home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Третий час третьей стражи

Когда Филипп и Иуда отошли на некоторое расстояние, а Фаддей уже давно скрылся за поворотом, из-за ствола толстой финиковой пальмы возникли и выступили в лунный свет две фигуры. Одна принадлежала тому книжнику, который в пальмовой роще спорил с Фаддеем, а второй человек был плечистым и рослым богомольцем. И книжник несколько помедлил возле ствола, а рослый богомолец вышел на дорогу, властно и хищно огляделся по сторонам, после чего вернулся к книжнику, встал у того за спиной, и они вместе вышли на дорогу и пошли за Фаддеем в сторону Виффагии, причем рослый шагал так, что заслонял телом своего спутника от яркого лунного света.

Они и двадцати шагов не успели сделать, когда с другой стороны дороги из-под кустов метнулась вбок и вверх широкая тень, которая, сверкнув над освещенной дорогой стальными перьями и желтым клювом, дорвалась в пятнистую пальмовую тень и устремилась на север, так низко летя над землей, что невозможно было определить, какая это птица и птица ли вообще.

Долетев до Иерихонской дороги, крылатая тень повернула в юго-западном направлении и сперва с севера, а затем с запада стала огибать Масличную гору, быстро и бесшумно пронзая клубящуюся темноту между деревьями. Но над Гефсиманским садом она сделала сначала один круг, затем второй, потом третий и с каждым кругом все выше поднималась вверх, отдаляясь от земли и приближаясь к лунному свету, пока не осветила себя полностью. И сразу стало видно, что это не филин, а какой-то странный стервятник, летающий по ночам.

Совершив третий круг над Гефсиманией, птица спикировала к Кедрону и над потоком полетела на юг, едва не касаясь перьями журчащей воды.

Между Конскими и Шеллекетскими воротами, лишь раз взмахнув мощными крыльями, птица перенесла себя через городскую стену, пролетела над опустелым южным базаром, над греческим кварталом, бодрствующим и шумным даже в третью ночную стражу, над тесными и кривыми улочками Нижнего города.

Немного не долетев до Силоамского источника, она завалилась на правый бок и упала в одну из улиц, во двор одного из домов, окруженного серой глухой стеной. И тут, во дворе, слившись с землей, стала камнем, у которого, однако, в темноте белым огнем светились почти человеческие глаза.

Стена была высокой, и вдоль нее с внутренней стороны плотным строем росли длинные и ветвистые деревья. Так что лунному свету, для того чтобы попасть во двор, приходилось преодолевать тройное препятствие: сначала обтекать Масличную гору, затем перепрыгивать через стену и проскальзывать между ветвями и листьями. От всего этого свет рассеивался и смешивался с многочисленными тенями. Лишь в одном из углов двора, самом дальнем от входа, он необъяснимо концентрировался и фокусировался, упираясь в землю. И в этом сгустке желтого света рдело и будто пенилось от ночных теней что-то темное и живое. Похоже, на этом месте недавно зарезали большую домашнюю птицу или зарубили небольшое животное. И не с первого раза удалось причинить смерть, потому что крови вытекло много и осталось несколько не то перьев, не то обрывков кожи, не то кусочков плоти.

Недолгое время камень, упавший с неба, пребывал в неподвижности. Затем как-то незаметно, без подъемов и без прыжков, переместился по двору и оказался возле лужицы крови. И высунулся из камня мощный клюв и застучал по щебню и булыжникам, защелкал и заклацкал.

Тотчас распахнулась дверь, и из дома выглянул человек. Он внимательно осмотрел двор, но ничего не обнаружил. Возле ворот, положив голову на лапы, лежала лохматая каппадокийская собака. Обычно чуткая и подозрительная к каждому ночному шороху, она теперь спокойно дремала.

Человек вернулся в дом и, пройдя через небольшую прихожую, остановился возле пестрой гардины, которой был занавешен вход в горницу.

Из-за гардины спросили:

— Пришел?

Человек вздрогнул, просунул голову в горницу и сказал:

— Мне послышалось. Прости, хозяин… Никого пока нет… Прости, ради бога!

— Тогда убери со стола, — послышалось в ответ. Человек вошел в горницу. В ней за столом сидели пять человек: именно сидели на стульях за высоким столом, а не возлежали на ложах вокруг низенького столика. Один поместился на торце, двое сидели по правую руку от него, а двое — по левую.

На другом торце стола, за которым никто не сидел, помещался светильник — широкая глиняная плошка, наполненная маслом, в котором плавал горящий фитиль. За ним в сторону хозяина застолья располагались три круглых блюда. На первом лежали овощи, на втором — остатки какой-то мясной пищи (ягненка или индейки), а на третьем — фрукты (сушеные финики и смоквы, а также весенние фиги-скороспелки, маленькие белые баккуроты).

В углу комнаты, на бронзовой подставке, выполненной в форме ветки дерева, горел напольный светильник. И такой же светильник был установлен и зажжен в противоположном углу горницы.

Слуга забрал блюдо с овощами и блюдо с костями и вынес их из горницы. Затем вернулся и принялся влажной губкой тщательно отирать стол, извиняясь перед каждым сидящим господином, рядом с которым он оказывался. Никто не отвечал на его извинения. Когда, подхватив блюдо с фруктами, слуга вышел из горницы, хозяин объявил:

— Уже середина ночи. Часа через два рассветет. А в четыре часа мне назначено быть у товарища Мегатавела, куда придет и товарищ Иоиль. Я должен доложить им о результатах нашей работы и представить согласованный документ. А мы еще не приступали к обсуждению.

Ни справа, ни слева никто хозяину не ответил.

Тогда хозяин огладил стол перед собой, левой рукой коснулся довольно заметного бугорка на правом плече своего талифа, погладил его, а на маленький бугорок на левом плече слегка плюнул. Потом поправил кожаный мешочек у себя на лбу.

Одет он был нарядно и дорого. Белый талиф его был из тонкой и мягкой шерсти, голубой хитон был шелковым — и, судя по качеству материала, из китайского шелка. Но внешности этот человек был самой заурядной, с лицом, которое не запомнишь, потому что черты его скучны и неприметны. Когда такой невыразительный человек нарядно и броско одевается, то это лишь усиливает ничтожество его образа.

— Раз у товарищей нет предложений, — сказал хозяин, — тогда я, как уполномоченное лицо, предлагаю: не задать товарища Каллая и начать нашу работу. А Каллай, когда придет, дополнит картину. Если будет чем дополнять. Нет возражений?

Возражений не было. Хором прочли молитву, подняв вверх руки. При этом сидевшие справа энергично трясли головами и громко произносили слова, а сидевшие слева только шевелили губами и головами не трясли.

Когда молитва была окончена, Матфания спросил:

— Ну, кто начнет? — И посмотрел на сидевшего спра ва от него человека, как бы понуждая его говорить.

Этот, правый, являл собой полную противоположность Матфании. Одет он был достаточно скромно, но аккуратно. Голубой талиф его был из простейшей ткани, и эта простота словно подчеркивалась безукоризненной чистотой верхней одежды. Хитон был нешвенным, но из обыкновенной шерсти и в легкую, едва заметную полоску. Человек был коротко стрижен и не имел на голове ни кеффиха, ни агала. Никаких вшивок с молитвами не было у него на плечах — ни на правом, ни на левом. О том, что он фарисей, свидетельствовали лишь тефеллины-филактерии на лбу и на левой руке. Но ремешок на лбу был тоненьким и футлярчик весьма скромных размеров, хотя видно было, что он четырехчастный и, стало быть, в каждом отделении лежит отдельная молитва. Коробочка на руке тоже не выделялась своими размерами и привязана была чуть ли не веревками, но очень затейливо.

У этого достаточно пожилого и, судя по осанке, весьма почтенного человека глаза были на первый взгляд совершенно детскими, лучистыми и смешливыми. Но, если к ним приглядеться, в их лучиках и непрерывной насмешке начинало угадываться что-то острое, цепкое и недетское. Этот низкорослый и худой человек, казалось, заключал и сдерживал в себе энергию, которая, коль выпустить ее наружу, любого скорохода обгонит, любого храбреца устрашит и могучего воина опрокинет навзничь.

— Ты хочешь, чтобы я начал? — смеясь глазами, спросил он у Матфании. А хозяин застолья потупил взгляд и сказал, как будто попросил:

— Мы слушаем тебя, товарищ Руввим.

— Нового от меня вы ничего не услышите, — сказал тот, кого назвали Руввимом. — Я давно распознал и давно объявил товарищам, что Иисус Назарей — лжепророк и, стало быть, представляет большую опасность для партии и для народа. В Писании перечислены и преподаны нам семь признаков лжепророчества. И всем этим признакам Назарей соответствует. Первое: он не делает того, чему учит. Второе: он ведет праздный и изнеженный образ жизни, который для верного пророка невозможен. Третье: он принимает от народа деньги и эти деньги расходует на себя и своих сообщников. Четвертое: своими лживыми проповедями он соблазняет и вводит в грех заблуждения местные общины, а в последнее время и паству иерусалимскую. Пятое: он богохульствует и нарушает Закон. Шестое: на каждом углу он пытается очернить партию и ее преданных товарищей. Седьмое: он фокусничает и якобы творит чудеса, на самом же деле использует в своих так называемых чудесах и исцелениях силу бесовскую… Думаю, и трети того, что я перечислил, достаточно для того, чтобы принять против этого богоотступника и шарлатана самые решительные и строгие меры.

Руввим говорил четко и сурово, а глаза его насмехались и буравили сначала Матфанию, а затем того человека, который сидел напротив него и на которого он в середине своего обвинения перевел взгляд.

Этот человек одет был не менее дорого и нарядно, чем Матфания, но изысканная одежда только подчеркивала его природную стать и благородную внешность. Росту он был высокого, в плечах широк, волосы имел светло-русые и густые, но уже с редкой проседью. Его темно-серые глаза, выразительные и глубокие, были какие-то усталые. И не потому, что была середина ночи, а потому, что уже давно и с печалью всё увидели и поняли. На лице у него был не один, а два тефиллина, и не на лбу в виде коробочки, а на обоих висках в форме кожаных мешочков. Тефиллин на левой руке представлял собой изящный пенальчик из сандалового дерева с ярким маленьким рубином посредине. Крепился он к руке двумя тоненькими, мягкими ремешками, сверкавшими алмазной крошкой… Одним словом, аристократ, которых не так уж часто можно встретить среди фарисеев.

— Наша фракция никак не может согласиться… — мягким и грустным голосом начал говорить этот человек. Но Руввим перебил его:

— Товарищ Ариэль, прошу тебя, не употребляй слово «фракция». В партии не может быть фракций, потому что она едина. В ней могут и должны быть школы потому что партия многообразна.

— Хорошо, — печально улыбнулся тот, кого назвали Ариэлем, — наша школа, если тебе угодно, едва ли согласится с некоторыми из твоих определений Иисуса из Назарета. Я, разумеется, не так хорошо знаю Закон и Пророков, как глубокоуважаемый товарищ Руввим, — продолжал Ариэль, глядя теперь на хозяина Матфанию, — но то, что мне известно из Писания, и то, что я наблюдал в поступках Иисуса, не дает мне оснований заключить, что перед нами лжепророк. А тем более фокусник. Фокусники не имеют той силы, которой наделен Иисус.

— Если предаться Веельзевулу, князю бесовскому, он большой силой может наделить даже явного шарлатана и пустого фокусника, — заметил Руввим и улыбнулся с невинностью ребенка.

— Фокусники не исцеляют врожденную слепоту, — грустно продолжал Ариэль, словно не слыша замечания. — Фокусники не воскрешают мертвых. Что же касается силы бесовской…

— Каталепсия, — вновь перебил его Руввим. — Тебе известно такое слово?

— Такое слово мне известно, — отвечал Ариэль. — И в Наине, вполне допускаю, мог быть случай каталепсии, то есть мнимой смерти, потому что юношу хоронили в тот же день, когда он якобы умер. И в Капернауме, когда Иисус поднял с одра дочь начальника Иаира, тожемогла быть каталепсия. Но Лазаря, деверя Симона Прокаженного, он воскресил на четвертый день, когда тело юноши уже начало…

— А ты сам был при этом воскрешении? — быстро спросил Руввим, насмешливо глядя не на Ариэля, а на Матфанию.

— Лично я не был, но от нашей… школы было двое внимательных и проверенных товарищей, которые пришли в дом Симона через два часа после смерти Лазаря, участвовали во всех похоронных обрядах первого дня. Более того, на третий день они вместе с женщинами отправились к гробу и, когда те в последний раз бальзамировали покойника, заглянули в гробницу и явственно ощутили запах разложения. Каталепсии там быть не могло, и это засвидетельствовано очевидцами.

— Вот я и говорю: силой бесовской всё делает и мертвых воскрешает! — объявил Руввим.

— Что касается силы бесовской, — возразил Ариэль и продолжил прерванную мысль: — то ни в Писании, ни в Предании старцев я не встречал, чтобы сатана расходовал свои силы на исцеление людей и на избавление их от смерти. Ибо сам он — сеятель болезней и князь гибели. Не сатанинское это дело, дорогие товарищи.

— Сейчас иные настали времена, — сказал Руввим.

— Что касается времен, то я осмелюсь возразить тебе… — начал Ариэль. Но ему не дал договорить и прервал дискуссию Матфания, хозяин полночного собрания.

В очередной раз разгладив перед собой край стола, он незаметным движением извлек из-под верхней одежды несколько восковых дощечек, быстро разложил их перед собой и заговорил уверенно и авторитетно, словно читая по одной из табличек или декламируя давно заученный текст.

— Времени мало, товарищи. Нет никаких возможностей для теоретических споров. Поэтому как человек, назначенный партией, и как руководитель нашей рабочей группы, я предлагаю сделать следующее: мы начнем последовательно рассматривать поступки Иисуса из Назарета, по каждому из эпизодов будем выносить краткие определения и сводить их в единую точку зрения. Вы видите, передо мной лежат три таблички. Так вот, на одной из них я буду кратко фиксировать мнение представителей школы Шаммая, на другой — определения школы Гиллеля, а на третьей я буду набрасывать компромиссные формулировки, которые в конце рассмотрения предложу вам на утверждение. Чтобы облегчить нам работу и ускорить дело, я до начала нашей встречи уже переговорил с товарищами Закхуром и Фамахом и приблизительный перечень этих эпизодов себе уже составил и записал. Мое предложение всем понятно? Нет возражений по порядку ведения?

— А какой эпизод значится первым в твоих табличках? — спросил Ариэль у Матфании.

— У меня записано: праздник Пасхи. Два года тому назад.

— Это важный момент. Давайте с него начнем, — одобрил Ариэль. А Руввим возразил:

— Если действительно с начала начинать, то прошу обратить внимание и занести в протокол, что Назарей, до того как прийти на Пасху в Иерусалим, некоторое время был учеником Иоанна сына Захарии, совершал с ним очистительные обряды в Иордане. А этот самый Иоанн, в народе прозванный Крестителем, неоднократно совершал злобные нападки на партию и некоторых наших товарищей грубо обругал. Как он вас обозвал, Закхур? — спросил Руввим, обращаясь к сидевшему рядом с ним человеку.

Одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы признать в нем «горбатого фарисея», или «фарисея песта и ступы», как нарекли таких людей в народе. Он был высок, но сидел согнувшись, склонив голову к столу и потупив взор, всем видом своим изображая смирение. И это смирение было в нем какое-то упрямое, суровое и непримиримое к окружающим: я, мол, видите, смирился и укротил себя и потому вас, не смирившихся и не укрощенных, решительно осуждаю и презираю. Про таких «горбатых фарисеев» рассказывали, что они от смирения своего во время ходьбы старались не поднимать ног от земли и потому спотыкались и падали у каждого препятствия, набивая шишки на лбу и в кровь царапая руки. Впрочем, лба Закхура сейчас нельзя было разглядеть, так как он у него почти целиком был закрыт громадным тефиллином, и такой же сундук красовался у него на левой руке.

Закхур заглянул в пергамент, который лежал перед ним, и смиренно-угрожающе зачитал:

— Он обозвал нас порождением ехидны и заявил, что мы бежим от гнева Господня.

— Этот эпизод к Иисусу никакого отношения не имеет, — устало заметил Ариэль.

— А на мой взгляд, имеет самое прямое отношение, — возразил Руввим, насмешливо глядя на Матфанию. — Те же самые обвинения мы потом услышим от самого Назарея. И он будет утверждать, что Иоанн Креститель, дескать, свидетельствовал о нем как о великом пророке. И на всякий случай напомню вам, что этого Крестителя народ до сих пор почитает намного больше, чем его ученика, Назарея.

— Иисус никогда не был учеником Крестителя, — твердо произнес Ариэль.

— Ваши мнения зафиксированы, — быстро произнес Матфания и объявил: — Переходим к следующему эпизоду.

— Какое святотатство позволил себе Назарей в ту Пасху? — спросил Руввим, обращаясь к Закхуру, и тот смиренно прочел:

— Он заявил, что может разрушить Храм и в три дня снова отстроить его.

— Он действительно сделал такое заявление? — удивленно спросил Ариэль и посмотрел на сидящего справа от него пятого фарисея.

Это был человек, более других похожий на тех, кого в народе называли «робкие фарисеи». У них всегда былоиспуганное выражение лица, словно каждую минуту они вспоминали об ожидавшем их Страшном суде и трепетали за нечаянно совершенные ими грехи и невольно пропущенные молитвы и очищения. Но у этого человека лицо было не просто испуганным — оно было еще и обиженным. Коробочки-тефиллины были у него стандартных размеров. Одет он был скромно, но опрятно и с достоинством.

— Он немного не так выразился, — отвечал испуганный фарисей, сидевший на стороне Ариэля.

— А как Назарей выразился? Ты не можешь уточнить, Фамах? — спросил товарищ Матфания.

— Могу. У меня записано. Он сказал: «Разрушьте Храм сей, и я в три дня воздвигну его».

— А разве это не одно и то же? — по-детски удивился Руввим.

— Нет, не одно и то же, — возразил Ариэль. — Иисус не вызывался сам разрушать Храма. Он сказал, что, если люди его разрушат, он в три дня восстановит его.

— В три дня восстановить то, что строится со времен Ирода и до сих пор не достроено!.. Разве это не бред, товарищи? К тому же самую мысль о разрушении священного Храма можно квалифицировать как святотатственную, — заметил Руввим.

— Я не буду комментировать это заявление Иисуса, — сказал Ариэль. — Я лишь хочу подчеркнуть, что Иисус из Назарета не призывал к разрушению Храма, как теперь пытаются истолковать его слова некоторые товарищи.

— Записано, — объявил Матфания. — Переходим к следующему эпизоду.

— Нет, не переходим, — устало, но твердо и властно возразил Ариэль. — На той же Пасхе Иисус выгнал из Храма торговцев и менял. И это его действие, напоминаю вам, получило тогда высокую оценку партии, а в школе Шаммая еще более высокую, чем в нашей школе. Сам учитель Левий Мегатавел с удовлетворением высказался, что вот, дескать, никто из праведных людей не решился, а какой-то безвестный галилеянин возмутился и сделал доброе дело, очистив Храм от суетной скверны. «Доброе дело сделал» — я хорошо запомнил слова товарища Левия.

— Ну, раз ты вспомнил об этом, — сказал Руввим, — я тоже кое о чем вспомню. Ваша школа направила тогда к Назарею Никодима, члена синедриона. И он отправился к нему темной ночью, чтобы никто из товарищей не знал об этом посещении.

— Никодим отправился к Иисусу по собственной воле, а не по поручению школы. К тому же Никодим уже давно не принадлежит к школе Гиллеля.

— Давно?! Клянусь Храмом, он ушел от вас с того самого момента, как встретился с Назареем и поговорил с ним! — как ребенок, обрадовался Руввим.

— Пусть будет так. Хотя это не совсем так, — спокойно согласился Ариэль.

— А Фамах, наш любимый товарищ Фамах, который сейчас здесь присутствует, он тоже по собственной воле пошел за Назареем? — продолжал радоваться и расспрашивать Руввим.

— Нет, Фамах был отправлен за Иисусом по поручению школы, — сказал Ариэль.

— А Ингал, который теперь ходит среди учеников Назарея, тоже был вами отправлен?

— Да, мы попросили его помочь Фамаху, и они вместе ушли за Иисусом. И Фамах с честью выполнил поручение и, как ты помнишь, очень помогал нам в Галилее, когда мы с тобой принялись за расследование. А Ингал… Да, он перешел на сторону Иисуса и от партии отдалился, — сказал Ариэль.

— Наш язык — богатейший язык в мире. И в нем есть более точные и красочные слова, такие как «изменил», «продал», «предал»… Почему ты их не используешь, Ариэль? — почти нежно спросил Руввим, но глаза его так яростно вцепились в лицо Ариэля, что тот инстинктивным движением поправил мешочки у себя на висках, словно его собеседник сдернул их в сторону.

— Можно, наверное, и эти слова использовать, если жестко смотреть на вещи, — спокойно и грустно ответил Ариэль.

— Товарищи! Я вас прошу… Я вас очень прошу… — сказал Матфания, впрочем, без всякого выражения и что-то старательно вписывая в одну из восковых табличек.

— А как иначе ты предлагаешь смотреть? — удивился Руввим, — если среди учеников Назарея таких, которые постоянно за ним следуют, я насчитал пять, нет, шесть фарисеев и книжников, которые либо принадлежали вашей школе, либо ей сочувствовали. И двое из ближайших учеников Назарея, из тех, кого они сами называют посланниками, двое, говорю, до своего предательства воспитывались в школе Гиллеля. Я имею в виду Иуду, сына Иакова из Хоразина, и Иакова, сына Зеведея из Капернаума.

— Тут ты ошибся, Руввим, — сказал Ариэль. — Иуда из Хоразина, прозванный Фаддеем, воспитывался в школе Шаммая. Отец его, Иаков, один из ревностных сторонников вашей школы.

— Ну, хорошо, одного богохульника я прощаю тебе, — усмехнулся Руввим.

— Я могу записать, что большинство ренегатов принадлежат к школе Гиллеля? — спросил Матфания.

— Можешь, потому что это правда. А правду никогда не скроешь, — сказал Ариэль.

— А я, со своей стороны, попрошу тебя, Матфания, чтобы ты не записывал этой формулировки. Ибо Господь милостив, и с каждым может случиться несчастье, — сказал Руввим.

— Я уже записал. Но, хорошо, сотру, — сказал Матфания и принялся тереть табличку широкой стороной металлической палочки.

— Премного вам благодарен за понимание и милосердие, — печально улыбнулся Ариэль. — Но возьму на себя смелость подчеркнуть, что наша школа, школа великого Гиллеля, всегда с большим вниманием относилась к различным новым веяниям и чаяниям в народе…

— У меня тут записано, — проговорил Матфания, как бы не замечая, что прерывает Ариэля, — «донесение Заттуя», товарища Заттуя. О чем говорилось в этом донесении?

Руввим лишь покосился в сторону своего товарища по школе, и смиренный фарисей сразу стал докладывать:

— Товарищ Заттуй пришел в Иерусалим, предстал перед главным учителем, товарищем Левием Мегатавелом, и донес, что в Назарете объявился новый лжепророк — Иисус, сын плотника Иосифа и Марии, дочери Еликаима и Анны. Его в Назарете все знают с детства. Но ни в детстве, ни в юности, ни потом он ничем от других людей не отличался. А тут вдруг явился в городскую синагогу в день субботний, потребовал книгу пророка Исайи и, прочтя из нее, объявил, что это о нем, об Иисусе, сыне Иосифа, пророчествовал великий Исайя и что он, Иисус, дескать, и есть Божий посланник и Мессия. А когда народ возмутился, выгнал его из города и хотел сбросить со скалы, Иисус таинственным образом ускользнул от них и скрылся.

— Заттуй — наш человек в Назарете, — стал комментировать Руввим. — Он — преданный и испытанный товарищ и всегда сотрудничал с контрольной комиссией. Он первым из галилейских товарищей доложил о Назарее и сначала явился ко мне как к главному контролеру, а я повел его к товарищу Левию, который попросил его написать письменный отчет о прошлом этого самого Иисуса и о его богохульных высказываниях в синагоге. Отчет этот хранится в нашей комиссии, и, если нужно, мы можем его представить рабочей группе.

— Представите, если будет нужно, — кивнул головой Матфания и вопросительно посмотрел на Ариэля. А тот устало продолжил фразу, на которой его прервали:

— Наша школа, как я пытался объяснить, всегда внимательно прислушивалась к тому, что творится в душе народной, что наш народ ожидает, на что возлагает надежды, во что верит. Мы ведь не саддукеи какие-нибудь, которых только собственная… только собственное спокойствие и материальное благополучие интересуют. Мы — ум, честь и совесть избранного Богом народа иудейского.

— Ты о всей партии говоришь или только о своей школе? — быстро спросил Руввим, вцепившись взглядом в щеку Ариэля.

— Разумеется, о всей партии, — спокойно отвечал тот. — Но школа Гиллеля, как мне представляется, в этих вопросах всегда была более чувствительной и осторожной, чем представители других направлений.

— И к чему ты это сейчас говоришь? — спросил Руввим.

— Пророки давно замолчали, и сотни лет мы уже не слышим слова Божьего, — задумчиво и грустно отвечал Ариэль. — Чем дольше молчат пророки, тем больше в народе накапливается волнения, смятения, надежды и ожидания, тем ревностнее и упрямее истинные иудеи ждут обещанного им Мессию. Или ты уже не ждешь его, Руввим?

— Я жду. Но истинного Мессию, а не фигляров и не фокусников, которых в последнее время развелось, как муx и крыс на генномской свалке.

— Вот-вот, — удрученно склонил свою аристократическую голову Ариэль и скорбным голосом продолжал: — Вдруг является какой-то фигляр в роли пророка, и к нему со всех четырех сторон — из Иерусалима, Переи, Галилеи и даже из Идумеи — стекаются толпы народа, которых он призывает к покаянию и очищает от грехов в Иордане. А следом за этим крестителем является, как ты говоришь, еще один фокусник, который, прикрывшись авторитетом этого нового пророка — а, по-твоему, фигляра, — начинает фокусничать и сбивать с толку народ. А именно: воду обращает в вино, на расстоянии исцеляет смертельно больного ребенка, бесов изгоняет, паралитиков заставляет двигаться и ходить, прокаженных очищает и отправляет на освидетельствование в Город, слепым возвращает зрение и мертвых поднимает с одра. Хорош фокусник, не правда ли? И для контрольной комиссии он, конечно же, проходимец и лжец. Но ты подумал, кем этот человек может выглядеть в глазах простого народа, в глазах тех, кого он спасает и лечит?

— Нельзя ли помедленнее говорить и, желательно, по конкретным эпизодам? — озабоченно попросил Матфания. Но на него не обратили внимания.

Руввим вдруг вырвал из рук своего смиренного младшего товарища пергамент, пробежал глазами написанные строки, словно выщипывая их взглядом, и заговорил решительно и озлобленно:

— Ты посмотри, что он делает, твой пророк и Мессия! По эпизодам пойдем, а ты следи, внимательно следи за моими словами. Он никого не лечит в Назарете… Правильно, зачем лечить и спасать, когда его оттуда выперли и чуть не прибили?! Но на пути в Капернаум он якобы спасает от смертельной болезни одного мальчугана. А что за парень? Я вам скажу: сыночек, чуть ли не единственный, Антипиного царедворца Хузы, того самого, который в то время управлял всей Восточной Галилеей и в Капернауме имеет большой дом. В этот свой капернаумский дом Хуза тут же приглашает нашего Назарея, который смиренно принимает приглашение, и теперь его и его сообщников обслуживает лично Иоанна, жена Хузы, которая повсюду следует за своим спасителем, а сын ее и Хузы — которого, говорят, привечал и до сих пор привечает царь Ирод Антипа, — этот исцеленный становится учеником Назарея и тоже повсюду за ним ходит… Вот вам первое, так сказать, исцеление, вернее, его скромненький результат.

Разумеется, в Капернауме Назарей сразу становится самым почетным гостем. Только о нем и говорят. И в первую же субботу в местной синагоге мухе не пролететь, потому что весь город туда набился — ждут Назарея и его свиту. Начальник синагоги, Иаир, дает ему читать из Писания и просит толковать и учить. И тот толкует и учит. А потом исцеляет одного несчастного. И знаете кого? Я вам скажу: сына товарища Иакова, нашего преданного товарища из Хоразина и председателя местной контрольной комиссии партии.

— Насколько я знаю… — попытался возразить Ариэль, но Руввим раздраженно сказал:

— Не перебивайте. Дайте нарисовать картину. — Ипродолжал с прежним рвением, злобно глядя в пергамент: — Следом за тем он очищает от проказы одного человека. И кого, вы думаете? Симеона из Вифании, которого мы хорошо знаем как человека состоятельного и пользующегося уважением в Городе. Из многих прокаженных Назарей именно его выбрал и затем отправил к нам, в Иерусалим, чтобы и в Храме, и в народе слышали и знали, какие якобы великие чудеса творятся в Галилее.

И в тот же день Назарей исцеляет любимого слугу сотника Кальпурния. Сотника этого в свое время вылечил от гнойной раны этот самый слуга — забыл его имя, — иудей и целитель. И в благодарность за это римлянин помог капернаумцам выстроить новую синагогу, потому что спасший его был жителем Капернаума, а слугой и домашним врачом стал после того, как вылечил Кальпурния. Представляете себе, каким уважением сотник пользуется у капернаумской деревенщины? Синагогу им построил! Римлянин, который надзирает за порядком в Птолемаиде — крупнейшем галилейском порту!.. И вот, товарищи, римский сотник теперь становится покровителем Назарея и слугу своего отпускает в ученики к проходимцу: пусть, дескать, еще лучше освоит искусство врачевания. И в заключение, — про-должил Руввим и, по мере того как говорил, все меньше злобился, а все чаще прищуривался и улыбался, — так сказать, два воскрешения, которые на самом деле были простейшими летаргиями и каталепсиями. Сперва он воскрешает сына одной вдовы, которая в благодарность жертвует Назарею все свое состояние, оцениваемое, по некоторым сведениям, таланта в три, не менее, то есть в четыре с половиной тысячи серебряных сиклей, товарищи!

А потом еще одна летаргия и еще одно якобы воскрешение. И теперь никто уже нашего Назарея пальцем не тронет, потому что на этот раз он облагодетельствовал самого Иаира, начальника синагоги в Каперануме, — доченьку его воскресил из мертвых! И когда наш капернаумский резидент, товарищ Харим, попытался было что-то возразить в ответ на мерзкие и богохульные утверждения Назарея, на него сразу с трех сторон зашикали: Иаир — от раввинов, Иоанна — от иродиан, и кто-то пригрозил ему сотником и римлянами. А разная грязная деревенщина готова была на куски его разорвать за одно справедливое и обличающее слово в адрес лжеца и обманщика.

Ариэль молчал. Матфания спросил:

— Что мне делать с многочисленными эпизодами, по которым мы так быстро пробежали, что я ничего не успел записать?

— А ты запиши то, что я подчеркнул и отметил, — сказал Руввим.

— А что ты подчеркнул? Пожалуйста, сам сформулируй, — попросил Матфания.

— С удовольствием, — радостно улыбнулся Руввим. — Запиши: своими так называемыми лечениями Назарей пытается привлечь на свою сторону власть имущих и настроить их против партии и правоверных иудеев, защитников Закона.

Матфания принялся было записывать, но спросил:

— А ты, товарищ Ариэль, что скажешь в ответ на эту формулировку?

Товарищ Ариэль ничего не сказал. Он грустно вздохнул и вопросительно посмотрел на соседа справа, робкого фарисея Фамаха. Тот взгляд заметил и, в свою очередь, испуганно посмотрел на Руввима. И тоже ничего не сказал.

— Школа Гиллеля, насколько я понимаю, не возражает против формулировки товарища Руввима? — спросил Матфания.

— Тебе нечего возразить, Фамах? — спросил Ариэль. — Или ты хочешь, чтобы я тоже отобрал у тебя пергамент?

— Нет, нет. Сейчас возражу, — испуганно пообещал Фамах и еще боязливее покосился на Руввима, а потом склонился над записями и виновато заговорил: — Наверное, можно возразить, что Иисус лечил не только влиятельных и состоятельных, но многих простых тоже исцелил, и сделал это совершенно бескорыстно. Онмногих нищих лечил. Призвал мытаря Левия Матфея и некоторых его товарищей. И правду сказать, это призвание отдалило от Учителя нескольких фарисеев и книжников, которые до этого постоянно за Ним ходили…

— Отдалило от кого? — радостно прищурился Руввим.

— От Иисуса, разве я не сказал? — растерялся Фамах.

— Ты сказал: «от Учителя»! — ласково ответил ему Руввим. — И я прошу занести в протокол, что полномочный представитель школы Гиллеля на нашем рабочем совещании в присутствии — раз, два… — в присутствии четырех свидетелей назвал этого проходимца и лжепророка…

— Не надо! — в ужасе воскликнул бедный Фамах. — Прости меня, товарищ Руввим! Я оговорился!

— Ну, зачем «оговорился», — еще ласковее поправил его Руввим, с искренней любовью глядя на Фамаха. — Ты целый год был преданным учеником Назарея. Ты следовал за ним повсюду, локтями отталкивая других ваших сообщников. И жадно ловил каждое его богохульное слово…

— Такое у меня было задание! — в ужасе выкрикнул Фамах. А Руввим посмотрел на него почти с обожанием.

— У тебя было задание следить за Назареем и доносить нам о каждом его преступлении, — уточнил председатель контрольной комиссии. — А ты не только за целый год не прислал ни одного отчета, но на каждом углу повторял его грязные проповеди. Ты очень скоро возомнил себя учеником Назарея, а его — своим учителем. Мне даже рассказывали про тебя, что ты очень хотел пойти в это… как они называют?.. ну да, в посольство, чтобы самому бесовской силой исцелять и клеветать на Закон и на партию…

— Не надо! — взмолился Фамах. — Это не так… Я потом исправился, вы же видели! Я первым стал обличать… этого Назарея!

— Когда он тебя сам отстранил, тогда ты, естественно, дождался нас и кинулся обличать обидчика, — сказал Руввим и посмотрел на Фамаха уже без улыбки и так, словно впервые увидел его, возмутился его греховности и тотчас решил разорвать его взглядом на кусочки, словно клещами.

Молчание воцарилось за столом.

— Так что мне заносить в протокол? Я не понял, — признался согласитель Матфания.

Руввим загадочно улыбнулся и пожал плечами. Ариэль же поднялся со стула, прошелся по комнате, а потом встал за спиной у Фамаха и, обняв его за плечи, стал гладить его по голове, как мать гладит испуганного ребенка.

— Так что мне занести в протокол? — уже почти сердито вопросил Матфания.

— В протокол? — задумчиво переспросил аристократ Ариэль, потом вернулся к своему стулу, аккуратно опустился на него, придерживая и оправляя бело-голубые кисти на талифе, и сказал:

— Запиши следующее: я, Ариэль, полномочный представитель школы приснопамятного Гиллеля, считаю Иисуса из Назарета не просто Учителем, а Великим Учителем. И эти два слова прошу записать с большой буквы!

Тут нечто странное случилось с лицом товарища Руввима: рот его продолжал простодушно и радостно улыбаться, а взгляд уподобился раскаленным щипцам, которыми Руввим вцепился в переносицу бедному Ариэлю.

— Ты называешь Великим Учителем того, кто попирает Священный Закон, клевещет на партию?! — испуганно воскликнул председатель контрольной комиссии.

Ариэль рукой заслонился от раскаленного взгляда, поморщился, словно от боли, и беспечно произнес:

— А ты докажи сперва, что он нарушает Закон.

— Читай, Закхур! — тяжело выдохнул Руввим. — Читай о нарушениях Закона.

— Он много раз нарушал. И разные были нарушения. О каких свидетельствовать? — смиренно спросил «горбатый» фарисей.

— Читай о том, как он прощал грехи, и особенно о нарушениях субботы, — велел Руввим.

— В первый раз он заявил о том, что прощает грехи блуднице, которую товарищ Симеон из Магдалы специально пригласил на трапезу, чтобы испытать Назарея. И товарищ Симеон тут же отправился в Иерусалим, чтобы доложить комиссии о происшедшем безобразии. Второй раз он объявил о прощении грехов расслабленному человеку в Капернауме. И об этом случае нам сталоизвестно из доклада… с вашего позволения, уточню… из доклада товарища Иакова из Хоразина.

— Так, — удовлетворенно кивнул головой Руввим. Ариэль же спросил:

— Разве не учит нас Закон, что всякая болезнь постигает человека как наказание за его прегрешения перед Господом? И если человек от болезни исцеляется, то, стало быть, Господь смилостивился над ним и простил ему грехи.

— Господь простил! — улыбнулся Руввим и дружелюбно посмотрел на Ариэля. — Но я ни разу не слышал, чтобы наши правоверные целители, освобождая человека от болезни, объявляли ему и народу, что грехи ему прощаются и уже прощены.

— Ну, они — скромные и деликатные люди, — ответно улыбнулся Ариэль. — А наш Иисус из Назарета, видимо, не очень скромный человек… Но это не дает нам никакого права обвинять его в нарушении Закона.

— А издевательство над правилами святой субботы ты тоже не захочешь признать нарушением Закона? — еще приветливее улыбнувшись, поинтересовался Руввим.

— Давай посмотрим, были ли нарушения, а тем более издевательства.

— Давай, Закхур, — приказал Руввим и посмотрел на своего соседа холодно и свирепо. А тот принялся докладывать:

— Пять нарушений. Первое: в субботу в капернаумской синагоге изгнал беса из Иуды Иаковлева, прозванного Фаддеем. Но никакой работы не совершал, изгонял только словом. Второе: в субботу в Иерусалиме, в Вифезде, возле Овечьих ворот, исцелил паралитика и заставил его совершить работу — носить свою постель. Третье: в субботу возле Капернаума некоторые из сообщников Назарея, именуемые посланниками — к сожалению, у меня нет информации, кто именно из них, — некоторые из них, идя вдоль поля, срывали колосья, растирали их руками и ели. То есть с точки зрения Закона совершили пятикратное преступление перед субботой. Они шли и передвигались на большое расстояние, чего нельзя делать в субботу. Они срывали колосья и, стало быть, жали. Растирая колосья руками, они их молотили. Отделяя мякину от зерна, они веяли. И наконец, они готовили себе пищу, что строжайше запрещено Законом. Когда же товарищ Фамах сделал Назарею замечание…

— Я первым стал обличать его! — вдруг почти закричал робкий фарисей, сидевший справа от Ариэля, умоляюще глядя на Руввима. — И Закхур… простите, товарищ Закхур докладывает вам по моим записям и по моему донесению!

Руввим презрительно посмотрел на него, но тотчас растянул рот в добродушной улыбке:

— Успокойся! С этого момента у нас нет к тебе никаких претензий. Правда, — тут Руввим лукаво покосился на Матфанию, — я сам велел ему приступить к испытанию Назарея и даже вопросы продиктовал…

— Мне можно продолжать? — смиренно спросил Закхур.

Руввим кивнул, и Закхур продолжил:

— В ответ на замечание товарища Фамаха, сделанное в форме вопроса, Назарей заявил, что Сын Человеческий есть Господин субботы.

— Если бы только это, — по-прежнему улыбаясь, перебил его Руввим. — Назарей сперва сравнил своих учеников с царем Давидом, который ел хлебы предложения у первосвященника Авиафара. Потом заявил, что нынешние священники тоже нарушают субботу, когда совершают субботнюю службу. А затем объявил самого себя Господином субботы… Вы поняли, товарищи? Сказано ясно: сообщники Назарея — священники и цари, а сам он — никак не менее Мессии, ибо Сын Человеческий — это Мессия. А Господином субботы лично я назвал бы одного Господа Бога!

— Наш великий учитель отец Гиллель, — заговорил Ариэль, — не уставал повторять, что милосердный Господь всегда и ежедневно печется и заботится о людях, не различая дней, обычных и субботних. У отца Гиллеля есть прекрасное толкование на сто тридцать пятый псалом…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил его Руввим. — Гиллель также говорил, что не человек создан для субботы, а суббота — для человека… Мне прекрасно известны либеральные и, я бы сказал, попустительские взгляды вашей школы на исполнение субботы. Но нет у нас теперь времени на богословские дискуссии и на толкования псалмов, какими бы замечательными они ни были… Я вот на что хочу обратить ваше внимание товарищи и дорогие друзья мои! Назарей и его приспешники не просто нарушают субботу. Они специально устраивают провокации, глумятся над нашими священными правилами, оскорбляют чувства верующих иудеев!

— Привести два оставшихся эпизода? — смиренно но быстро и услужливо спросил Закхур.

— Отстань ты со своими эпизодами! — свирепо воскликнул Руввим и даже рукой взмахнул, как муху отгоняя. — Смотрите: он изгоняет беса из Фаддея, сильного беса, которого никто не мог изгнать и который долгие годы терзал сына нашего хоразинского товарища. Благое дело делает? Вне всякого сомнения. Действительно, только словом изгоняет. Но зачем он это делает в субботу? Он что, никак не мог этого сделать днем раньше или днем позже?! Далее, — возбужденно продолжал Руввим, словно специально потупив взгляд, чтобы никого не царапать колючими глазами, — он исцеляет паралитика в Вифезде, человека, который тридцать восемь лет — я специально узнал и проверил, — тридцать восемь лет, говорю я вам, страдал и находился в болезни! Чудесный поступок! И Богу надо молиться за такого врача и целителя. Но опять-таки спрошу я вас: зачем исцелять его именно в субботу, смущая народ и искушая верующих людей?! И если так уж приспичило исцелить его именно в субботу, зачем ты велишь несчастному таскаться по всему городу, нося за собою постель и тем самым совершая отвратительную и вопиющую для субботы работу, за которую в древности побивали камнями?! Зачем в субботу шляться по полям с голодными своими оборванцами, которых, к слову сказать, он обильно и сытно кормит, а тут, словно нарочно, лишил завтрака, чтобы они с голодухи принялись рвать колосья?! И далее… В Иерусалиме, на празднике Кущей, в последнем эпизоде, который не успел нам доложить Закхyp, смотрите, что делает стервец! Я сам был свидетелем. Он исцеляет слепого от рождения. Снова в субботу. Теперь за ним уже идут толпы людей, которых он совратил своим презрением к священной субботе. Ивот, они бродят за ним, как дикие ослы, потому что у правоверного иудея весь скот в святую субботу стоит и покоится. А он, увидев слепца — я уверен, что он его специально присмотрел накануне, потому что слепец всегда стоит на одном и том же месте! — увидев слепца, Назарей воздевает руки, нагло объявляет, что, дескать, он послан самим Богом, что он — «свет миру», понимаете?! И не словом теперь воздействует, не простым возложением рук… Он плюет на песок, несколько раз плюет, и долго растирает, делая кашицу. И этой кашицей начинает мазать глаза слепому. Один раз мажет, другой, третий… И эдак долго и старательно работает! В субботу! А люди смотрят на него в восхищении! Плевать им на Закон, когда этот «свет миру» плюет и работает! Они уже давно измазаны грязью осквернения и мерзостью греха, как измазано слюной и песком лицо слепого!

Руввим замолчал. И все некоторое время молчали, словно передыхая после ревностного напора своего соратника и товарища. Затем согласитель Матфания спросил:

— Так, стало быть, тенденциозно нарушает субботу чтобы оскорбить чувства верующих?

Руввим в ответ не то кивнул, не то дернул головой.

— А как ты считаешь, товарищ Ариэль? — спросил Матфания.

— Я считаю, что если председатель контрольной комиссии захочет обнаружить тенденцию, то он ее непременно обнаружит в чем угодно, и даже там, где ее нет, — ответил усталый фарисей-аристократ.

Матфания с испугом посмотрел на Руввима. Но тот вдруг расслабился, склонил голову к плечу и, ласково глядя на Ариэля, кротко велел Закхуру:

— А ты, друг, прочти товарищу Ариэлю те конструктивные замечания, которые «хлеб жизни», «свет миру», «пастырь добрый» и «сын божий» высказывает в адрес фарисейской партии?

— Какие замечания? — растерялся Закхур и на короткое мгновение утратил свое годами вырабатываемое смирение. — Ты хочешь сказать: злобные нападки и клеветнические измышления?!

— Я всегда говорю то, что хочу сказать. И если у тебя есть уши, ты должен был расслышать, как я только что сказал: «конструктивные замечания»… Я видел, ты их недавно систематизировал и нумеровал. Их и зачитай товарищу Ариэлю… Только читай без всяких уклончивых словечек, типа «якобы», «дескать». Как Назарей говорил, так и читай.

Закхур сразу вернул себе смирение и стал зачитывать:

— Девять обвинений… прости, замечаний. На празднике Пурим он заявил, что фарисеи не знают Бога и не имеют Его в своем сердце. В Галилее на обеде у товарища Хурима, который пригласил его, он утверждал, что фарисеи и книжники не радят о любви Божией. На празднике Кущей он изрек, что мы не можем знать Бога, потому что мы его, Назарея, не знаем. Таково первое обвинение.

— Не знаешь ты Бога, Ариэль. И не носишь Его в сердце твоем, — сказал Руввим, ласково глядя на собрата-гиллельянца.

— Второе обвинение и замечание, — продолжал Закхур. — В Галилее он неоднократно обвинял нас в том, что мы якобы… прости, что мы нарушаем великие заповеди Моисея ради предания старцев. А в Иерусалиме на Кущах заявил, что никто из нас по Закону не поступает и Закона не чтит.

— «Никто». Ай-ай-ай, — сокрушенно покачал головой Руввим. — Значит, и наш Ариэль — беззаконник?!

— Третье, — продолжал Закхур. — В Вифсаиде, когда товарищ Руввим впервые сделал Назарею замечание относительно омовений и чистоты рук перед едой, он обозвал нас лицемерами. А в Капернауме и потом в Магдале, как следует из донесения товарища Симеона, он обозвал всех фарисеев, независимо от школ их, «родом лукавым и прелюбодейным».

— Оказывается, ты — лицемер и прелюбодей! — удивился Руввим, испуганно глядя на Ариэля. — А я всегда считал, что ты человек искренний и добродетельный.

На обеде у товарища Хурима Назарей заявил, что внутренность наша, цитирую, «исполнена хищений и лукавства», — прочел Закхур. А Руввим воскликнул:

— Ты ведь тоже там был, Ариэль, на этом обеде! С мерзкой своей внутренностью!

— На том же обеде, — продолжал Закхур, — он сравнил нас со скрытыми гробами, над которыми люди ходят и не знают того.

— Какая гадость! — воскликнул Руввим и сделал брезгливое лицо. — Стоит только человеку дотронуться до тебя, как он тут же оскверняется, потому что внутри тебя — гниль и тлен и мертвые кости!

— В Вифсаиде он сказал своим ученикам, и громко сказал, чтобы народ слышал, и пальцем указал на товарищей Руввима, Ариэля, Фамаха и на меня, смиренного и грешного, — он сказал про нас: «Оставьте их, они — слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

— Все упадем. Обязательно, раз мы слепые. И школа Гиллеля с нами тоже провалится, — тяжко вздохнул Руввим.

— Я привел вам подряд четвертое, пятое и шестое обвинения, — уточнил Закхур. — А седьмое обвинение я еще не успел обработать и систематизировать, потому что тут много деталей и в разное время оно утверждалосьНо я кратко доложу вам по памяти. За наши прегрешения перед Богом и Законом Назарей неоднократно обещал нам суд. И нашими судьями, по его словам, будут Моисей и царица южная. Судить нас будут за ту кровь, которую мы якобы пролили от Авеля до Захарии. А также за то, что мы, дескать, возводим хулу на Святого Духа. Хула эта нам особенно не простится, и мы умрем во грехах.

Руввим уже ничего не говорил, сокрушенно качал головой и даже на словечки «якобы» и «дескать» внимания не обратил. А Закхур уже подошел к концу доклада и сказал:

— Он нас несколько раз назвал порождениями ехидны. Это восьмое оскорбление. А девятое… Вы все слышали, как на празднике Кущей он при стечении народа объявил: «Вы не дети Бога, отец ваш — дьявол!»

Смиренный и от смирения своего словно сгорбленный, Закхур теперь еще сильнее согнулся над столом и над пергаментом и со страхом посмотрел на своего начальника — председателя контрольной комиссии товарища Руввима.

А тот вдруг принялся гладить «горбатого» фарисея и громко шептать ему на ухо:

— Я что-то не так доложил? — почти шепотом спросил Закхур.

— Молодец, мой мальчик! Доложил прекрасно. А теперь молчи, молчи. Давай послушаем, что теперь возразит нам товарищ Ариэль, который, как мы только что выяснили, тоже сын дьявола и ехидны.

Всё время, пока Закхур докладывал, а Руввим комментировал и ерничал, Ариэль сохранял молчание, задумчиво смотрел то на Закхура, то на Руввима, но так, словно не видел их.

— Ты первым начал, — глухо произнес Ариэль, еще не вернувшись из той дали, в которую так грустно уставился. — Ты при народе обвинил Иисуса в том, что он лечит и спасает людей силой бесовской. И будь я на его месте и кто-нибудь осмелился бы обвинить меня…

— Погоди, погоди, — прервал его Руввим и быстро спросил Закхура: — Я первым начал?

— Нет, — тотчас же бодро откликнулся смиренный фарисей. — Сначала на Пуриме он обвинил нас в безбожии. Затем в Вифсаиде он обвинил нас в нарушении заповедей в угоду Преданию. И лишь через несколько дней после этого ты наконец обличил его и объяснил людям, что Назарей действует силой бесовской. При этом ты не оскорблял его, называя сыном дьявола.

— Я помню, он тогда пытался объяснить вам, что вы не его обижаете и оскорбляете, — задумчиво продолжал Ариэль. — Вы в слепоте своей, в испуганном лицемерии с самим собой, в прелюбодеянии, если угодно, мыслей своих, которые, как глаза твои, Руввим, цепляются за мелочные правила и предписания и вожделенно не могут от них оторваться, — вы хищно и лукаво поносите ту великую силу, которую дал ему Господь, вы на нее клевещете, ее оскверняете, и за это вас, разумеется, ждет суд Моисея, о котором вы забыли, а царица Савская, язычница, помнит и потому явится на суд, чтобы судить забывчивых отступников…

— Ничего себе заявленьице! — искренне удивился Руввим, а на лице его появилась радостная улыбка.

— Вы следили за ним с того самого момента, когда он впервые пришел в Иерусалим. Вы отправили за ним соглядатаев. Ваши подручные на местах — в Назарете, Капернауме, Магдале, Хоразине — строчили еженедельные доносы. Затем вы явились в Галилею и стали искушать его мелочными вопросами, обвинили в бесовщине, стали требовать от него каких-то особых, небесных, знамений, науськивали на него народ, отвращали учеников его, запугивали его почитателей, как напугали Зеведея, как застращали и вынудили отречься от Иисуса Иаира, которому он дочь воскресил!.. Вы уже в Капернауме заставили Иаира произнести над ним незифаг — первую степень отлучения. Вы велели Симону не пускать его в Магдалу, словно он прокаженный. На Кущах вы договорились с храмовыми стражниками, чтобы они арестовали его и привели в синедрион. Вы схватили камни и хотели побить его. И вот тогда, потеряв терпение и увидев, что никакие разъяснения, никакие ласковые наставления и никакие мудрые проповеди на вас не действуют, он наконец сказал вам то, что он должен был сказать еще два года назад: вы не дети Бога, потому что отец ваш — дьявол. И исчез, словно растворился в воздухе, окутанный великой силой, которую вы хулили и которую дал ему Бог, Пославший его! И тогда вы произнесли над ним ниддуи — вторую степень отлучения. Вы бы и в Храм ему запретили являться, произнеся херем и окончательно исключив из общины, если бы наша школа тому не воспротивилась.

— Товарищи! Товарищи! — испуганно воскликнул Матфания, который уже давно перестал записывать.

— Замечательно! — в восторге произнес Руввим, глядя на Ариэля как на самого близкого и родного ему человека, которого сто лет не видел и вдруг встретил в тенистом саду возле прекрасного источника. — То, что ты сейчас сказал… Эти слова принадлежат фарисею? Мы только что слышали голос преданного слуги партии?

— Товарищи! Товарищи! Я вас умоляю!.. — Матфания всплеснул руками и даже вскочил со стула.

— Нет, милый мой контролер, — Ариэль наконец вернулся из своего далека и в упор посмотрел на Руввима, словно изливая и сбрасывая на него всю свою грусть и усталость, — око за око и зуб за зуб. Ты сам избрал эту манеру общения и вдруг стал обличать меня словами Иисуса. Вот и я, последовав твоему примеру, осмелился в самых общих чертах описать тебе — нет, не свои, конечно, а его, Иисуса, чувства по отношению к нам, правоверным фарисеям и преданным слугам партии!

Гулкое и ледяное молчание воцарилось в горнице. Тут раздвинулась занавеска, и в горницу вошел слуга. Он подошел к Матфании и тихо сообщил:

— Пришел тот человек, которого ты ждешь.

— А почему он не входит?! — радостно воскликнул испуганный хозяин.

— Он совершает очищение, — сказал слуга.

— Хорошо. Помоги ему. А потом веди сюда. Живее! Живее!

— Слушаюсь, — сказал слуга и вышел из горницы в прихожую, а оттуда — во двор дома.

Небо серело на востоке. Немного оставалось до рассвета.


Второй час третьей стражи | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Первый час дня