home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Первый час дня

Небо серело на востоке. И по мере того как серость расползалась, вытесняя темноту ночи, в одном месте над Иудейскими горами, над той самой горой, которая была похожа на спящего осла, темнота эта сгущалась, словно ее туда сгоняли. Сперва она была фиолетовой, затем края ее стали синеть. Синь эта, постепенно голубея, растекалась по небу, изгоняя серость. А фиолетовый центр сначала стал желтым, затем — оранжевым, а потом — красным. Оттого что на востоке из-за гор высунулась багряная кайма, на севере небо пожелтело, на юге позеленело, а на западе стало прозрачным и синим, словно в нем отразилось далекое море. Но всё это разноцветье вдруг сразу превратилось в голубизну, когда из-за восточных гор поползло вверх маленькое и пронзительно-красное солнце.

Оно едва успело отделиться от горного хребта, как его перечеркнуло длинное и тонкое черное облако.

У одного из деревенских домов, на улице, перед входом, стоял и смотрел на восход солнца уродливый человек с большой головой, у которой не было шеи. По лицу человека видно было, что всю ночь он не смыкал глаз, и от этого они еще больше таращились и выкатывались из глазниц.

— Зачем облако? — громко и раздраженно спросил Филипп, обращаясь не то к небу, не то к самому себе, так как, кроме него, на улице не было ни души.

Некоторое время постояв в нерешительности, Филипп отправился в сторону Виффагии. Но, миновав несколько деревенских жилищ, возле следующего дома остановился.

От своих соседей дом этот особенно отличался стеной. Она была длинной, что свидетельствовало о вместительности скрывавшегося за ней жилища, ровной и наново побеленной, что намекало на рачительность и аккуратность хозяев. В стене были широкие и массивные ворота и чуть в стороне от них — глухая калитка с металлическим кольцом, которым можно было постучать о металлическую пластину, если калитка была закрыта, а человек хотел оповестить хозяев о своем появлении.

Филипп не стал стучать. Он осторожно толкнул калитку, и та открылась до половины, во что-то упершись.

Этим что-то оказался человек, лежавший по другую сторону калитки поперек входа. Он тотчас вскочил на ноги, сначала толкнул калитку на Филиппа и захлопнул ее, а потом резко распахнул на себя и угрожающе выдвинулся в дверном проеме. Но, увидев Филиппа, затряс сонной головой и стал извиняться:

— Прости, прости, брат Филипп. Я тебя не толкнул?

— По-моему, это я тебя, Гилад, толкнул, — виновато ответил Филипп. — Я должен просить у тебя прощения.

— Прости, брат, — бормотал Гилад. — Симон велел сторожить у входа. Но после полуночи никто не входил и не выходил. А мне очень спать хотелось. И я решил так улечься, чтобы никто не мог пройти мимо меня… Не говори Симону. Будет недоволен. Мне попадет…

Человек нагнулся и подобрал с земли свою верхнюю одежду, которую использовал в качестве подстилки.

Филипп вошел внутрь.

Во дворе никого не было. Если не считать мужской фигуры, которая помещалась на каменной ступеньке перед входом в гостевую горницу и, прислонившись спиной к притолоке, тоже, по-видимому, наблюдала сладкий сон.

И еще одна фигура, женская, виднелась слева от входа под широким деревянным навесом.

Не выходя на середину двора, а двигаясь вдоль стены, Филипп пошел к навесу, увитому диким виноградом.

Женщина его не заметила. Она была поглощена работой: обмакивала губку в миске с водой и терла ею длинный дощатый стол, потом снова медленно обмакивала губку, осторожно отжимала ее и снова тщательно протирала столешницу, особенно старательно торцевую часть стола, возле которой одиноко стоял деревянный стул с высокой спинкой.

Женщина выглядела так: волосы у нее были черные и блестящие, а кожа на лице — светлая и матовая. Рот был большим и чувственным, глаза — темными и круглыми, как фонари. Но эти глаза, когда женщина поднимала взгляд, не сверкали и не светились, а словно обливали смотрящего в них человека своей чернотой, окутывали, обволакивали и увлекали в темную и бездонную глубину.

Красивой была женщина, протиравшая стол. Но красота ее была какой-то томительной и душной, одновременно отпугивала и привлекала. И это чувствовалось с первого взгляда на нее.

Филипп подошел к навесу и сел на одну из длинных скамей, которые обычно с двух сторон приставляли к столу, а сейчас стояли по другую сторону зеленой виноградной стены. Под тяжким Филипповым телом скамья скрипнула и хрустнула ножкой о землю. Но женщина так была увлечена работой, что не заметила ни скрипа, ни хруста. Она протирала стол. А Филипп следил за ней сквозь виноградные листья.

Из дома вышла и направилась к столу под навесом другая женщина. Она несла в руках две плетеные корзины. Женщина с корзинами в руках выглядела так: волосы у нее были рыжие, а кожа на лице — словно святящийся перламутр; на щеках — шаловливые ямочки и множество прелестных веснушек на лице, руках и на той части груди, которая была видна из-под платья; ротик — пухлый и аккуратный; глаза — пронзительно зеленые и насмешливые. Казалось, от этой женщины должно пахнуть, как от булочки с изюмом.

Еще не дойдя до стола, а лишь приближаясь к нему, вторая женщина воскликнула:

— Хватит тереть, Магдалина. Тем более одно и то же место… В других местах протри быстренько. И помоги мне носить из дома. Вот-вот проснутся, и надо будет прислуживать при омовении. А мы с тобой еще не одеты как следует. И стол еще не накрыт.

Черноволосая Магдалина подняла задумчивый взгляд на рыжеволосую женщину и, ничего не ответив, переместилась с губкой и миской на другой конец стола. А пришедшая из дома поставила на торец корзины и стала выгружать из них широкие и пухлые хлебы, раскладывая их на равном расстоянии друг от друга.

Магдалина сперва неприязненно посмотрела на корзины, поставленные на то место, которое она так заботливо протирала, затем покосилась на хлебные буханки и строго сказала:

— Он не любит пшеничный хлеб. Он любит тонкие ячменные лепешки.

Рыжеволосая хозяйка улыбнулась, отчего веснушки запрыгали у нее возле рта.

— Мы не держим в доме дешевого хлеба. Тем более не подаем дорогим гостям.

— Я не говорю о том, что дешево и дорого. Я говорю, что Он любит пресный ячменный хлеб, а сдобный пшеничный — не любит и не ест, — возразила Магдалина.

— Что ж ты мне раньше об этом не сказала? Я бы послала купить, — вроде бы укоризненно заметила рыжеволосая, но улыбалась при этом ласково и насмешливо.

Магдалина не ответила, сосредоточенно протирая губкой оставшуюся часть стола.

— А какой хлеб любит Иуда? — вдруг, словно невзначай, спросила рыжеволосая.

— Не знаю. Спроси у него, — не поднимая головы, ответила черноволосая женщина.

— Ты же всех их кормишь, Магдалина. Давно ходишь и готовишь для них еду. Я думала, ты выучила их вкусы…

Черноволосая перестала протирать стол, бросила губку в миску с водой, подняла голову, тряхнула волосами и сердито сказала:

— Меня зовут Марией. Зачем называешь меня по прозвищу?

— Все так тебя называют, — невинно стрельнула глазами рыжеволосая.

— Повторяю, Марфа, Марией меня зовут. И все меня так называют, пока мы не приходим в Иерусалим. А тут сразу начинают называть Магдалиной. Видимо, чтобы не путать с твоей сестрицей…

Слово «сестрицей» Магдалина произнесла едва ли не с яростью.

Наступило молчание. Потом Марфа сказала:

— Прости меня, Мария. Я не знала…

— Он, между прочим, ни разу не назвал меня Магдалиной, ни здесь, ни где бы то ни было! — с гордостью объявила Мария из Магдалы.

— Прости… Я не знала, что тебе это неприятно, — сказала Марфа.

— Мне всё равно, — мрачно усмехнулась черноволосая, снова взялась за губку и вдруг сказала: — Иуда любит медовые лепешки в масле.

— Да что ты говоришь?! — изумленно воскликнула Марфа и тут же достала из корзины две медовые лепешки. — А где обычно сидит Иуда?

— Вечером, когда возлежат, у всех есть свое место. За завтраком — не так строго, и порядок иногда нарушается. Но Иуда всегда старается лечь или сесть на последнее место. С левой стороны. Если это место раньше Него не займет Андрей. И тогда Иуда располагается справа.

— Мария, ты положи эти лепешки на то место, которое сейчас протираешь. Но только дождись, чтобы стол высох. А то хлебцы намокнут, — попросила рыжеволосая и, подхватив пустые хлебные корзины, поспешила к дому — вернее, к левому одноэтажному строению, в котором, судя по всему, размещались хозяева и была кухня.

Как только она отошла, Магдалина, обмакнув губку и отжав ее от воды, направилась к тому месту, на котором только что стояли корзины, и несколько раз снова старательно протерла столешницу.

А Марфа, остановившись на пороге дома и обернувшись, насмешливо посмотрела на нее, покачала головой и скрылась в дверном проеме.

Но в следующее мгновение она вновь появилась во дворе, неся в руках два деревянных блюда: одно — широкое и большое, другое — поменьше. На большом блюде вперемежку лежали сушеные смоквы и финики, на блюде поменьше — баккуроты. Оба блюда Марфа поставила в центр стола и сказала:

— Баккуроты вчера Лазарь нарвал. Вкусные — прелесть!

Магдалина тут же взяла один баккурот в руки, повертела, понюхала, потом аккуратно положила обратно, а блюдо переставила с центра стола на тот торец, возле которого стоял стул с высокой спинкой.

Глаза у Марфы прищурились и заблестели, губы еще больше припухли.

— А как тебе Иуда? Давно хотела тебя спросить, — вдруг сказала Марфа.

— Что значит «как мне Иуда»? — спросила Магдалина, оглаживая спинку единственного стула.

— Ну, как ты к нему относишься? — уточнила Марфа.

— А как я должна к нему относиться? — спросила Магдалина, медленно поднимая на Марфу черный, глубокий и тяжелый теперь взгляд. Обычного человека такой взгляд наверняка бы смутил и заставил потупиться. Но Марфа обычной женщиной не была.

— Иуда красив, — не без вызова объявила Марфа.

— Ну и что из этого? — спросила Магдалина.

— Он красивее всех других первых учеников. Мне кажется, он даже красивее Иисуса.

На короткое время между двумя парами женских глаз возник как бы поединок: зеленые глаза угрожающе сверкали и напористо светились, а черный взгляд сначала словно отступил и поддался, а потом окружил взгляд зеленый, стал отбирать у него лучики и гасить блестки, опустошая его и точно засасывая. И когда ничего уже от вызова и насмешки в глазах Марфы не осталось, Магдалина ответила уверенно и грустно:

— Красивее Него никого нет, не было и быть не может! Смазливее — пожалуй.

Опустошенный свой взгляд Марфа отвела в сторону и обиженно заявила:

— Иуда к тебе неравнодушен. Мне кажется, он тебя любит.

— Иуда не может меня любить, — печально усмехнулась Магдалина.

— Это почему же? — оживилась Марфа, и тотчас на щеках ее запрыгали розоватые веснушки.

— Хотя бы потому, что ему нравится твоя сестрица, Мария.

— Кроме тебя, Мария всем нравится.

Марфа замолчала, словно выжидая, пока Магдалина ответит на это как бы случайно выскочившее «кроме тебя».

Но Магдалина молчала. И потому Марфа добавила:

— На тебя Иуда смотрит совсем по-другому.

— Да, по-другому, — кивнула Магдалина. — Потому что он меня боится.

— Боится?! — искренне удивилась Марфа. — С какой стати?

— Потому что я вижу его насквозь, — сказала Магдалина.

В глазах Марфы удивление быстро сменилось любопытством, и это любопытство так ярко и жарко загорелось, что белые перламутровые щечки порозовели.

— Что? Что?! Что?!! — воскликнула рыжеволосая женщина. — Что ты там видишь в Иуде, когда видишь его насквозь?!

Магдалина глянула на нее исподлобья, словно прикидывая, сказать правду или уйти от ответа. И решила сказать правду:

— Я вижу, что больше всего на свете он любит самого себя.

Марфа прищурилась и возразила:

— А ты видела мужчин, которые бы себя не любили?

— Видела, — тревожно улыбнулась ей Магдалина.

Марфа пожала плечами, отошла от стола и направилась к дому. Но с полдороги вернулась обратно и объявила, уперев руки в боки, смеясь глазами, а пухлыми губками дуясь и сердясь:

— Ничего ты не видишь в Иуде! Не видишь, что он образованный человек, с которым очень интересно бывает разговаривать. Но это не главное. Главное знаешь что?

— Не знаю, — задумчиво ответила черноволосая Мария, пристально глядя на подругу.

— Главное — он удивительно нежен. Он нежен и ласков с женщинами. В мужчине это редко встретишь… Тебе, что ли, мне объяснять?

Никаких особых изменений не произошло в Магдалине. Разве слегка дернулся левый глаз и обычно прямая спина чуточку сгорбилась. Но Марфа не обратила внимания и продолжала:

— Когда Симон меня иногда обнимает… А мы с ним уважаем это дело… Так вот, иногда, вроде бы в самый неподходящий момент, я вдруг, представляю себе, как бы меня ласкал и радовал Иуда… Он наверняка не такой умелец и мастер, как Симон. Они, люди ученые, говорят, слишком умны для постели, вся сила у них в разговоры уходит… Понимаешь, Мария, иногда очень ласки и нежности хочется! Пусть не силен, пусть неловок. Я опытная женщина, быстро его научу и силу в нем разбужу. Но ласка — от Бога, и если ее нет в мужчине…

— Грех это, Марфа, — задумчиво прервала подругу Магдалина.

— Так ведь я мысленно! — с радостным бесстыдством воскликнула рыжеволосая хозяйка. — Мужу своему я ни с кем не изменяла! Даже когда он болел и не жил с нами!

— Это еще больший грех, когда мысленно, — твердо объявила Мария. — И Он однажды сказал нам, что когда прелюбодействуешь в душе…

— Грех! Грех! Знаю! Знаю! Господи, прости и помилуй! Помилуй чертову бабу и глупую грешницу! — затараторила и засмеялась Марфа и побежала на кухню.

И тут же вернулась обратно с блюдом, на котором лежали тмин, укроп, мята травинка к травинке.

— А травы зачем? — спросила Магдалина. — Он утром не употребляет. И другие ученики не берут их за завтраком.

— А Иуда — любит, — сказала Марфа. — И кто-то еще из апостолов. Не вспомню, кто.

— Нафанаил, — подсказала Магдалина. — Но он редко приходит на завтрак.

— Сейчас масло принесу. Иуда любит много оливкового масла, — сказала Марфа и никуда не ушла, осталась стоять, с любопытством разглядывая Магдалину.

— А Симон где, муж твой? — настороженно спросила Магдалина.

— Нет его, — машинально ответила Марфа, не сводя с Магдалины любопытствующего взгляда. — Говорит: неудобно спать дома с женой, когда другие ученики ночуют в шалашах и без женщин… А что ты вдруг про мужа моего спросила?

— Давно не видела, — сказала Магдалина. — С субботы, когда твоя сестрица устроила здесь представление.

— Далась тебе моя сестра! В отличие от нас, она — человек Божий!

Марфа снова ушла. И снова вернулась, на этот раз принеся две глиняные миски с жидким медом.

— Зачем так много ставишь на стол? Завтрак ведь, — сказала Магдалина.

— Теперь только вечером будут есть. Пусть как следует насытятся, — задумчиво ответила Марфа.

— Он любит дикий мед. Куском. А не тот, который ты принесла, — сказала Магдалина.

Вдруг щеки у Марфы вспыхнули, а в глазах запрыгали бурые крапинки.

— Послушай! Ты ведь молодая и здоровая женщина! Ты — страстная, я чувствую это! И мужа у тебя нет. Как ты так можешь?! — воскликнула Марфа.

Мария подняла на нее черный свой взгляд, но не обволокла им, а оттолкнула.

— Перестань, Марфа! — с тоской сказала Магдалина. — То, о чем ты уже давно хочешь спросить меня, об этом даже думать грешно. Думать страшнее, чем спрашивать!

— Боже! Я не хотела! Я и не думала! — испуганно воскликнула Марфа, отнюдь не пугаясь.

— Не ври, Марфа!

— Ты не поняла меня!

— Поняла и отвечу. Потому что ты замучишь меня своими улыбками, взглядами, вздохами! — в отчаянии воскликнула Магдалина. — Пойми ты, с тех пор, как я Его увидела и пошла за Ним, всё прежнее мое, всё плотское и греховное, словно вынули из меня! Женского ничего не осталось! Он изгнал из меня эту грязь, эту мерзость, очистил не только душу, но и тело освободил. И я перестала мучиться и мучить других. Всё, Марфа, кончено! Нет во мне теперь никакой страсти! Ты поняла меня?

— Конечно, поняла, — тут же покорно согласилась Марфа, но ее зеленые глаза так густо покрылись крапинками, что стали почти карими. — Как только посмотришь на тебя, так сразу же видно, что страсти в тебе никакой не осталось, ну, ни капельки.

— Не то! Погоди! Не то! — простонала Магдалина. — Ты редко Его видишь. А я с Ним каждый день. Я готовлю Ему еду. Стелю постель. Даю умыться. Стираю одежды. Когда Он устал, развязываю сандалии, массирую ноги и спину…

— Я поняла, поняла, — кивала головой Марфа.

— Ничего ты не поняла! Рядом с Ним не надо ласки, потому что ласка — это Он. И достаточно посмотреть на Него! Даже сзади! Даже издали!.. Ни один самый красивый и самый нежный мужчина в мире никогда не дарил и не может подарить женщине той ласки, которую дарит один Его взгляд!.. О чем ты, Марфа?! Какая страсть?! Рядом с тобой — сама Любовь! И все твои женские желания, все твои детские мечты, все жаркие сны и душные грезы — всё это мгновенно исполняется и исчезает, насытившись. Потому что ни в одном из этих снов и грез не было и частицы того счастья, того покоя, той ласки и нежности! И хочется только одного: дышать этим счастьем, этой любовью! Чтобы так было и завтра, и послезавтра. И вечно так было!.. Это невозможно объяснить.

— Ну, почему же, — улыбалась Марфа, пристально глядя на Магдалину. — Ты хорошо объяснила. Хочется греться любовью, дышать счастьем…

— Дышать вместе с Ним! — в отчаянии воскликнула Мария. — А когда Его нет, дышать тем воздухом, которым Он только что дышал и которым продолжают дышать те люди, с которыми Он шел рядом, с которыми разговаривал…

— Поняла, поняла…

— Это не страсть, Марфа, — с тоской шептала Магдалина. — Потому что страсть — жаркая и душная. В страсти, когда она тебя охватывает, хочется задержать дыхание…

Тут Марфа так радостно и одобрительно затрясла головой, что Магдалина вздрогнула и — захлебнулась словами.

— Ни слова тебе больше не скажу! — пообещала Магдалина, когда наконец обрела дыхание. — Никогда!

— Я слишком много услышала. Довольно с меня! — ответила Марфа, пронзая Марию зеленым взглядом.

— Будь ты проклята! — сказала Магдалина и вдруг ласково улыбнулась.

— Храни тебя Господь! — сказала Марфа, и лицо ее стало холодным и безразличным.

Из флигеля — не того, в который бегала Марфа, а из другого, гостевого, — во двор вышел длинный, худой и нескладный в движениях человек. Он отдал какое-то распоряжение другому человеку, который недавно еще дремал, прислонившись к притолоке, а теперь вскочил на ноги и деловито кивал головой. Длинный и нескладный направился к воротам, где его ожидал разбуженный Филиппом Гилад, а второй человек пошел в сторону навеса.

Но еще до того, как он приблизился, Марфа сказала Магдалине:

— На всякий случай: слева при входе таз и кувшин. Воду возьмешь из водоноса. Траву вынь, но не затыкай, чтобы не тратить времени. Сама потом заткну.

Магдалина кивнула и пошла к гостевому флигелю. На полдороге с ней встретился охранник, что-то сказал ей и продолжил путь к навесу.

— Проснулись, — сообщил он Марфе.

— Сама вижу, — деловито ответила женщина. — Магдалина уже ушла, так ты помоги мне приставить к столу скамейки.

— Мы с Филиппом поставим, — сказал охранник.

— А где ты видишь Филиппа?

— Да вон, позади тебя стоит.

Марфа испуганно обернулась и увидела, как из-за зеленой стены, кряхтя и виновато вздыхая, вышел Филипп.

— Привет тебе, прекраснейшая из хозяек!

— Здравствуй, брат Филипп… Ты всё слышал?

— Клянусь собакой, я тут задремал… — начал было Филипп. Но Марфа уже кричала:

— Ах ты старый негодник! Стоял и подслушивал пустую болтовню двух женщин! Не стыдно тебе?! Где у тебя совесть?! Стыда в тебе нет, грек проклятый!

Филипп засмеялся:

— Ни слова не слышал. Как только узнал, что ты влюблена в красавца Иуду, тотчас заснул от обиды.

— Негодник! Наушник! Сплетник! Язычник! — выкрикивала Марфа и тоже теперь смеялась.

— Радуйся и здравствуй, Узай, — приветствовал охранника Филипп.

— Мир тебе, брат Филипп.

— А что, хозяйку дома уже не надо приветствовать? — строго спросила Марфа.

В мужественном лице Узая ничего не изменилось от этого замечания. Охранник лишь почтительно склонил голову и сказал:

— Мир и тебе, женщина.

Во двор из гостевого флигеля снова вышел долговязый и нескладный человек и направился к столу под навесом.

— Учитель сказал, что не будет завтракать, — объявил он. — И мы не станем. Спасибо, хозяйка.

— Как не будете завтракать?! — изумилась Марфа. — Я стол накрыла… Без завтрака не отпущу! Даже не думайте! Нет, Симон, пойди и скажи Иисусу… — Она не договорила, встретившись с суровым взглядом долговязого апостола.

— Прости, женщина. Я сам слышал, как Учитель сказал Петру, а Петр кивнул мне и велел передать тебе и ученикам… Нет у нас времени. Сейчас же идем в Город.

Симон развернулся и размашисто зашагал в сторону гостевого флигеля.

— А я, пожалуй, отведаю эту сладкую булочку, — сказал Филипп и быстро схватил лепешку, хотя никакого позволения от Марфы не получил, а только взгляд — обиженный и даже сердитый. Истолковав его на свой лад, он предложил: — Хочешь, я помогу тебе убрать со стола. Вечером всё съедим, не волнуйся.

— Еще не хватало, чтобы ты помогал мне. Мы с Магдалиной быстро управимся. А потом догоним вас на дороге… Вы медленно ходите. Вы, мужчины, вообще всё делаете плохо и медленно.


Третий час третьей стражи | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Второй час дня