и разрушения предсказаны. И некоторые уже сбылись. А некоторые вроде бы только еще ожидают…

— Я только один раз видел Его плачущим, — не слушая, проговорил Филипп. — Когда умер Лазарь. Но тогда все плакали. Тогда было о чем скорбеть!

— Иуда, — продолжал Андрей, — Иуда, который шел рядом, обратил внимание на то, что Господин наш сказал «и ты»… «И ты» — значит, не только Иерусалим, не только город, но и кто-то другой. Может быть, это о нас речь. Мы тоже ничего не знаем. «Сокрыто от глаз наших». И заплакал Он, потому что жалко нас стало. А может быть, и Себя самого жалко… Так Иуда считает…

— Плакать сейчас, когда вокруг такая Красота, такой Свет!.. Когда приблизилось Царство Божие! — воскликнул Филипп. А Андрей сказал:

— Фома знаешь как понял? Когда Лукан пересказал ему слова Господина нашего, потому что Фома их не слышал, Фома обратил внимание на выражение «…что служит миру твоему». Только вера служит миру. Вера приносит плод. Без веры всё бесплодно. Бесплодна была смоковница. И вот, взглянул Господин наш на Город и увидел, что он тоже бесплоден, потому что нет в нем веры… Так Фома понимает.

Чем дальше Андрей говорил, тем больше как бы приосанивался и исполнялся достоинством, из деревенского увальня превращался в эдакого степенного толковника и проповедника.

Филипп перестал бормотать и вскрикивать и с тоской посмотрел на Андрея.

— А сам ты как думаешь, Андрей? — спросил он.

— Ты знаешь, я не люблю высказывать мнений, пока не посоветуюсь с братьями, пока не узнаю, что они думают и как понимают, — чинно отвечал Андрей. — Прав справедливый Фома: без истинной веры всё рано или поздно засохнет, или разрушится, или погибнет. Прав мудрый Иуда, который зрит слепоту каждого из нас по сравнению с Господином нашим Иисусом Христом… Но вместе — мы сила, Филипп! Тяжелый невод ни один силач не вытянет. Но три человека оторвут его ото дна. Десять человек подтащат к лодке. А сто человек… гору могут свернуть сто человек, если с верой и усердием примутся за дело! И время посещения узнают, если с молитвой и сообща будут ждать его и думать о нем… «За то, что ты не узнал времени посещения твоего». По убогости моей, эти слова Господина нашего показались мне самими таинственными и самыми главными… И ты так прекрасно, так мудро сейчас сказал, Филипп: Красота и Свет… Стало быть, приблизилось Царство Божие!

Так, беседуя, подошли они к Овечьим воротам.

У ворот их встречали человек пятьдесят, не более.

Среди них сразу же выделялся черной гривой и бородой и бросался в глаза пестрым талифом с желтыми шарами выступивший вперед Иуда, сын Иакова, прозванный Фаддеем, один из первых учеников Иисуса. А три других ученика Христа, с которыми Фаддей ночевал в Городе, — Биннуй, Хамон и еще один, в доме которого они ночевали и которого, судя по рассказам, звали Игеал или Ингал, — были скромно одеты и стояли позади Фаддея, но тоже несколько отделившись от общей массы встречающих.

Кто были эти остальные люди? Сторонники, поклонники, некогда исцеленные Иисусом, наслышанные о Нем любопытствующие и специально пришедшие к Овечьим воротам? Или случайно проходившие мимо паломники, остановленные неожиданным скоплением и чужим ожиданием? Трудно было сказать. Но большинство из них были в чистых праздничных одеждах, а некоторые держали в руках пальмовые и оливковые ветви. Судя по внешнему виду, фарисеев и саддукеев среди них не было. И женщины стояли вперемежку с мужчинами.

Когда процессия, предваряемая Симоном Зилотом, Гиладом и Узаем и возглавляемая Иисусом, достаточно приблизилась, встречавшие расступились, освобождая проход в Овечьи ворота. Кто-то из окружения Фаддея — Биннуй или Хамон, а может быть, оба — громко возгласил: «Сей день сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный!» И тотчас некоторые из встречавших запели: «О, Господи, спаси же! О, Господи, содействуй! Благословен грядущий во имя Господне! Благословляем вас из дома Господня…» И два или три человека бросили перед входом в ворота пальмовые и оливковые ветви, а другие с ветвями выступили вперед, чтобы тоже сперва бросить их, а затем подхватить осанну. Но пение, едва начавшись, тут же оборвалось: то ли потому что никто из апостолов не поддержал, то ли Петр какой-то быстрый знак подал запевшим, то ли в облике Иисуса было теперь нечто, что сразу пресекло пение. Так что прочие выдвинувшиеся бросить ветви не бросили их и поспешно отступили назад. А процессия молча подошла к воротам и вступила в них. И, когда проходили ворота, Фаддей поспешно нырнул в среду «первых учеников», заняв место рядом с Иаковом Малым во втором апостольском ряду. Биннуй, Хамон и Ингал присоединились к «просто ученикам», а встречавшие женщины — к женщинам, шествующим за учениками.

И едва вышли из ворот, поразительная тишина окутала идущих. Такой тишины никогда не бывает и не может быть между Овечьими воротами и северным храмовым входом, даже в самое глухое и будничное время, даже глубокой безлунной ночью! Точно всё вокруг — стены, булыжную мостовую — посыпали пеплом и обили хлопковой ватой. Самый воздух стал ватным. И небо, безоблачное, но пепельное и мутное, вдруг опустилось к земле, словно пологом накрыло идущих, притушив свет и окончательно отобрав звуки. И в этой пыльной и волокнистой тишине лишь одному звуку было позволено остаться — жалобно и уныло тренькал маленький медный колокольчик, который Толмид Нафанаил подвешивал к своему поясу, чтобы предупредить о своем появлении ящериц и мелких букашек, на которых всегда боялся наступить.

Чем дальше шли, тем тягостнее сверху давило небо и сбоку стискивала удушливая тишина. Но спереди что-то сперва раздернулось, затем раздвинулось, и в образовавшийся коридор со стороны Храма потек далекий и угрожающий гул.

С каждым шагом идущих гул этот нарастал. Сначала он был похож на рев штормового моря, которое побивает камнями плоский берег. Затем из мерного рева стали вырываться и взмывать вверх испуганные птичьи крики. Потом протяжно замычали и жалобно заблеяли животные. А следом возник и усилился гомон: сперва как бы низкое ворчание, потом топот и хруст сотен ног, затем крики и брань, стоны и свист. И крики эти взлетали вверх, словно брызги, и падали вниз на топот и хруст, который откатывался в злобное ворчание. И вновь из ворчания рождался хруст и топот, на котором, как пена, вскипали крики и свист. И каждая новая волна была выше и сильнее предыдущей… И звуки словно обрели плоть: ворчание стало зноем, топот — пылью, а крики — болью.

Во всяком случае, когда следом за Христом и апостолами Филипп пытался протиснуться в северные ворота Храма, он выглядел так, словно ему жгло лицо, резало глаза и давило на висок.

Тут вот как вышло. С севера в Храм вел только один узкий вход. Зилот со своей командой, разумеется, оттеснил богомольцев, так что Иисус вместе с Петром, Иоанном, двумя Иаковами и Фаддеем беспрепятственно миновали ворота. Но следовавшие за ними другие апостолы несколько замешкались, и в образовавшийся промежуток перед самым носом Филиппа тут же влез какой-то погонщик с двумя быками. Один из этих быков прошел через ворота, а другому, что называется, приспичило… Причем приспичило прямо в воротах. А когда погонщик, рассердившись, заорал на быка и ударил его палкой, бык развернулся боком и полностью перегородил вход в Храм. Когда же погонщик вновь ударил его палкой, бык принялся справлять еще и малую нужду, так что Филиппу и его товарищам пришлось отступить в сторону, чтобы не испачкать сандалий.

А тут еще с противоположной стороны стены к погонщику подбежал храмовый стражник и стал ругать его на чем свет стоит и требовать, чтобы погонщик сейчас же убрал то, что бык в воротах наделал. Погонщик же со своей стороны резонно возражал охраннику, что он рад убрать и непременно уберет за быком, но что убрать ему нечем и если охранник даст ему чем убрать, то он тут же приступит к уборке.

И пока они кричали и спорили, бык стоял поперек ворот и исподлобья тупо и нагло смотрел почему-то именно на Филиппа.

На выручку пришел Толмид. С застылой улыбкой на лице он подошел к быку, погладил по голове, шепнул что-то на ухо, и бык, несколько раз кивнув головой, пошел внутрь храма. А следом за ним в ворота стали проходить люди, остерегаясь запачкаться и оскверниться.

За воротами слева мычали и толпились быки, а справа блеяли и лезли друг на друга ягнята и овцы. Погонщики, как могли, сдерживали их, криками и палками прижимая к восточной и западной стенам храмового притвора, чтобы среди этого стада оставался свободный проход для богомольцев. Но стоило Филиппу сделать несколько шагов от ворот в сторону северного портика, как какая-то взбалмошная овца метнулась ему под ноги. Погонщик успел поймать ее за курдюк, швырнул на место и, загородив Филиппу дорогу, грозно воскликнул:

— Почему спятил?! Пасхальная цена!

— Бога побойся, кровопийца! — откуда-то из-за спины торговца донесся не менее сердитый голос. — До Опресноков еще шесть дней! Какая Пасха к бесам собачьим!

— Не шесть, а три! — еще пуще возмутился погонщик, по-прежнему глядя почему-то на Филиппа. — Ишь умник нашелся! Хочет перед самой Пасхой да еще в Божьем Храме купить жертвенную овцу по будничным ценам!

Пришлось Филиппу дожидаться, пока слева от него пройдут Фома, Матфей, Андрей и Иуда. И лишь потом «просто ученики» остановились и пропустили его, апостола, вперед.

В северном портике Филипп еще больше отстал от Иисуса. Животных здесь не было. Но между колонн густо разместились разного рода продавцы, которые торговали ладаном, маслом, вином, крупной жертвенной солью, пшеничной и ячменной мукой — то есть предметами, необходимыми для храмового богослужения, а также, казалось бы, совершенно посторонними для Храма предметами. Так, на пути Филиппа оказался пожилой человек, который торговал замками, запорами и замочками. И не успел Филипп пройти мимо этого торговца, как двое крепких и молодых людей подошли к столику и перекрыли Филиппу дорогу.

— Не понял, — сказал один из молодых людей, сурово глядя на продавца.

— Очень нужная вещь, добрые люди, — тут же приветливо откликнулся торговец. — Праздник. Много разного люда. А замочки мои никто не откроет, кроме хозяина.

Молодые люди быстро переглянулись. И второй насмешливо спросил:

— Откуда ты, деревенщина?

— Вы хотите знать, из какого я селения? — вежливо уточнил торговец замками.

— Плевать мне, из какого ты селения, — грубо ответил ему первый молодец. А второй ласково объяснил:

— Платить надо, дед. Заплати за место и торгуй во славу Божью.

— Но я уже заплатил… При входе. Стражнику…

— Насрать мне на стражника! — крикнул первый. А его спутник, похоже, обиделся:

— Ты что, совсем тупой?! Тебе непонятно объясняют?!

Дальше Филипп не стал слушать. Он вернулся назад и через другой ряд колонн вышел в первый храмовый двор, который назывался Двором язычников.

И снова очутился среди стада быков, овец и ягнят. Отталкивая от себя животных, осторожно отодвигая торговцев и покупателей, сквозь гомон и крики, зловоние и нечистоты, суету и мельтешение Филипп стал пробираться к восточной колоннаде, так называемому Соломонову портику. Он уже сильно отстал не только от Иисуса, но и от второй группы апостолов, и даже многие «просто ученики» теперь оказались впереди, а вместе с Филиппом через толчею пробирались уже только женщины и те любопытствующие, которые встретили Иисуса у Овечьих ворот и последовали за ним в Храм.

А к портику Соломона Филипп направился потому, что, судя по скоплению народа, Иисус остановился возле первого ряда колонн, напротив Красных ворот, и слишком много людей окружило его со стороны двора, так что намного удобнее было приблизиться к Учителю через восточную колоннаду.

Под сенью высокой аркады и расписных потолков, на мозаичном полу, между двумя рядами мраморных белых колонн с коринфскими капителями, возле восточной стены стояли столы и сидели менялы. Тут было тише и спокойнее, чем на открытом дворе среди мычания и блеяния животных. И тень тут была, и была прохлада от камня. Но и здесь, под сводами портика, гудели голоса, спрашивали и отвечали, спорили и торговались, и мрамор усиливал звуки.

В проходе между колоннами было немного людей, и Филипп без особого труда и сравнительно быстро добрался до того места, где народ толпился вокруг Иисуса. Внедряться в толпу и протискиваться к Учителю Филипп поленился и, прислонившись к колонне, стал ждать, пока рассеется толпа либо Зилот со своей командой раздвинет ее в стороны, чтобы освободить путь Христу.

У колонны, возле которой остановился Филипп, стоял длинный стол. На нем стопками лежали монеты, а за столом сидели менялы. Один из них разговаривал с богомольцем:

— Ты дал мне один коллубчик, милый господин. А где два остальных?

— О чем ты, меняла? Какие «два остальные»?

— Еще два коллубчика с тебя причитаются. А как же.

— За что? Я ведь уже заплатил тебе за обмен.

— Совершенно справедливо, милый господин. За обмен ты мне уже заплатил. И вот он, твой коллубчик, лежит передо мной. Но ты дал мне статирчик, не так ли?

— Ну, да, статир.

— А я дал тебе два полсикля. Правильно?

— Ну, так, верно.

— Значит, я дал тебе сдачу. Или я не дал тебе сдачи?

— Ну, дал ты мне сдачу.

— А за сдачу, милый господин, тоже надо платить. И тоже коллубчик. Итого выходит уже два коллубчика: коллубчик за обмен и коллубчик за сдачу.

— Ну, ты даешь, меняла. Шесть ассариев за обмен и еще шесть ассариев за сдачу… Но погоди! За что ты еще шесть ассариев с меня требуешь?

— А вот за что, милый мой господин. Коллубчика у тебя не было. И ты дал мне еще один статир, за который я отсчитал тебе десять коллубчиков. И значит, я во второй раз разменял тебе деньги, чтобы ты мог со мной расплатиться. Вот и выходит: два обмена и одна сдача. Итого — три коллуба, или восемнадцать ассариев. А как же! В Храме Божьем никто никого не обманывает, ибо грех это великий.

— Ну, ты даешь, мошенник! Целую драхму хочешь с меня содрать!

Меняла укоризненно покачал головой и посмотрел на своего соседа — другого менялу, который сидел с ним за одним столом.

— Ты слышал, как этот господин сейчас обозвал меня мошенником?

— Ты в Храме находишься, грубиян, — сурово сказал второй меняла. — А в Храме нельзя обзываться.

У богомольца аж дух захватило: он стал таращить глаза и беззвучно шевелить губами.

— Ну, ладно, ладно. Видишь, расстроился человек. Разнервничался и обознался. Бывает, — примирительно произнес первый меняла.

А к обманутому теперь вернулось дыхание, и он стал выкрикивать:

— Драхму! И еще два ассария! За обмен! Мошенники! Негодяи!

Ни первый, ни второй менялы не успели ему ответить, так как в следующее мгновение возле стола оказался крепкого вида молодой человек с жестокими чертами лица и взглядом, который бывает у ястреба или коршуна, если он смотрит вам в лицо. От стены портика человек этот отделился совершенно незаметно, но выпукло и рельефно возник перед возмущенным богомольцем.

— Что ты сказал? Повтори! — тихо и хрипло велел хищноокий и глянул в глаза дебоширу. — Кого назвал негодяем? Как тебя звать? Имя твое! Быстро говори!

Нервный господин тут же перестал нервничать, выложил два коллуба и выбежал на двор, в гомон и шум, в жар и духоту.

А хищноглазый обратился к менялам и сказал:

— Скоро придет Езбай. Выручку подготовьте. Не забыли?

— Уже приготовили, — ответил ему второй меняла. А первый шутливо попросил:

— Ты б не уходил далеко, Ханох. Вдруг назад вернется.

— Не вернется, — уверенно произнес хищноглазый.

— Я ему бракованную монету подсунул. Край у нее немного обрезан. Не примут ее в налог.

— Я ему вернусь! Пусть только попробует! — сказал Ханох, словно клювом щелкнул.

— Сегодня большой навар. Потому что много меняют, и мы дружно работаем.

И всё это происходило на глазах Филиппа, который стоял от них в каких-нибудь трех шагах, но никто даже не глянул в его сторону.

С досадой отвернувшись от менял, Филипп выглянул во двор и увидел, что толпа с Иисусом в сердцевине теперь сместилась от Красных ворот и стоит возле левого крыла лестницы, ведущей к стене собственно Храма, к той низкой стене, которая отделяет Двор язычников от Двора женщин и в которую вделаны таблички, гласящие, что за преступление этой черты язычнику грозит смертная казнь. А еще дальше, налево от толпы вокруг Иисуса, почти на краю лестницы, стоит довольно большая группа людей, судя по всему, благочестивых язычников или прозелитов первой стадии, которые уже приняли обрезание, но еще не успели принести жертву за грех и не прошли очищение водой, потому что люди эти, повернувшись лицом к стене, молятся здесь, во Дворе язычников, а не во Дворе мужей, за Никаноровыми воротами.

Филипп принялся внимательно этих молящихся разглядывать, ибо показалось Филиппу, что среди них могут быть те самые греки, которых накануне они с Андреем привели к Иисусу и которым Учитель проповедовал о павшем в землю зерне.

Но в это время от Царского портика через двор погнали два стада: быков и овец. И быки, сопровождаемые одним погонщиком, шли спокойно и чинно, а овцы, словно предчувствуя свое близкое заклание, нервничали, толкались и блеяли. Хотя их с различных сторон сдерживали и опекали целых три погонщика, но одна из овец вдруг прыгнула на свою товарку, перескочила через нее и, увернувшись от палки погонщика, кинулась к стоявшим перед стеной язычникам, словно ища у них справедливости и защиты. Она прямо-таки врезалась в среду молящихся и одного из них так сильно толкнула, что тот не удержал равновесия и упал на стоявшего перед ним богомольца.

Что было дальше, Филипп не успел рассмотреть, так как в следующий момент в толпе вокруг Иисуса тоже возникло движение: люди быстро расступились, и из толпы, пятясь спиной, вышли сперва Гилад и Узай, затем лицом вперед вышел Симон Зилот, а следом за ним появился Иисус, который направился через двор к левому крылу Соломонова портика.

Туда же и Филипп поспешил между колоннами, решительно отстраняя рукой встречных и быстро перед ними извиняясь.

Но тут на пути его возникла женщина, которая спросила:

— Как мне найти отца Зохева?

Женщину Филипп не мог отстранить и, пробормотав «не знаю, не знаю», попытался обойти стороной. Но женщина схватила Филиппа за рукав и воскликнула:

— Прошу тебя, дорогой господин, помоги мне найти священника Зохева! Говорят, он главный контролер над голубями!

Филиппу пришлось прервать свой путь.

Он огляделся вокруг и увидел, что меняльные ряды уже закончились, а под сводами портика теперь стоят клетки и большие плетенки, наполненные голубями: клетки — на низких столиках, а плетенки — на мозаичном полу.

Филипп глянул на женщину и заметил, что лицо у нее старое и растерянное, одежда на ней бедна и убога, а в руке женщина держит белого голубя.

— Не знаю я священника Зохева, — ласково и виновато ответил ей Филипп.

— Очень прошу тебя! Помоги мне! Я уже долго здесь хожу! — просила женщина, правой рукой прижимая к груди голубя, а левой не отпуская рукав Филиппа.

Филипп огляделся по сторонам и увидел неподалеку, возле передней колонны, какого-то человека в священническом одеянии. Тот беседовал с двумя торговцами голубей, мужчиной и женщиной.

Филипп подошел и спросил:

— Вы не подскажете, где нам отыскать священника Зохева?

Священник даже не посмотрел в его сторону, продолжая беседовать с торговцем. А торговка оценивающе оглядела спутницу Филиппа с ног до головы, а затем, глянув на Филиппа, усмехнулась и спросила:

— А зачем тебе Зохев?

— Вот, женщина его ищет, — ответил Филипп.

— А ей он с какой стати понадобился? — продолжала любопытствовать торговка.

Тут женщина с голубем выпустила рукав Филиппа и, шагнув вперед, сказала:

— Мне нужно принести жертву очищения. Мне нужен отец Зохев.

Священник и торговец перестали разговаривать, но продолжали смотреть друг на друга.

— Пусть идет во Двор женщин и возле Никаноровых ворот покажет своего голубя одному из контролеров, — с усталым безразличием сказал торговец.

— Я уже там была. Они не хотят принимать моего голубя! — с отчаянием в голосе воскликнула пожилая женщина.

— Ну, значит, птица не годится, — не повернув головы, ответил торговец и сделал вид, что собирается продолжить прерванный разговор со священником.

А женщина с голубем повернулась к Филиппу и, умоляюще на него глядя, бормотала:

— Они не приняли жертву. Но я рассказала им, что я — вдова, что целый месяц копила деньги на голубя. Я их очень просила. И тогда один из них, молодой та кой, сжалился и велел искать священника Зохева. Он сказал: если священник Зохев, который у нас главный, разрешит принять твою птицу, тогда, так уж и быть, возьмем ее у тебя.

Уже с раздражением Филипп шагнул вперед и, обращаясь к священнику, сказал:

— Послушайте, авва. Может быть, все-таки вы придете на помощь и подскажете бедной женщине, где ей найти отца Зохева.

Лишь после этого священник повернул голову и с недоумением стал на него смотреть.

А торговка хихикнула, зачем-то подмигнула Филиппу и заговорщически сообщила:

— Он и есть отец Зохев.

— Ну, вот, видите! — радостно воскликнул Филипп. А священник наконец подал голос и спросил:

— Где приобрела голубя?

— В Хануйофе купила! — тоже радостно откликнулась женщина. — На Елеонской горе.

— А когда купила?

Третьего дня.

— Снаружи купила или внутрь вошла?

— Снаружи. Я всегда снаружи покупаю, потому что там немного дешевле.

Торговка снова хихикнула. А торговец быстро спросил:

— И жетона тебе, конечно, не дали?

— Какого жетона?.. Я всегда покупаю там голубей, каждый месяц, и никакого жетона мне никогда не дают.

— Приближается пасхальная неделя. Никак нельзя без жетона, если приобретаешь птицу за пределами Храма, — назидательно произнес торговец голубями.

А священник вздохнул и, даже не глянув на голубя, которого прижимала к груди пожилая женщина, сурово объявил Филиппу:

— Сколько раз можно повторять одно и то же: если покупаете в Хануйофе, покупайте внутри, а не снаружи и требуйте жетон, никогда не берите без жетона… Нет, не могу разрешить жертву. Птица почти наверняка с изъяном и нечистая.

— Слушай, мил человек, — вдруг предложила торговка, насмешливо глядя на Филиппа, — купи ей одного из наших голубков. Их любой контролер с поклоном пропустит. Сам отец Зохев осматривал. Вот, хочешь этого голубка, — торговка показала на клетку, в которой сидели голубь и голубка, — он еще утром летал с подругой над Масличной горой. Муженек мой поймал в Гефсимании… А лучше сразу парочку бери. Пусть твоя вдовушка не только очистится, но и жертву за грех принесет. На всякий случай. — Тут торговка снова подмигнула и хихикнула.

Филипп растерянно молчал. А торговец прибавил, сурово и убедительно:

— Тебе, господин, за два ассария отдам. А за три ассария — сразу двух голубей.

— За два ассария — одну птицу?! — вскричала бедная вдова. — В Хануйофе снаружи за один ассарий дают двух птиц, и даже внутри — за пять лепт!

Женщина так разволновалась, что всплеснула руками, забыв о голубе…

Голубь скользнул у нее вниз по одежде, но перед полом растопырил крылья, несколько раз подпрыгнул на разноцветной мозаике, скакнул в сторону и взлетел в сторону двора, едва не ударив в лицо Гилада, который уже стоял у левой колонны.

У правой колонны стоял Узай.

А в центре, в нескольких шагах от входа в портик, Филипп увидел Иисуса.

Несколько мгновений Иисус смотрел на Филиппа, а Филипп смотрел на Иисуса.

Затем Иисус повернулся и пошел по Двору язычников в сторону северного портика.

Толпа расступалась перед Иисусом. Он шел по двору в дымном и пыльном мареве. Вернее, марево было вокруг, но сверху сквозь пыль и сквозь дымку прорвался яркий и чистый солнечный луч.

И луч этот шел вместе с Иисусом, освещая Его.

А через северный портик в Храм вдруг влетел ветер. Он взвихрил пыль, поднял ее над булыжными плитами и стал раздвигать в стороны, вместе с ней вытесняя дымку и солнечный сумрак, гоня их на портик Соломона и на стену Двора женщин.

Этому ветру навстречу шел Иисус. Стремительно и грозно. Пояс у Него развязался и упал. Синий плащ распахнулся и наполнился ветром. Словно парус. Словно синие крылья.

Посох свой Иисус отшвырнул в сторону. И будто от этого резкого движения обезумели и рванули к северному портику сперва овцы, а за ними — волы и быки, раскидывая в стороны погонщиков, в проходах между колоннами сметая столы и товары, торгующих и покупающих. Вскричал и взревел северный портик, возопил и заблеял от удивления, от страха и давки.

От этого крика и рева Филипп наконец пришел в себя и, выбежав на двор, кинулся следом за Иисусом.

Но сомкнулась толпа и не пропустила Филиппа. А затем попятилась, подалась назад и закачалась в стороны, так что Филиппа сперва выбросило почти на ступени Красных ворот, а потом подхватило и повлекло в противоположную сторону — к тому месту, где он недавно стоял и где двое менял подсунули злосчастному покупателю бракованную монету.

Филипп уперся руками в колонну, чтобы не наскочить на менял и сдержать наседавших на него людей.

И пока боролся с приливом толпы, увидел, что двое менял поспешно собирают со стола монеты и без разбору кидают их в короб.

Толпа вновь отхлынула, и из нее вышел Иисус. Он шагнул в портик, подошел к одному из столов, на котором лежали монеты, и толкнул этот стол прочь от себя, так что стол опрокинулся, и монеты посыпались на пол и на колени сидевших менял. Те вскочили и попятились к стене. А на Иисуса угрожающе двинулся хищноглазый надсмотрщик. Он что-то крикнул и замахнулся рукой. Но что было дальше, Филипп не видел, так как в этот момент сзади на него снова нахлынула людская толпа и сильно и больно притиснула к колонне.

А когда Филиппу удалось оттолкнуться от колонны и освободиться, он увидел, что Петр держит хищноглазого за руку, а тот сидит уже на корточках и скрипуче скулит:

— Больно! Пусти! Больно, сволочь!

Филипп увидел также, что Иисуса уже окружили его ученики-охранники, и не двое, а четверо. А за спиной у Христа Симон Зилот командует остальными своими людьми, и те пока сдерживают наседающую толпу.

Тут какой-то крепыш, видимо напарник хищноглазого, решил прийти на помощь своему скулящему товарищу. Но в последний момент между ним и Петром возник вдруг Иаков Малый и так умело боднул головой заступника, что тот опрокинулся навзничь.

А слева Фаддей опрокинул еще один стол. И чуть дальше Иаков Зеведит с такой силой ударил кулаком по меняльному столу, что монеты брызнули в сторону и зазвенели по мраморному полу.

А справа другие ученики стали переворачивать столы и разбрасывать деньги.

И снова подхватило Филиппа и повлекло вдоль колоннады в сторону торговцев голубями.

А там уже не было ни Иисуса, ни апостолов, ни учеников. И какие-то совершенно посторонние люди опрокидывали скамьи и раскидывали клетки. Грохот и гам стояли несусветные. И громче остальных вопила какая-то женщина в красном плаще. Глаза ее сверкали темным яростным огнем, лицо так сильно было перекошено, что в первый момент Филипп даже не узнал ее и лишь потом догадался, что это кричит и беснуется Мария Магдалина. А Марфа пытается ее успокоить. А Мария Клеопова, сестра Марфы, стоит, прижавшись к колонне, ноги у нее подгибаются, глаза закатились, вот-вот грохнется в обморок.

Филипп кинулся поддержать женщину. Но дорогу ему преградил копьем храмовый стражник.

— Подержи копье! — радостно приказал он. — Дай я им тоже что-нибудь переверну!

Всучив свое оружие Филиппу, стражник схватил большую плетенку, выпустил из нее двух голубей, а плетенку перевернул и надел на голову стоявшей рядом продавщице — той самой, которая недавно подмигивала Филиппу.

— Пусть птицы летят. А ты, стерва, посиди у меня в клетке, — сказал воин. И портик взорвался и вспыхнул смехом и свистом.

И громче всех, засунув два пальца в рот, свистела Мария Магдалина. И Марфа уже не удерживала ее, а заливисто смеялась и хлопала в ладоши.

Филипп отшвырнул в сторону копье стражника и кинулся к Марии Клеоповой, которая уже успела потерять сознание и теперь лежала на мраморном полу, завалившись на бок.

Филипп осторожно приподнял ее, бережно прислонил к колонне и с перекошенным от гнева и ужаса лицом обернулся к беснующейся толпе, набрав в свою впалую грудь как можно больше воздуха, чтобы крикнуть страшно и сокрушающе.

Но в последний момент понял, что кричать ему не нужно, потому что люди вокруг уже перестали смеяться и улюлюкать и под сводами портика воцарилась внезапная тишина.

Филипп увидел, что Петр пытается снять с торговки натиснутую на ее голову клетку, что Зилот нагнулся и поднимает с пола брошенное копье. А позади них в окружении учеников-охранников стоит Иисус и смотрит, как показалось Филиппу, прямо на него и только на него.

— Возьмите это отсюда и дом Отца Моего не делайте домом торговли, — прозвучал голос.

И в первый момент Филипп не понял, кому этот голос принадлежит. И стал озираться по сторонам. И даже во двор выглянул. И увидел в небе стаю голубей.

Голуби сперва кружили над Храмом. Затем три птицы отделились от общей стаи и полетели на запад: сначала над городским предместьем в сторону Горы Черепов, а от нее, от Голгофы, повернули на юг, пролетели над водоемом Езекии, над Яффскими воротами, над западной стеной дворца Ирода Великого и опустились в дальнем саду, позади претория, возле беседки, увитой диким виноградом.


Третий час дня | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Пятый час дня