home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Второй час третьей стражи

— Я эту фразу помню почти дословно, — вдруг отозвался Иуда. — Иисус сказал: «Запомните хорошенько и в уши себе вложите: Сын Человеческий будет предан в руки человеческие…»

Фаддей молчал, очень медленно поворачивая голову от Виффагии к Вифании. Взгляд его перемещался по пальмовым стволам, а лицо приближалось к луне и лунному свету.

— А ты, Филипп, обратил внимание? — спросил Иуда.

— Сын Божий — это Учитель, — сказал Филипп. — Но сыном человеческим может быть любой из нас. Не в смысле «Мессия», а в том смысле, что все мы — сыновья человека и человеческие сыны Бога. И все мы в руках человеческих, когда забываем о Боге. И будем преданы. Или уже преданы.

— Ты так это понял? — спросил Иуда.

— Скорее, я не понял, что именно Учитель хотел сказать. Но если рассуждать логически, вряд ли Он говорил о своем предательстве. Кто может предать Его, Сына Божьего, в руки человеческие, когда Он уже давно и сам предал себя в наши руки? Для этого Он родился. Для этого крестился в Иордане. Для этого призвал нас следовать за собой, даря нам любовь, отдавая свой свет, свои знания и мудрость.

Глядя на толстую пальму, которая росла шагах в десяти от дороги и за которой как-то особенно густо и плотно клубились лунные тени, Фаддей громко хмыкнул, потом хлопнул себя по бокам, а затем поднял палец и поводил им перед носом — сперва Филиппа, а потом Иуды.

— Предательства и казни уже начались! — радостно и торжественно объявил он.

Филипп вжал голову в плечи и обиженно заворочал глазами.

Иуда удивился, но на этот раз не поднял бровь, а изящно наклонил голову и утонченно прищурил глаз.

— Начались? Когда? — мягко спросил Иуда.

— Когда Спаситель исцелил меня и мой отец явился из Хоразина в Капернаум. И вместо того чтобы преклонить колена перед Иисусом и поблагодарить его за исцеление сына, которого сам когда-то заразил бешенством… Адское пламя сверкало в глазах его, ненависть, как слюна, сочилась у него изо рта!.. Нет, внешне он улыбался, источал благовония, лицемерил и лгал: «Как я рад за тебя, сын мой! Бог услышал мои молитвы и исцелил тебя!..» Но внутри этот раскрашенный гроб гремел тухлыми костями, и стук их кричал мне в уши: «Брось этого шарлатана, ступай за мной в Хоразин, во тьму и скверну фарисейскую…» Овод прилетел с севера, из пропасти адовой!.. И уже у Матфея, на пире, помните, другие слепни и оводы накинулись и зажужжали на нас: «Зачем вы едите и пьете с мытарями и грешниками?!»

Филипп вздохнул. А Иуда осторожно заметил:

— Не слишком ли резко ты говоришь, Фаддей? Отец всё-таки.

— «Порождения ехиднины! Как вы можете говорить доброе, будучи злы?!» — воскликнул Фаддей. — Вы что, не слышали этих слов Спасителя?.. И еще помните: «Горе тебе, Хоразин! Ибо если б в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в тебе…» Не желаю быть сыном ехидны! И с городом проклятым нет у меня общего. Я там умер, а не родился!

Иуда опустил глаза и больше не стал возражать. А Фаддей радостно продолжал:

— Запомни, Иуда. Стоит одному бесу прилететь, как он сразу приводит за собой других демонов. И особенно радостно гнездятся они и откладывают яйца в душах фарисеев и книжников, самых злобных кочевников по лицу земли и поросли Каиновой. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Ибо отец мой — главный фарисейв Хоразине. И сам я десять лет воспитывался в фарисействе. И бес вселился в меня, потому что отец готовил и принес меня в жертву Злому Духу. Потому что мысли их — злоба, слова их — ложь, души — пустыня, дела их — убийство!

Последние слова Фаддей выкрикнул нарочито громко, повернув лицо к пальмовой роще. А затем обернулся к Иуде и спокойно сказал:

— Это как эпидемия, Иуда. Прилетает один нечестивый и жалит семерых, заражая их дьявольским бешенством. Те жалят в свою очередь и тоже заражают. А когда зараженных становится множество, они сбиваются в рой и начинают кусать, терзать и казнить тех, кто думает истинно, говорит правдиво и действует добродетельно. Понятно говорю?

— Не очень, — признался Иуда.

— Объясняю и показываю на конкретных примерах, — продолжал Фаддей. — Узнав, что Спаситель исцелил меня и наставил на путь Истины и Правды, отец мой прибыл в Капернаум и, кипя злобой, стал жалить людей, в первую очередь своих же единоверцев — местных раввинов, фарисеев и книжников, которые легко поддаются заражению, так как давно уже сбились с пути, перепутали зло и добро и кланяются Князю мира сего, в слепоте своей полагая, что Господа Мудрости славят и чтят… Отец семерых ужалил и заразил. Те — каждый по семерке. И вот, уж достаточно оводов стало, чтоб на пиру у Матфея жужжать за столом и портить нам трапезу… Нас они пока не кусали, так как боялись, и силы в них были невелики, чтобы нападать на Спасителя. Но казни уже начались: у Хузы-царедворца заболел сын, у сотника Кальпурния — слуга, у начальника Иаира — дочь заболела и умерла. Но Спаситель исцелил и Артему, сына Хузы, и Овадию, слугу сотника, и дочь Иаира, Иедиду, воскресил из смерти и исцелил. Артема и Овадия стали учениками Спасителя и пошли за нами. И Феруда пошла, жена Иаира. И когда Злой Дух увидел это, оводы его еще пуще разъярились от бессилия своего и полетели в Иерусалим, чтобы призвать на подмогу шершней фарисейских, злобных слепней Веельзевуловых — повелителей мух лжи и смерти.

— Двое из этих оборотней прибыли в Галилею, когда мы вернулись с посольства и вместе со Спасителем отправились на восточный берег озера, чтобы прийти в себя и передохнуть. А в Капернауме тем временем вспыхнула настоящая эпидемия. Шершни иерусалимские привлекли с собой Симона Магдальского и Иешая Назаретского — главных начальников и оводов в своих городах. Отец мой, я знаю, ревностно им помогал, но держался в тени, по давней своей привычке — жалить из-за угла и так нападать, чтобы никто не заметил… Сперва они накинулись и пытались сбить с пути истинного главных начальников в Капернауме — Иаира, Хузу и сотника Корнелия. Но те до поры до времени были надежно защищены чудесами Спасителя и тем, что Он только что исцелил их родных и близких. Тогда оводы и слепни накинулись на тех фарисеев и книжников, которые следовали за Спасителем и слушали проповеди Его и души свои очистили от скверны и лжи, но не успели еще наполнить Истиной и Добром. И в эти чистые, но пустые души бесовская зараза легко проникла. Помнишь, Иуда?

— Что я должен помнить?

— Помнишь, когда мы вернулись в Капернаум и, придя в синагогу, Спаситель объявил себя Хлебом Жизни, кто стал Ему возражать и первым напал на Иисуса?

— Там много было, как ты говоришь, жужжания, — ответил Иуда. — Но главные возражения Иисусу делали те бывшие фарисеи, которые пошли за Ним.

— Предали! — воскликнул Фаддей и грозно посмотрел на Иуду. — Кто стал обвинять нас, что мы нарушаем субботу?! Я тебя спрашиваю!

— Кто-то из фарисеев. Я сейчас уж не вспомню кто именно, — приветливо улыбнувшись, отвечал Иуда.

— Первым напал на нас Фамах — тот самый, который вместе с Ингалом ходил за Спасителем от самого Иерусалима. Он первым набросился. А далее ощерились и стали кусаться другие… Сперва они встретились с иродианами, чтобы договориться о совместном нападении на Спасителя. А ведь фарисеи ненавидят иродиан, а иродиане — фарисеев. Потому что у этих оборотней одни и те же кладбища, и те нечистоты, которыми они питаются, они никак не могут между собой поделить… Но, преодолев вековую вражду, слетелись и слиплись в единый рой. И вылетели из него тогда наиболее злобные капернаумские оводы и обвинили Спасителя в том, что Он изгоняет силой Князя бесовского.

А следом за ними выдвинулись наконец иерусалимские гадины и оскалили морды, заявив: «Он в себе самом имеет Князя бесовского и, стало быть, Он и есть Злой Дух!» Тут многие от Спасителя отвернулись, потому что поверили лжи и испугались злобы фарисейской… Тут даже Иаир отступился, потому что после такого страшного обвинения ему стали угрожать позором и отлучением от синагоги, ему — главному раввину и начальнику в Капернауме!

Фаддей замолчал и, вытянув шею, стал вглядываться в темноту пальмовой рощи.

— Вижу! Вижу! — зловеще прошептал он.

— Что ты видишь? — спросил Иуда и тоже посмотрел в сторону рощи. За толстой пальмой, росшей в десяти шагах от дороги, и вправду произошло какое-то короткое движение или перемещение теней.

— «Сберегший душу свою потеряет ее»! — воскликнул Фаддей и почти шепотом продолжал: — Даже если душа у тебя чистая от греха, дьявол ее радостно заселит. Помните, как говорил Спаситель: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит себе: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И придя, находит душу человека выметенной и убранной. И тогда идет и приглашает в гости семь других духов, еще более злых и лживых…» Я знаю, чистой была душа отца моего, но он не наполнил ее Истиной, не защитил Верой и стал исчадием ада и слугой дьявола. Чистым был Иаир, но не укрепил душу благодарностью и праведным гневом против хулителей, и напугали, вцепились и потащили прочь от Спасителя и против Него. Я знаю Иаира. Когда я был маленьким, он часто приходил к нам в Хоразин — поговорить с отцом и меня наставить в некоторых сложных вопросах… Помните, как радостно встретил нас Зеведей, когда мы от Хузы переселились в его дом? Он весь сиял от счастья и радости, что Спаситель удостоил его такой чести. Праведный был человек. Ведь только в чистоте душевной можно родить на свет таких сыновей, как Иоанн и Иаков. Но подул ветер, принес из безводных мест демона лжи и смерти, и гостеприимец Спасителя, отец ближайших учеников Его, призвал к себе своих сыновей и сказал им: «Заклинаю вас, уведите от меня Иисуса и сами уходите куда-нибудь. Потому что иначе проклят я буду в общине, и дело мое погубят, торговлю в Иерусалиме запретят, и все мы сделаемся нищими, а вы останетесь без наследства. Ибо знающие и влиятельные люди говорят, что Иисус этот никакой не пророк, а продался сатане и богохульствует…» Я был тогда рядом, когда они перешептывались в горнице. Никому не рассказывал, но вам теперь говорю, потому что время настало, когда тайное становится явным…

— «Сберегший душу потеряет ее»! — вновь громко воскликнул Фаддей и, посмотрев на Иуду, снова тихо сказал: — Даже среди нас дьявол. Среди нас, двенадцати!

Иуда сперва лучезарно улыбнулся, а потом проникновенно спросил:

— И кто это, Фаддей?

— Еще год назад Спаситель сказал это в Капернауме, когда провозгласил себя Хлебом Жизни, — ответил бородатый коротышка. — И я никак не мог понять, о ком это Он. Но потом догадался… Самый страстный среди нас — Петр. Его желание — самое неистовое. Он первым хочет умереть за Спасителя, заслонить Его своим телом, спасти от мечей и от копий. А Спасителю этого не нужно. Он пришел нас спасать, а не для того, чтобы Его спасали. Жизнь для Него — поражение, а смерть — победа и слава. Он так и сказал тогда, когда мы шли в Кесарию Филиппову. Но Петр только желание свое слышал. И тогда Спаситель велел Петру: «Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн, ибо думаешь не о том, о чем должен думать человек, идущий на Последнюю Битву».

— Иисус назвал Петра сатаной? Быть того не может! — испуганно воскликнул Иуда. — Ты сам это слышал?

— Нет, сам я не слышал, — ответил Фаддей.

— А ты слышал, Филипп? — спросил Иуда. Но Филипп лишь устало махнул рукой.

— Никто не слышал, — сказал Фаддей, — так как Петр отвел Спасителя в сторону. Но Петр рассказывал об этом разговоре Иакову, Иаков передал Матфею, а тот записал в свой пергамент. Причем записал так: «Иисус, обратившись, сказал Петру: следуй за Мной, сатана!» А Иаков утверждает, что Спаситель сказал «Отойди!» Но все говорят, что Он назвал Петра сатаной. И странно, что ты, Иуда, не слышал о том, о чем все рассуждают. И чаще других эти слова вспоминает сам Петр. Иучит, что в первую очередь надо думать о Божьем, а не о человеческом…

— Так всё-таки «следуй за Мной» или «отойди от Меня»? — спросил Иуда. — Это ведь разные приказы.

— У каждого из нас есть заветное желание, — задумчиво отвечал Фаддей. — И за это заветное желание Злому Духу легче всего уцепиться, потому что ради его исполнения мы всем готовы пожертвовать. Кроме того, Злой Дух или кто-то из дьяволов его может принять облик того человека, мыслями или словами которого он овладел. Даже братьев и матери Спасителя. Даже Петра. Он проникает в них в виде злой мысли, произносит лживое слово, которым пытается сбить с пути истинного… — Фаддей повернулся к Иуде и посмотрел на него так, словно впервые его увидел. — Почему разные приказы? Приказ один: «Отойди с дороги и встань позади Меня. Потому что твое дело — следовать за Мной по пути, который Я избрал, а не пытаться вести Меня по дороге, которой ты хочешь, чтобы Я шел…» Неужели не ясно?

— «Встань позади Меня и делай то, что Я говорю», — повторил Иуда и растерянно улыбнулся.

Фаддей кивнул.

— «Возьми меч и иди на бой», — то ли процитировал, то ли спросил Иуда.

— Да, если не хочешь служить Злому Духу и быть врагом Спасителя, — ответил Фаддей.

— А что это за меч? Как им пользоваться?

— Прежде всего, это меч Веры. Ты не знаешь, как выглядит Вера и как ею пользоваться?

Иуда виновато посмотрел на Фаддея и спросил нежно и тихо:

— А ты знаешь?

Фаддей ответил незамедлительно и твердо:

— Я знаю, что скоро начнется Великая Битва, в которой Спаситель на нас особенно рассчитывает. Мы жизни свои за Него должны положить…

— И когда эта Великая Битва начнется?

— Она уже началась, — сказал Фаддей. — Войско уже выступило в поход. Помнишь, когда несколько дней назад мы покидали Ефраим, Спаситель шел впереди, а мы — сзади. Даже Петр не смел к Нему приблизиться. Такое в Нем было величие и такая решимость! И на повороте дороги Спаситель остановился и обернулся. Ты помнишь Его взгляд? В этом взгляде всё было: блеск щитов, сверкание мечей, зарево грядущих пожарищ, шум битвы, победные крики, стоны раненых… И страшно стало. Даже Андрей, который ничего не боится, замер и ужаснулся… Неужто не заметил?

— Заметил, но другое, — сказал Иуда. — Мне показалось, что в то утро Иисус был как-то особенно одинок, и это его одиночество нас словно отталкивало. Даже Иоанн не решился к Нему подойти. А он всегда бывает рядом с Иисусом, когда тому плохо… Мне показалось, что Он шел, как идут на казнь. А когда обернулся, во взгляде его я увидел тоску и печаль… Нет, страха я не ощутил. Мне стало вдруг больно и стыдно, что, вот, мы отстали от Него и Он идет впереди одинокий и всеми покинутый.

— Истинное величие всегда одиноко, — сказал Фаддей. — Перед решающей битвой великий полководец выглядит торжественно и недоступно, а люди думают про него, что он одинок и печален.

— А потом, — сказал Иуда, — потом Иисус отозвал нас в сторону, чтобы женщины и другие ученики не слышали, и сообщил нам — уже не в первый раз, — что Он будет предан первосвященникам и книжникам, что Его осудят на смерть, что язычники распнут Его, но в третий день Он воскреснет… Ты это называешь Великой Битвой, Фаддей?

— Я таких слов не слышал, — ответил маленький бородатый апостол. — Я вообще не помню, чтобы Спаситель отзывал нас в сторону. Войско на походе не останавливается, и всякие рассуждения только мешают решительному движению… Мы остановились только на ночлег, неподалеку от Иерихона. И тогда у нас действительно возник разговор. Иаков и Иоанн подошли к Спасителю и попросили его, чтобы Он разрешил им командовать правым и левым флангами.

— Ты так понял их просьбу? — спросил Иуда.

— А как ее иначе можно понять? — ответил Фаддей. — Я, правда, не уверен, что в Великой Битве вообще будут какие-то фланги. Но желание любимых учеников быть по правую и по левую руку от Полководца… Не вижу в этом ничего предосудительного. И зря Петр разозлился, а Зилот выскочил вперед, как будто кто-то хотел ударить Петра или уже ударил. Просьба вполне естественная. И думаю, что не сами Иаков и Иоанн до нее додумались — их надоумила Саломия, их мать. Ведь она приходится двоюродной сестрой Марии, и, стало быть, Иаков и Иоанн — троюродные братья Спасителя.

— Фланги тут ни при чем, — вдруг подал голос Филипп. — Они хотели сесть по правую и левую руку от Учителя на пире, который многие называют мессианским.

— Правильно, — сказал Фаддей. — Так многие подумали. И рассердились, полагая, что братья Зеведеевы домогаются каких-то особых для себя почестей. Но речь, повторяю, шла не о пире, а о том, чтобы в гуще сражений быть ближе всего к Спасителю и, стадо быть, больше остальных подвергаться опасности и рисковать жизнью. Но Спаситель сказал им, что Господь Мудрости сам решит, кому доверить командование правым и левым флангами…

— И этого Он не говорил, — сердито прервал его Филипп. — Учитель сказал им, что они не знают, о чем просят. Что они понятия не имеют о той чаше, которую Он должен будет испить, и о том крещении, которым Он будет креститься.

— Совершенно верно, — опять поддержал его Фаддей. — В битве, которая нам предстоит, Иаков и Иоанн едва ли будут на первых местах. Конечно, Бог всех расставит. Но лично я ближе всех к Спасителю вижу Петра и Андрея…

— А себя ты где видишь? — вдруг ехидно спросил Филипп.

И совершенно серьезно Фаддей ему ответил:

— В разведке. Потому что, как мне кажется, я лучше всех остальных учеников чувствую, слышу и вижу бесов и демонов.

Филипп усмехнулся и затряс головой. А Фаддей вдохновенно продолжал:

— До этого я их только чувствовал. Но седьмого нисана, когда рано утром мы подходили к Иерихону, я стал их слышать… Сперва я услышал их запах. Возле Иерихона всегда прекрасно пахнет, так как вокруг растет много бальзамовых деревьев и других благоуханных растений. И вот, среди этих благоуханий я вдруг почувствовал вонь — как бы сгустками или отдельными облачками, словно, проходя по саду, вдруг попадаешь в отхожее место — из аромата в зловоние, а потом снова в аромат. И там, где пахло смертью и разложением, я слышал либо шуршание в траве, либо жужжание в воздухе, либо крадущиеся шаги и треск сухих сучьев, как будто какое-то животное пряталось, а я его не видел. И какое-то тихое рычание, или боязливое скуление, или тоскливый вой… Я сразу догадался, что Злой Дух выслал своих дозорных, чтобы следить за нашим движением… А когда слепцы стали кричать: «Помилуй нас, Господи, сын Давидов!», в толпе сперва зашипели: «Перестаньте нарушать порядок!», потом закаркали: «Не приближайтесь к Назарею, Он — мятежник и объявлен в розыск!», затем завыли: «Если Он прикоснется к вам — смертью умрете!..»

— Опять сочиняет! — вздохнул Филипп. — Слепцов пытались успокоить Петр и Зилот, которые шли впереди и оберегали Учителя.

— Я их слышал в Иерихоне! А в Вифании стал наконец видеть! — радостно воскликнул Фаддей. — Когда взошли мы на гору Елеонскую и Мария Клеопова помазала Спасителя на битву! Сбывается древнее пророчество…

— Ты полагаешь, она Иисуса на битву помазала? — спросил Иуда, пристально глядя на Фаддея.

— «Дева помажет. Сверкающий Славой, окутанный Силой, Правдой исполненный, выступит в битву с Ложью-злодейкой, Астват-Эрэта», — торжественно процитировал Фаддей и пояснил: — Есть такое древнее пророчество.

— Зороастрийское, разумеется? — усмехнулся Филипп.

— Некоторые женщины и священные собаки способны видеть и чувствовать то, что нам, мужчинам, не дано, даже если мы тысячи книг прочли, — отвечал Фаддей, не обращая внимания на его реплику. — И чутки они не только к приближению смерти, но и к наступлению битвы… И вот, когда Мария приступила к помазанию, я видел, что рядом со Спасителем встали два ангела: один — по правую руку, другой — по левую. С этой минуты я тоже стал не только слышать, но и видеть. Ангелов — редко. Бесов и демонов — почти каждую минуту.

— Сейчас тоже видишь? — спросил Филипп.

— Вижу. Вон там, за деревом, — ответил Фаддей, сурово глядя в темноту пальмовой рощи.

— За деревом?! За каким? — наигранно удивился Филипп и, приставив руку ко лбу, стал демонстративно разглядывать близрастущие деревья. Но когда из-за пальмы вдруг вышел какой-то незнакомый человек в заброшенном на голову капюшоне и быстрым шагом пошел в сторону Виффагии, Филипп сразу же перестал гримасничать и даже вздрогнул от испуга.

Фаддей же не обратил на этого человека ни малейшего внимания.

Иуда, к которому стала возвращаться его церемонность, покачал головой — изысканно, почти царственно, а потом задумчиво произнес:

— Марию трудно назвать девой. Ведь она жена Клеопы.

— «Дева» не всегда значит «девственница». Женщину с благими мыслями, творящую добрые дела, тоже можно назвать девой за ее чистоту и праведность, — ответил Фаддей.

— И насколько я слышал и помню, — продолжал Иуда, — Иисус не говорил: «Она приготовила Меня для битвы…»

— А для чего же еще?! И с какой стати утром девятого нисана Спаситель въехал в Город на осле, а не на коне, как, я знаю, уговаривал Его Петр?

— Действительно, с какой стати? — осторожно спросил Иуда.

— Я всё теперь выяснил! — возбужденно ответил Фаддей. — Осел этот, а вернее, осленок, родился ровно год назад, то есть на прошлую Пасху, от ослицы, которую привели из Таррихеи. А Таррихея, как ты знаешь находится в Галилее, на берегу Геннисаретского озера в том месте, где из него вытекает Иордан.

— Ну и что?! — вскричал Филипп.

— На что это указывает? — тихо спросил Иуда.

— Тот осленок, на которого сел Спаситель, был не простым ослом. Потому что родился он в Иерусалиме, а зачат был в Таррихее, у Геннисаретского озера. Его мать привели и отдали Клеопе, чтобы они оба ждали назначенного часа. Догадываюсь, что он потомок того священного первоосла, которого Каин заклал на первом жертвеннике. Рассказывают…

При этих словах Фаддея Филипп издал звук, похожий на сдавленный стон. А Фаддей поспешно резюмировал:

— Он выбрал осленка и сел на него, чтобы подчеркнуть, что приносит себя в жертву, Сам предает себя!

— И свет был такой, каким его описывает Филипп! — вдруг почти закричал Фаддей. — И красота повсюду! И радость с любовью сверкали на лицах людей! Но… — тут Фаддей поднял вверх указательный палец, — то была лишь половина картины, которую все видели. А я видел невидимую для других половину.

— И что ты видел? — одновременно спросили Иуда и Филипп, один — ласково, другой — раздраженно.

— Я видел, как они высыпали, — тихо ответил Фаддей, но глаза его теперь яростно сверкали. — Когда мы тольконачали спускаться с горы, я увидел, как над Темничными воротами сгустился мрак: словно дым поднялсяот земли и с двух сторон окутал ворота, а жерло их покраснело и раскалилось, как печь огненная. Мы шли к Овечьим воротам, а от Темничных ворот вдоль городской стены нам наперерез неслись и спешили какие-то тени, которые у Золотых ворот растворялись и исчезали, чтобы затем вновь соткаться из воздуха у нас на пути. Ипервые два фарисея соткались на мосту через Кедрон. у них были такие радостные лица, что Филипп толкнул меня локтем и сказал: «Смотри, Фаддей, даже фарисеи радуются красоте и свету…» Ты помнишь, Филипп?

— Ну, помню, как будто, — недоверчиво произнес Филипп.

— Да, они радовались. И один из них, я слышал, сказал: «Наконец-то Он пришел».

— Я тоже слышал эту фразу, — подтвердил Филипп.

— «Наконец-то Он пришел», — радостно сказал первый фарисей, а второй еще радостнее добавил: «И живым Он отсюда не уйдет».

— Этого я не слышал, — сказал Филипп и обиженно надул губы.

— Ты и не мог слышать, потому что встречавшие нас у моста как раз в этот момент оглушительно запели Осанну, — пояснил Фаддей. — И пока от моста мы шли до ворот, пение не смолкало. Но когда люди переводили дыхание, я слышал, как вокруг нас — в основном справа и слева, так как спереди и сзади шло светлое воинство, — жужжали и стрекотали злобные голоса… А у ворот нас встречали двое. Один был весь облеплен мухами, а на лице другого сидел жирный скорпион с поднятым хвостом. И первый бес подошел ко мне и, корчась от злобы, прошипел: «Прекратите! Немедленно прекратите!» А второй демон зашел сзади и прорычал: «Запрети им петь! Запрети! Вели им замолкнуть!» И тут я поднял голову и на крыше ворот увидел громадную жабу размерами с рысь или волка, которая открывала рот, и из пасти ее вылетали отвратительные пятнистые мухи с торчащими вперед коленями и поднятым кверху задом. И птиц она выплевывала из себя, но они камнем падали на землю, потом) что не умели летать, и бегали по земле, пытаясь ущипнуть меня за пальцы ног, либо превращались в змей и уползали в траву, либо в мышей… А когда мы прошли сквозь ворота и стали подниматься к Храму, нам навстречу попались два римлянина на черных облезлых конях…

— Понимаешь, что это значит?! — воскликнул Фаддей, непонятно к кому обращаясь — Филиппу или Иуде.

Но ни один из них не успел откликнуться, так как Фаддей тут же сам подвел итог и дал объяснение:

— Два войска лицом к лицу сошлись для Последней Битвы!

Фаддей вдруг умолк, и блеск в его глазах стал постепенно угасать.

— А что будет дальше? — выждав некоторое время, с интересом спросил Иуда.

Фаддей ответил ему неожиданно бодро и весело:

— Дальше я пойду в Город. Ингал не ляжет без меня спать. И Биннуй с Хамоном, наверное, уже давно ждут меня на дороге и сердятся… Спокойной ночи. Побегу. Побегу.

И быстро зашагал в сторону Виффагии.

Филипп с Иудой проводили его взглядом.

— Поразительный человек! — воскликнул Филипп, так яростно вращая глазами, что казалось, они у него вот-вот выпрыгнут из глазниц. — Когда мы только познакомились, он двух слов не мог связать, слушал меня, раскрыв рот, просил дать ему уроки красноречия!.. А ныне обучился, подлец, на мою голову: любого оратора за пояс заткнет, любому греку-философу голову заморочит!

— Он говорит: битва, слава, победа, — как-то растерянно и невпопад отвечал ему Иуда. — А я другие слова слышал от Иисуса, о которых Фаддей или забыл, или, может быть, не слышал их. Например, Иисус уже несколько дней говорит о какой-то горькой чаше, которую Ему скоро придется испить. Когда мы выходили из Ефраима, Иисус сказал, что первосвященники и книжники будут судить сына человеческого, осудят его на смерть, отдадут на поругание и распятие язычникам… Но как можно судить и распять Мессию, который сам пришел на суд и на казнь врагов своих? Как можно предать и умертвить Иисуса, которого мы почитаем за Сына Бога Живого? И как можно называть позорную казнь Битвой, Победой и Славой?.. Я хотел внимательно расспросить его. Но он в самый ответственный момент убежал.

— Сколько я с ним говорил! — воскликнул Филипп. — Сколько пытался объяснить ему! Нет, всё перевернет вверх дном! Напихает разной парфянской чертовщины! Мух и всякой гадости насует!.. Господи, прости это го человека!

Тут оба, Филипп и Иуда, встретились взглядами и только теперь сообразили, что каждый думает и говорит о своем. И первым ответил Филипп:

— Не переживай, Иуда. В любой момент можешь к нему подойти, и он тебе в стихотворных подробностях опишет Последнюю Битву и все ее зороастрийские стадии.

А Иуда сказал:

— Мне всегда казалось, что ты недолюбливаешь Фаддея. Но сейчас я понял, что ты от него в восторге.

— Да, я люблю это чудище! — радостно воскликнул Филипп. — И прежде всего конечно же жалею!.. Ты знаешь, почему он так ждет этой Последней Битвы?

— Не знаю.

— Потому что в самом ее конце, когда все праведники воскреснут, он надеется встретиться со своим сыном. Он мне однажды признался: «Я прижму его к себе. Буду гладить его волосы. Целовать его глаза. Нюхать шею, где так блаженно пахнут младенцы. Я буду плакать от счастья и просить у него прощения… Нет, не буду просить. Ведь зло окончательно исчезнет, и память о нем сотрется. А посреди рая, в светлом блаженстве, о чем можно просить, когда все твои желания, самые заветные, исполняются. И вот, ненаглядный младенец вернулся ко мне радостным и прекрасным отроком… Но, думаю, буду просить и плакать, потому что в его прощении — высшее счастье. И когда простит и когда обниму его — зачем мне тогда рай?..» Так он сказал. И я эти слова до конца своих дней не забуду…

— Бедный человек, — тихо сказал Иуда, глядя вдоль темной дороги в сторону Виффагии. — Страшно подумать: в припадке бешенства убить собственного ребенка.

— Ужас! Нет ничего ужаснее на свете! — в ярости воскликнул Филипп, повернулся и пошел в сторону Вифании, вздрагивая плечами, взмахивая кулаком и скидывая им с лица крупные и яркие слезы.

Иуда печально вздохнул, медленно повернулся и пошел следом за Филиппом.


Первый час третьей стражи | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Третий час третьей стражи