home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Шестой час вечера

Словно приколоченный к фиолетовой тверди неба, над Храмом сверкал огромный и круглый щит луны. Казалось, его сделали из того дешевого и слишком желтого золота, которое в изобилии привозят из Аравии. Эта маревая желтизна струилась над крышами Храма, не касаясь их и не проливаясь на террасы. Она лишь слегка просачивалась сверху в портики Хасмонейского дворца, обтекала колонны и статуи ипподрома и всей своей мощью обрушивалась на площадь перед дворцом Ирода Великого. Будто для того этот лунный щит водрузили и зажгли, чтобы он освещал каждый камень на площади, упирался в зубчатую стену, заставляя ее, и без того громоздкую, еще сильнее расползаться вширь и ввысь.

Слева и справа в стене были ворота, а в центре — пассивная кованая дверь, к которой вела широкая казенная лестница.

Как только Пилат пошел к лестнице, центурион и двое всадников соскочили с лошадей, гулко ударив сапогами о гладкую булыжную мостовую, и поспешили за префектом.

Стоило Пилату ступить на лестницу, как открылись левые ворота, оттуда выскочили солдаты и побежали к всадникам.

Легко и молодецки подпрыгивая на каждой ступени, префект взбежал по лестнице. И не успела его нога коснуться последней, двенадцатой, ступени, как дверь в стене открылась и пропустила внутрь его и трех охранников.

На иудеев, оставшихся стоять на площади, никто не оглянулся.

Пятеро кавалеристов тоже спешились, отдали своих лошадей выбежавшим из левых ворот солдатам, а сами направились к лестнице и встали так: двое — по краям нижней ступени, один — в центре шестой ступени и еще двое — на верхней площадке возле двери, причем один из верхних потянул за кольцо и затворил дверь.

По ту сторону двери луны не было, так как ее заслоняла дворцовая стена. На двух треножниках в чашах горел огонь. И в свете этого огня лицо Пилата сразу же изменилось: голубые глаза стали будто черными, на лбу появились морщины, и от этих морщин скривилось и словно постарело все лицо. Давешний молодой человек, почти юноша, превратился в зрелого мужа, усталого и властного. Юноши, когда устают, никогда властными не выглядят, а этому властность придавала именно усталость.

Заслонившись рукой от светильников, Пилат сделал несколько шагов в сторону мраморной лестницы. Сапоги его захрустели по гравиевой дорожке. Откуда-то сбоку тут же раздался ответный хруст, и из темноты выступила высокая сутуловатая фигура в сандалиях и греческом гиматии без капюшона. По виду человек был похож на садовника. Но, судя по тому, как замерли и вытянулись возле двери при его появлении центурион и двое охранников, это вряд ли был садовник.

— Привет, — устало улыбнулся ему Пилат. Пришедший не ответил префекту, а вместо этого обнял его за плечи и даже прижал к себе.

Когда объятия закончились, Пилат обернулся к охранникам и едва кивнул головой куда-то налево. Те мгновенно растворились в темноте за левым светильником. А Пилат с встречавшим его медленно направились в сторону мраморной лестницы, ведущей на террасы дворцового сада.

— Благополучно добрался? — на чистейшей и немного старомодной латыни спросил человек в греческом плаще.

— Спасибо, Максим. Если есть что-то приятное в моих приездах в Иерусалим, так это дорога. Знаешь почему?

— Потому что, когда сидишь в седле, не надо писать отчеты.

— Ты мысли мои читаешь?! — с деланным удивлением спросил Пилат.

— Нет, я просто давно тебя знаю.

— И тебе, Максим, всё обо мне известно?

— Слава Аполлону, не всё. Всё знать о своем начальнике, во-первых, опасно. А во-вторых… — Максим замолчал.

— А во-вторых? — напомнил Пилат и остановился.

— Во-вторых, всё знать о таком человеке, как ты, просто невозможно, — ответил Максим и тоже остановился.

Они уже достаточно отошли от светильников, но еще не добрались до залитого луной пространства сада, и потому лица их были не видны. Пилат повернулся к своему собеседнику, а Максим скорее даже немного отвернулся от него в сторону.

— Грамотно рассуждаешь, — насмешливо произнес Пилат.

— На моей должности иначе нельзя. Если станешь неграмотно рассуждать… — Максим опять не закончил.

— Что будет?

— Ты возьмешь себе другого начальника службы безопасности. — Теперь и в голосе Максима прозвучала ироническая нотка.

— Другого начальника службы безопасности? Ну, это уже неграмотное рассуждение. Потому что ты незаменим, Корнелий Максим. На своей должности ты совершенно незаменим и прекрасно об этом знаешь.

— Все люди заменимы. Незаменим только император Тиберий, да пошлют ему боги долгую жизнь и всеобщий мир на земле.

Пилат сперва оглянулся по сторонам, а затем спросил с некоторым раздражением:

— Насчет Тиберия я не понял?

— Что ты не понял, Луций? — спокойно спросил Максим, называя префекта по его первому, личному имени.

— Я что, в ответ на твое славословие тоже должен теперь…

— Ты должен прежде всего отдохнуть с дороги, — поспешно возразил Максим и добавил: — Ты, похоже, всё-таки устал и утратил обычное для тебя чувство юмора.

Пилат засмеялся и продолжил путь к лестнице. Максим пошел за ним. Походка у него была странной: он, словно театральный мим, сильно выворачивал ступни и шел вразвалку, дольше чем нужно задерживая вес на одной ноге, так что сутулые плечи и всё тело покачивались из стороны в сторону.

— Кстати, о чувстве юмора, — сказал Пилат. — Это твои люди поймали Варавву?

— Откуда знаешь? Каиафа меня опередил?

— Максим, ты ведь не иудей. Не надо отвечать мне вопросом на вопрос.

— Иисуса Варавву вообще-то арестовали храмовые стражники.

— Эти шелудивые бездельники блохи на себе поймать не могут… Я тебя спрашиваю: твои люди схватили Варавву?

— Мои, Пилат, если так тебе будет спокойнее.

— Я так и понял… А как тебе удалось? Его ведь все считали неуловимым.

— Неуловимыми бывают те, которых никто не ловит… Я решил его задержать. Разработал план. Дал соответствующие указания службе, и она провела операцию. Стоит ли говорить о такой чепухе… Ты лучше расскажи о последних новостях из Рима.

— О Риме потом. На чем ты взял Варавву?

— На женщине.

— Так примитивно?

— Я же говорю: всё примитивно, и не стоит рассказывать. Три старых, как мир, принципа. И первый принцип — женщина.

— Действительно примитивно, — уже огорченно повторил Пилат. А Максим равнодушно прибавил:

— Но не та женщина, которую любишь, а та, которую ненавидишь.

Казалось, Максим ждал дальнейших расспросов. Но Пилат молчал.

Они дошли до лестницы и стали подниматься по ее широким мраморным ступеням между живыми стенами из розовых кустов на нижнюю террасу сада к ротонде с фонтаном, постепенно выходя из тени дворцовой стены и вступая в царство лунного света.

— Здесь даже розы не пахнут, — сказал Пилат. — Ты знаешь, как я люблю их запах. Он защищает меня от иудейского зловония…

— Они с утра готовились к твоей встрече, — сказал Максим. — Сперва прискакал гонец из Иоппии, затем — из Лидды, потом два гонца — из Эммауса. Они следили за каждым твоим шагом, чтобы не пропустить момента.

— Я видел всех их лазутчиков. Они ничего не умеют делать незаметно. Я даже хотел приказать Лонгину схватить одного из них: ну, дескать, подозрительная личность и в целях безопасности… Но потом передумал.

— Как всегда, правильно и логично поступил. Зачем без нужды тревожить их муравейник?

— Я логики их как раз не понимаю. Я не хочу, чтобы меня встречали, — они меня встречают. Я протягиваю этому Каиафе руку — он от меня отшатывается, как от прокаженного. Ты бы видел его лицо, Максим, когда мы поднимались на площадь и я обнял его за талию!

— За талию? Первосвященника? Накануне светлого праздника Пасхи? — невозмутимо не столько спрашивал, сколько констатировал начальник службы безопасности. — Не переживай. У Каиафы на каждый день заготовлено одно, а то и несколько одеяний на тот случай, если ты решишь обнять его за талию… Не сомневаюсь, что он уже снял оскверненное тобой одеяние и отдал чистильщикам, которых у него целый штат… И рукопожатие твое он скоро смоет. Думаю, трех вод ему хватит…

— А мне как от них отмыться? — грустно вздохнул Пилат. — От них, кстати, всегда плохо пахнет. То ли они, несмотря на свои очищения, плохо моются, то ли кожа у них вонючая… Помню, однажды мне привели одну еврейку. Внешне она была хоть куда. И на ложе… Клянусь Венерой, я редко когда встречал такое постельное мастерство!.. Но от запаха ее я долго не мог отделаться, хотя встреча наша происходила в бане: мы парились в калдарии, затем плавали в фригидарии, несколько раз заходили в тепидарий… В Кесарии было дело… И ванны я велел надушить. И ложе опрыскали. Но три дня после нее у меня болела голова. Спасали меня только розовые лепестки. По совету одного моего знакомого я повесил на шею мешочек с лепестками… Это было еще до того, как я женился на Клавдии и привез ее в Иудею. Не смотри на меня укоризненно, — прибавил Пилат, хотя именно в этот момент Максим повернулся к нему затылком и стал смотреть в сторону казарм.

— Ванну тебе приготовили. Такую, как ты любишь. Я проследил, — ответил начальник службы безопасности.

— С лепестками? — капризно спросил Пилат и вдруг улыбнулся обаятельной своей улыбкой с ямочками.

Они уже были в лунном сиянии на нижней террасе возле ротонды с поющим фонтаном, и лица их были теперь прекрасно видны, особенно когда они поворачивались друг к другу.

— Ты ночевал в Иоппии? А почему не в Лидде? — спросил Корнелий Афраний Максим, отворачиваясь от казарм и обращая лицо к Луцию Понтию Пилату.

На вид Максиму было лет сорок пять, и был он похож на грека, точнее, на Аристотеля. Но не на того Аристотеля, который с бородой, а на Аристотеля без бороды, с большими, чуть оттопыренными ушами, со стрижкой под горшок, с широким носом, длинным ртом с постоянно поджатыми губами; с морщинами на лбу, которые сходились к переносице, вернее, от переносицы выскакивали на лоб и разбегались к ушам и под челку. Но руки у него были тонкие, а пальцы длинные с удивительной красоты ногтями, похожими на продолговатые виноградины — того сорта, который растет только на Родосе и только в Линде.

Эти пальцы он сейчас поднес к своему лицу и оглаживал подбородок, точно там была борода, хотя никакой бороды не было, а лицо было чисто выбрито.

— А ты где ночевал, Максим? — продолжая улыбаться, спросил Пилат.

— Я ночевал здесь, во дворце, — отвечал Максим.

Волосы у него были пепельного цвета, а глаза — неопределенного цвета и большие. Глаз он никогда не щурил, никакого лукавства во взгляде не было, зато была грусть и какая-то давно накопившаяся усталость — не столько от жизни, сколько от самого себя и собственных мыслей. И этими большими, грустными и усталыми глазами он теперь медленно разглядывал Пилата, как живописец, который готовится написать портрет и хочет подсмотреть и запечатлеть в памяти каждую черточку, каждое выражение.

— Во флигеле Агриппы? — спросил Пилат.

— Нет, во флигеле Августа.

— Но я ведь просил ночевать в моем флигеле?

— Твой флигель готовили к твоему приезду.

— Ночью готовили?

— До позднего вечера. А я захотел лечь спать пораньше.

— Ну, а я, вместо того чтобы ночевать в Лидде, решил переночевать в Иоппии, — ласково сказал Пилат и перестал улыбаться.

Пилат зашел в ротонду, подставил правую руку под струю фонтана сперва пальцами вниз, затем ладонью. Потом то же самое Проделал с левой рукой. Потом стал тереть ладонью о ладонь.

— Не совсем так это делается, — заметил Максим. — Сперва держишь кисть пальцами вверх, а потом вниз. И ладони очищаются не друг о дружку, а каждую ладонь сжатым кулаком противоположной руки. Вот так. — Максим показал, как это делают иудеи.

— Ты все их ритуалы знаешь? — усмехнулся Пилат.

— Службе многое приходится подмечать и запоминать. Ведь никогда не знаешь, что может пригодиться в следующую минуту.

— Три принципа, говоришь? — вдруг сказал Пилат. — Первый, как я понял, женщина. Та, которую ненавидишь… Ты пообещал ему Иродиаду?

Начальник службы безопасности перестал разглядывать Пилата и стал смотреть на струйку фонтана.

— Иродиаду, — сам себе подтвердил Пилат. — И как ты ее Варавве посулил?

Максим заговорил скучным голосом, как школьник, который не в первый раз отвечает давно заученный и надоевший урок:

— Варавве попалась служанка Иродиады, некая Агриппина, очень доверенное ее лицо, которая руководит утренним и вечерним туалетом царицы.

— Попалась? Она что, без охраны была?

— В тот раз она была без охраны, так как выполняла весьма тайное поручение своей госпожи.

— Настоящая Агриппина? Не поддельная?

— Варавве челядь Антипы известна не хуже, чем службе. Агриппину он знает в лицо… Разумеется, настоящая Агриппина ему попалась случайно.

— И пообещала за свое освобождение голову госпожи?

— Не совсем так. Девушка от ужаса и слова не могла вымолвить. Но при ней нашли письмо, в котором Иродиада назначала свидание своему возлюбленному, некоему Филолаю из свиты Ирода Антипы. Тот в данный момент находился в Иерихоне, и этим письмом царица вызывала его…

— У Иродиады действительно есть любовник? — перебил Пилат.

— У каждой женщины может появиться тайный возлюбленный. Это логично, потому что заложено в природе вещей… Наши жены, разумеется, составляют исключение.

— Тогда Варавва стал охотиться за Филолаем?

— Ты правильно понял второй принцип: если не знаешь, где логово зверя, сделай из зверя охотника и вымани наружу. Выследить Варавву в пещерах никому не удавалось. Служба могла бы вычислить, но зачем столько усилий! Проще и логичнее, чтобы он сам стал охотиться за моими людьми. Он сам их хватал и тащил к себе в пещеры. И скоро у него накопилось четверо отборных мужчин. Как говорят в службе, произошло внедрение под видом пленных… Ты же знаешь, что Варавва никого не убивает: он грабит свои жертвы, некоторых сечет плетьми, мстя за Иоанна Крестителя, а потом отпускает на свободу. Но этих четверых он вынужден был в нарушение обычая задержать у себя, так как, выпустив их на свободу, он не смог бы провести операцию по захвату Иродиады… Одним словом, зверь стал охотником и забыл о безопасности своего убежища.

— И эти четверо действительно были из окружения Ирода Антипы?

— Двое — из ближайшего его окружения и наши давние агенты, а другие — сотрудники службы, часто мелькавшие в Махероне, дворце Ирода, и в его выездах.

К тому же Антипа часто меняет охрану, что существенно облегчает для нас внедрение.

— Ну, ясно, — сказал Пилат и вышел из мраморной беседки.

Меж розовых кустов они продолжили подъем по лестнице от нижней террасы к верхней.

— И дорого тебе обошлась операция с Вараввой? — спросил Пилат.

— Почти бесплатно, — ответил Максим, глядя себе под ноги. — Своих тайных агентов служба так и так оплачивает. Немного денег понадобилось на дополнительные расходы. Но они были взяты из суммы, предназначенной для борьбы с государственными преступниками. Мы ее давно не использовали…

Максим посмотрел в сторону и спросил:

— Тебе представить подробную смету по этому делу? Вместо ответа Пилат спросил:

— А как идут наши с тобой монетки?

— Прекрасно идут, — ответил Максим и снова стал смотреть себе по ноги. — Ты правильно рассчитал. Торговцы в Иерусалиме берут их так же охотно, как и по всей Иудее. Они очень удобны для мелкой сдачи. Среди бедняков твои бронзовые монеты уже получили широкое хождение.

— Наши монеты, — подчеркнул Пилат. — Мы их вместе с тобой сочинили.

— Идея была твоя, — возразил Максим. — Я лишь предложил выпустить монеты мелким достоинством, чтобы они быстро распространились среди простого народа.

— А синедрион? — спросил Пилат. — Никто из фарисеев не задавал вопросов? Ты ведь уже неделю здесь находишься.

— Десять дней… Лично мне никто вопросов не задавал. Но служба докладывает следующее: фарисеи сразу же обратили внимание, что, в отличие от монет Валерия Грата с их безобидной зеленью — лилиями, ветками, срезанной лозой, — на новых полукадранах Понтия Пилата появились некие подозрительные предметы…

— Это они назвали их «подозрительными»?

— Да, именно такое слово несколько раз было озвучено в донесениях. Фарисеи лишь заподозрили неладное, но пока ничего не могут нам предъявить, так как монетки маленькие и на них не так-то просто различить жезл авгура и священный сосуд для возлияний. Тем более что жезл похож на морского конька, а на обороте монет сохранены прежние, безвредные для них символы: ячменные колоски, венок с ягодками…

— А по поводу имени «Цезарь» тоже не было протестов? — спросил Пилат.

— А против чего им протестовать? — спросил Максим и опять стал смотреть в ту сторону, где поверх розовых кустов виднелось здание казармы.

— Против того, что на монетах Грата имя Цезаря было начертано в сокращении, а я велел начертать его полностью — Тиберий Цезарь — и святым именем окружить священный литуус.

— Жезл они, повторяю, пока не распознали. А имя великого цезаря римский префект может писать так как считает нужным. Тут нет никаких противоречий с достигнутыми договоренностями… Шипение, конечно, раздается. И в Храме они твою монету не принимают и никогда не примут. Но формальных поводов для протеста у них нет.

— Пока нет, — уточнил Пилат. — Думаю, что скоро какой-нибудь законник или умник из фарисеев распознает и литуус, и симпулум. И тогда они поднимут вонь. Но будет уже поздно. Весь этот фанатичный сброд, эта суеверная чернь, наглая, убогая и нищая, с их жалким богом, который за всю историю их существования приносит им одни несчастья, — все они будут держать в руках, прятать в кошельках и хранить в сундуках великие символы римской власти — жезл и сосуд, с помощью которых Божественный Юлий завоевал полмира, Божественный Август покорил оставшуюся Вселенную и спас ее, установив всеобщий мир и процветание для тех народов, которые способны оценить величие Рима, готовы встать на его Путь, следовать его Истине и прославлять эту Вечную Жизнь!

Лицо Пилата вдруг просияло, серые глаза наполнились лихорадочным блеском, злоба и торжество зазвучали в голосе.

Максим обернулся к нему и принялся с интересом рассматривать Пилата, лицо в особенности, и в первую очередь глаза и рот, рот и глаза.

Видно было, что начальник тайной службы хочет о чем-то спросить префекта Иудеи, но пока не решается. Ичувствовалось, что вопрос этот никак не связан с пламенной тирадой Пилата, а связан с чем-то другим.

Они поднялись на верхнюю террасу. Она еще ярче, чем нижняя, сияла под луной. С южной стороны ее окаймляли кипарисы, с северной — финиковые пальмы на толстых слоновьих ногах, которые в лунном свете казались еще толще и звероподобнее. К западу от верхней террасы была крытая колоннада, соединявшая два флигеля дворца: южный, названный в честь Августа, и северный — в честь его друга Марка Агриппы. Колоннада была утверждена на мраморных глыбах, образующих как бы балкон, к которому вела лестница из двенадцати ступеней. Вверху лестницу сторожили два мраморных льва. Внизу же стояли с правой стороны широкая каменная скамья, за которой росли магнолии, а с левой — белая статуя не то бога, не то человека, вокруг которой, как бы обнимая и защищая ее, росли гранатовые деревья. Чуть поодаль от статуи виднелся одинокий куст, так густо усыпанный розами, что, казалось, ветки его вот-вот должны сломаться под непомерной тяжестью цветов.

Взойдя на террасу и остановившись взглядом на пальмах, Пилат капризно скривил рот и громко сказал:

— Я ведь просил убрать эти чудища. Я велел вместо них посадить кипарисы, как с другой стороны террасы.

— Лично я этого распоряжения не слышал, — ответил Максим. — Мне известно, что твой садовник, Сократ, собирался произвести подобную замену, но Перикл, твой секретарь, этому воспротивился. Он утверждает, что ты в прошлый приезд действительно распорядился убрать пальмы, но потом сам же отменил свое решение, сказав, что пусть уродство и несоответствие деревьев символизируют уродство и несоответствие Иерусалима. Перикл даже показал мне табличку, на которой были записаны эти якобы твои слова. Ввиду сего было принято решение оставить всё как есть до тех пор, пока не удастся получить у тебя дополнительных разъяснений по этому вопросу.

Не глядя на Максима, Пилат наморщил лоб, хотел что-то возразить, но тут его взгляд наткнулся на куст, отягощенный розами. И тотчас морщины исчезли со лба, а на лице появилась обаятельная улыбка.

Пилат направился к розовому кусту, остановился перед ним и принялся нюхать цветы, бережно дотрагиваясь до них пальцами, касаясь их то носом, то губами, словно целуя.

— Ну, внедрил четверых плюс эту… Агриппину, — вдруг сказал Пилат. — Но у него ведь, как я слышал, была великолепная охрана. Преданнейшие ему люди. Такие же фанатики. И некоторые, говорят, из бывших учеников этого безумного пророка, которого называют Крестителем и которому по требованию Иродиады Ирод Антипа отрубил голову.

Вопрос не имел никакого отношения ни к монетам, ни к пальмам, ни тем более к розам, которые с видимым наслаждением нюхал префект.

Но Корнелий Максим ничуть не удивился этому скачку мысли своего начальника и с готовностью ответил на замечание:

— Тут в действие был приведен третий принцип, о котором ты, конечно, уже давно догадался.

— Твои молодцы нейтрализовали охрану?

— Совершенно верно. Ты очень правильное слово употребил. Службе, как и было запланировано, удалось посеять в Варавве подозрения в лояльности его верных охранников. Он их сам нейтрализовал и доверился нашим людям, потому что уже не мог устоять от соблазна захватить Иродиаду.

— Нельзя ли поподробнее, — не то попросил, не то приказал Пилат.

— Зачем обременять тебя деталями? Тем более на ночь глядя. Завтра утром, если прикажешь, я представлю тебе письменный отчет об операции, приложив подробную схему наших действий.

— Не надо никакого отчета, — сказал Пилат и резко отдернул лицо от розового куста, словно уколовшись о шип. — Расскажи сейчас и кратко, как ты умеешь.

— Ну, если в двух словах… — Максим отвернулся, но не в сторону казарм, которые теперь закрывали кипарисы, а в сторону финиковых пальм, росших с противоположной стороны. — Кратко, как ты просишь, дело можно представить следующим образом. Филолай, якобы любовник Иродиады, сразу же заявил о своей готовности сотрудничать с разбойниками: дескать, он боится, что Антипа его заподозрит и устранит, да и старая Иродиада ему, молодому человеку, давно уже наскучила. Ему не поверили. До тех пор пока не поймали его друга, Бафилла, который отправился на розыски пропавшего Филолая. Бафилл слово в слово подтвердил легенду Филолая и тоже согласился сотрудничать в обмен на собственную безопасность и безопасность своих родственников. Агриппина была с самого начала готова на всё. То есть трое людей, знающих, между прочим, все входы и выходы в Махерон, готовы были либо провести разбойников в крепость, либо выманить из нее Иродиаду в сопровождении немногих охранников, так как дело-то тайное и многих людей в свои блудливые шашни царица не посвящала.

— И Варавва клюнул на эту удочку?

— Нет, не клюнул. Но тут был пойман один из ближних охранников Антипы, некий Авталион, который заявил разбойникам, что умрет, но ничего не расскажет. Варавва пообещал выколоть ему глаза и отрезать язык. И тогда тот признался, что послан за исчезнувшей Агриппиной, что в четверг Ирод собирается уехать с сотней всадников на несколько дней из Махерона в Филадельфию. Стало быть, царица ожидает Филолая в крепости в пятницу.

— Не слишком ли гладко всё складывалось?

— Верное наблюдение. Для профессионала — да, слишком гладко и настораживает. Но план был рассчитан на Варавву. А он всё больше убеждался в том, что сам иудейский бог посылает ему в руки убийцу Крестителя. Охранники Вараввы тоже разделились во мнениях: одни считали, что это ловушка, а другие кричали, что ни в коем случае нельзя упускать случая… Тем более что утром в четверг Антипа в сопровождении сотни воинов действительно отъехал из Махерона в сторону Филадельфии. А под вечер в районе Кумрана разбойники захватили группу иродиан, которые окольными путями пробирались через пустыню в Геродиум. Их, как обычно, ограбили и почти голыми отпустили в пустыню, дав на всех один бурдюк с водой. Но их главного, похожего на охранника Антипы, доставили к Варавве. Этот человек по имени Антигон был четвертым агентом в операции. Увидев среди пленников Агриппину, Филолая и Авталиона, он стал обвинять их в измене, кинулся на одного из них, пытаясь задушить. А когда его скрутили и оттащили в сторону, в неистовстве стал проклинать изменников и разбойника Варавву. И как бы между прочим выкрикнул, что теперь у царя есть свои люди среди разбойников и потому скоро всех разбойников переловят и распнут на крестах. Тут один из охранников Вараввы выхватил нож, собираясь зарезать Антигона, но его вовремя обезоружили.

— И этот разбойник, как я понимаю, тоже работал на тебя? — спросил Пилат.

— Да, он, пожалуй, лучше остальных сработал. Но нашим агентом он не был. Просто логические рассуждения привели нас к тому, что кто-то из людей Вараввы обязательно должен возмутиться таким оскорблением в свой адрес.

— И Варавва стал подозревать свою собственную охрану?

— Да, так и произошло.

— И еще больше укрепился в желании схватить Иродиаду?

— Совершенно верно.

— И в пятницу решил отправиться в Махерон, взяв с собой небольшой отряд?

— Взял троих самых преданных. А также Агриппину, Филолая и Бафилла.

— А возле Махерона их поджидала засада?

— Засады их поджидали в трех различных местах. Ведь, захватывая наших людей, они волей-неволей обнаруживали свое местонахождение. Уже в среду мы знали, что они прячутся в пещерах недалеко от Вифавары, возле Мертвого моря, со стороны Махерона.

— А вы их не брали, чтобы не устраивать напрасного кровопролития?

— Точно так.

— И в первой же засаде, на которую они наткнулись…

— До засады они не добрались. Филолай и Бафилл сами обезоружили и убили троих разбойников, а Варавву скрутили.

— Варавва что, не связал им рук?

— Сотрудники службы и со связанными руками могут справиться с поставленной перед ними задачей. Но ты и здесь прав: руки у Филолая и Бафилла были свободными. Варавва посчитал, что они запятнали себя участием в прелюбодеянии царицы и побоятся гнева Антипы, если…

— А Варавве не пришло в голову, что он имеет дело не с продажными дуболомами Ирода Антипы, а с самой службой безопасности префекта Иудеи? — спросил Пилат.

Максим повернулся к Пилату и, по своему обыкновению, стал внимательно разглядывать лицо собеседника, в данном случае особое внимание сосредоточив на его волосах.

— У Вараввы сложилось впечатление, разумеется весьма ошибочное и превратное, что римляне не собираются его ловить, что они ему чуть ли не симпатизируют… Нет, службы он не опасался.

Пилат никак не отреагировал на это заявление. Он вышел из ротонды и направился к лестнице, ведущей на балкон. И на ходу равнодушно спросил:

— А те двое, которые остались у разбойников? Что с ними сделали, когда узнали, что Варавву схватили?

— Судьба их неизвестна, — ответил Максим. Пилат кивнул головой и вступил на лестницу.

— Но есть основания предполагать, что оба они живы. К тому же один из них предупреждал разбойников, что их предводителю готовится ловушка, — прибавил начальник службы безопасности, следуя за префектом Иудеи.

Пройдя между двух каменных львов, они вступили в колоннаду, которая соединяла два крыла, а точнее сказать, два дворца Ирода Великого — настолько разными были эти флигели.

Оба были из мрамора, но левый, Августов флигель представлял собой причудливое нагромождение крыш, которые всегда блестели — и сейчас под луной, и днем под солнцем. И даже когда было пасмурно или шел дождь, крыши эти лучились и сверкали, словно подсвеченные изнутри. Со времен префекта Колония в Августовом флигеле размещался собственно преторий, где в дневные часы находились сотрудники префекта и сам префект Иудеи проводил официальные встречи и приемы.

Правый, Агриппов корпус имел простую единую крышу, а над фронтоном и по бокам крыши торчали позолоченные статуи. Они сразу же обращали на себя внимание тем, что зачем-то простирали руки к небу и были возмутительно безглазыми. При любом освещении, особенно при луне, душа смотрящего на них с земли человека тотчас возмущалась их вопиющей к небесам слепотой. В этом флигеле находились личные покои префекта Иудеи, когда случалось ему приезжать в Иерусалим.

Два этих архитектурных чуда (или чудища — люди по-разному их называли) соединяла крытая колоннада, расчлененная на три портика. В глубокой нише среднего портика стояла белая мраморная статуя женщины со склоненной головой. Статуя была не только поразительно скорбной, но и абсолютно нагой. Одни говорили, что это мать Ирода Великого, другие — его любимая жена Мариаммна, потому что мать свою он вряд ли изобразил бы обнаженной.

В лунном свете колонны выглядели желтыми, при свете дня — розовыми, в сумерках — разноцветными. Таковы были свойства мрамора, который Ирод привез откуда-то издалека специально для колоннады. Капители же всех колонн были коринфскими.

Потолки в портиках поражали своей высотой. Ночью их невозможно было рассмотреть, но чувствовалось, что они выкрашены золотой краской.

Полы в колоннаде были выложены превосходной мозаикой, причем в каждом портике преобладал какой-то один камень. В рисунке левого, который был ближе других к официальному преторию, господствовал агат. В правом, который примыкал к покоям префекта, доминировала ляпис-лазурь. А в центральном портике, где стояла статуя, царило такое многообразие кладки, что даже рисунок невозможно было определить. В лунном свете казалось, что на полу начертаны таинственные письмена, которые постоянно меняются. Казалось, что именно лунный свет то наносит их, то стирает на гигантской доске, натертой каменным воском.

И в каждом портике был свой фонтан. И в каждом — разный. И каждый выводил свою особенную мелодию.

Один выпускал тонкую струйку, которая ломалась в воздухе и падала вниз многими мелкими капельками, ударяя о чашу, как мягкие молоточки бьют по струнам цимбала, извлекая из него похожие, но разные звуки. Другой фонтан образовывал над трубкой круглую и широкую водяную тарелку, которая, казалось, совсем не роняла капель, но звенела, как две скрипичные струны, если их одновременно захватить смычком. Третий фонтан…

До третьего фонтана Пилат с Максимом не дошли, остановившись в центральном портике с фонтаном-тарелкой и скорбной белой статуей в глубокой нише.

Пилат задрал голову и стал разглядывать потолочные своды.

Максим задумчиво смотрел на тарелку фонтана и вдруг сказал:

— Под потолком появилось новое гнездо.

— Чье? — быстро спросил Пилат.

— Какое-то странное.

— Ласточкино, наверное. У них уже тут два гнезда. И я категорически запретил их трогать.

— Нет, это гнездо не ласточки. По виду похоже на голубиное. Но кладки в нем нет. И голубей возле него не видели.

— И это гнездо не трогать. Раз кто-то соорудил его, значит, скоро объявится хозяин, — сказал Пилат и вдруг озабоченно посмотрел на Максима.

— Ясно, — сказал Максим, глядя на фонтан.

— Я, знаешь, о чем хотел тебя попросить, — начал Пилат. — Скоро приедет Клавдия…

— Мы ждем госпожу двенадцатого нисана. Сроки не изменились? — быстро спросил Максим.

— Сегодня десятое? Ну да, стало быть, двенадцатое послезавтра… Ее приездом занимаются, во-первых, ее собственные люди. Во-вторых, я подключил к делу Перикла и Лонгина. И всё же, Максим, мне бы хотелось… Ты ведь знаешь, она ни разу не была в Иерусалиме. Но давно сюда просилась. Ей хотелось побывать на одном из больших праздников. Я ей почти два года отказывал, но в этом году обещал… Короче, она приезжает. — Пилат растерянно замолчал.

А Максим отвернулся от фонтана и укоризненно посмотрел прямо в глаза префекту:

— Приезд уважаемой Клавдии у меня давно на контроле. Служба будет самым внимательным образом следить за передвижением твоей жены, за ее безопасностью, за тем, чтобы в Городе ей было удобно и спокойно. Неужели ты думаешь…

— Я ничего не думаю! — нервно перебил его Пилат. — Я просто хотел тебя попросить… Понимаешь, она очень интересуется Иудеей. Она серьезно изучает ее обычаи, религию. Ты знаешь, она из тех добродетельных женщин, которых сейчас мало осталось в Риме. Она набожна и ко всем богам относится с уважением… Тут нет ничего предосудительного! Она соблюдает приоритеты, и разумеется, гении цезарей и главные отечественные боги стоят у нее на первом месте. Она свято блюдет их культы, празднует всё, что положено праздновать… Тут у меня к ней нет никаких претензий. И если ее вдруг заинтересовал иудейский бог…

Пилат опять замолчал, а взгляд Максима сместился с глаз префекта на его левое ухо, которое он принялся изучать и оценивать.

Пилат отвернулся к нагой статуе в нише и почти сердито спросил:

— Что ты так на меня смотришь?

— Я не могу понять, зачем ты мне рассказываешь о своей жене. Как будто я не знаю эту во всех отношениях замечательную женщину, — после некоторого молчания ответил начальник службы безопасности. — Я также не могу пока понять и твоей просьбы.

— Я прошу, чтобы ты, опираясь на свои опыт и знание людей, подыскал моей Клавдии какую-нибудь достойную компанию, которая, с одной стороны, удовлетворила бы ее интерес, показала ей Город, сводила в Храм… Но, разумеется, не тогда, когда начнется главное кровопролитие! Клавдия ни в коем случае не должна этого видеть, потому что даже я, римлянин и солдат, с трудом переношу эту варварскую бойню, красный от крови Кедрон! — гневно воскликнул Пилат и снова повернулся к Максиму.

А тот, потеряв интерес к уху Пилата, теперь разглядывал его кавалерийские сапоги. И так как Пилат к сказанному ничего не прибавил, Максим позволил себе заметить:

— Я всё продумал, и теперь осталось получить твое утверждение. Мы ожидаем уважаемую Клавдию двенадцатого к полудню. Она отдохнет с дороги, а вечером ей можно будет показать Храм: там будут прекрасные песнопения и сравнительно немного народу. Тринадцатого, когда в Храме начнут резать ягнят, можно будет провести уважаемую Клавдию по Городу, но не подводить слишком близко к Храму. Четырнадцатого же, когда будут совершаться основные жертвоприношения, когда по всему Городу будет стоять рев, а Кедрон, как ты говоришь, покраснеет, я предлагаю вывезти нашу дорогую гостью за Город, лучше всего на Масличную гору. Вид оттуда великолепный, можно устроить полуденную трапезу в тени деревьев — уверен, супруге твоей понравится. В любом случае, в этот день милой Клавдии нечего делать в Иерусалиме.

— Хороший план. А…

— Теперь о сопровождении, — не дал задать вопрос Максим. — По протоколу женой префекта должна заниматься жена первосвященника. Каиафа уже засылал ко мне Натана, и тот дал понять, что Ревекка, жена первосвященника, готова взять на себя эту обязанность, несмотря на предпраздничные приготовления…

— Ой, не хотелось бы, — поморщился Пилат. — Постой! А откуда им известно о приезде Клавдии? Я велел держать это в секрете.

— В Иудее слухи распространяются быстрее звука. Тем более если засекречивать то или иное событие… А разве у твоей жены в Кесарии нет ни одной подружки из местных?

Пилат еще сильнее скривил лицо и решительно сказал:

— Ревекка мне не походит.

— Я так и подумал. И видимо, так же подумал Марцелл, потому что он очень рассчитывает на то, что в главные сопровождающие уважаемая Клавдия изберет его жену, Юнию.

— Жена легата? А разве она знает Иерусалим?

— Насколько может знать Город римлянка.

— Да ну ее. Она болтушка. И слишком молода, чтобы руководить моей женой. И Клавдия меня просила, чтобы ее сопровождала непременно иудейка.

— Тогда две кандидатуры осмелюсь тебе предложить, — сказал Максим. — Либо жену нашего Иосифа, который из Аримафеи, либо жену Никодима.

— Но Никодим — фарисей.

— Во-первых, он фарисей очень умеренный. Во-вторых, он человек правильный во всех смыслах. В-третьих, насколько я знаю дорогую Клавдию, жена Никодима должна ей понравиться: она достаточно молода, обаятельна, не назойлива, прекрасно владеет предметом, который интересует нашу высокую гостю.

— И говорит по-латыни?

— Ни слова не говорит. И им непременно понадобится переводчица. Я ее уже подобрал. Она из службы. Так мне будет спокойнее.

— Если я тебя правильно понял, ты склоняешься к жене Никодима? — спросил Пилат.

— Склоняюсь. Однако…

— Что «однако»?

— Ты не боишься, что если мы откажемся от услуг жены первосвященника и возьмем в сопровождающие жену Никодима, то в синедрионе могут возникнуть…

— А мне плевать на синедрион и на то, что там может возникнуть или не возникнуть! — вдруг радостно воскликнул Пилат.

Затем посерьезнел лицом и сказал:

— Хорошо, я подумаю. Время терпит. Потом снова радостно улыбнулся и спросил:

— А всё-таки зачем ты поймал Варавву?

И тотчас начальник службы безопасности ответил на вопрос, как будто он вовсе не был для него неожиданным, и он его давно ждал, и вместе с этим вопросом ожидал, что они наконец перестанут на ночь глядяговорить, о второстепенном и третьестепенном и заговорят о важном и безотлагательном.

— Мне вдруг показалось, что его надо поймать именно сейчас, — сказал Максим.

— Почему?

— Мне подумалось, что, может быть, пришло время положить конец слухам о том, что этот Варавва чуть ли не тайный агент римлян, что Понтий Пилат самолично велел ему терроризировать тетрарха Антипу, грабить его людей и всем показывать отрубленную голову пророка Иоанна. Мне почудилось, что очень сподручно будет тебе перед праздником Пасхи подарить Антипе схваченного Варавву, его ночной кошмар и дневной ужас, и помириться с тетрархом, с которым у тебя, как все знают, очень сложные отношения.

Пилат хотя и улыбался, но смотрел на Максима почти зловеще: прямо-таки ввинчивал взгляд в щеку начальнику службы безопасности, которую тот ему подставил.

— Подумалось… Почудилось… А что, если тебе действительно померещилось, Максим? И ты в своем рвении не только не угодил мне, а допустил серьезную политическую ошибку? — тихо спросил префект Иудеи.

— Ошибку в чем? — Максим поднял глаза. Взгляды их встретились.

— В том, что арестовал Варавву.

— Тогда нет никакой ошибки, потому что я его не арестовывал.

— Не понял.

— Многие видели, что Варавву, прозванного Неуловимым Мстителем, арестовали стражники синедриона. Иисус прибыл в Гефсиманию под видом богомольца, разбил там шатер. Там его и поймали.

— Да что ты говоришь! — шепотом воскликнул Пилат.

— Я говорю то, что все теперь знают в Иерусалиме.

— Значит, Неуловимого поймал старый толстяк Амос?

— Не знаю. Может быть, он руководил операцией.

— И сам Амос уж точно не знает, как ему это удалось.

— Вполне может быть.

— И где содержат Варавву тоже никому неизвестно?

— Разумеется, неизвестно. И не станет известным до тех пор, пока я не пойму, правильным ли был этот арест или ошибочным. Потому что поймать Варавву было достаточно сложно, а сбежать он может в любое мгновение.

Тут Пилат закрыл глаза, передыхая от тяжелого взгляда Максима, затем почесал рукой в затылке, открыл глаза и, одарив собеседника всем обаянием своей улыбки, произнес:

— Слава великим богам, что ты мой сторонник и помощник. Потому что, будь ты мне врагом, Максим… С твоим опытом, твоим умом, твоим поразительным чутьем…

Похоже, Пилат ожидал, что начальник службы безопасности улыбнется ему в ответ. Но тот и не думал улыбаться, а, пристально глядя в глаза префекта, грустно сказал:

— Запомни, Луций. Я не могу изменить тебе, а ты не имеешь права не доверять мне. В нынешней обстановке лучше сразу вскрыть себе вены. Мы слишком многое знаем друг о друге.

— Ты полагаешь? — Пилат едва заметно поднял бровь.

— Я уверен, — ответил Максим и стал смотреть на фонтан.

— Прости, дорогой Корнелий, — тут же виноватым тоном сказал Пилат. — Вчера вечером в Иоппии у меня была очень важная и содержательная встреча. Но я специально тебе о ней не рассказываю, потому что рассказывать надо подробно и на свежую голову. Завтра с утра я в деталях тебе всё расскажу, мы обсудим и посоветуемся… А что касается доверия, то тебе я доверяю больше, чем самому себе. Потому что ты умнее меня, последовательнее и, главное, честнее.

Максим молчал.

— И с Вараввой ты великолепно угадал. Прекрасный подарок на Пасху. Тем более в такой замечательной упаковке, что на ней можно сделать любую поздравительную надпись.

— Любую. Какую захочешь, — согласился Максим и впервые за вечер улыбнулся. Улыбка у него была простой и естественной. Она ничего не содержала дополнительного. Ничто не сверкало в глазах, не таилось в припухших веках, не угадывалось в складках рта. Было видно, что человек лишь что-то сделал со своим лицом и оно просто улыбнулось.

Префект Иудеи Луций Понтий Пилат взял под руку начальника службы безопасности Корнелия Афрания Максима, и оба они двинулись в сторону правого портика.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как из-за колонны слева от них, угрожающе вскрикнув, шумно и тяжело взлетела какая-то большая ночная птица и устремилась навстречу луне. Сперва она пролетела над садом, затем над площадью, ипподромом и дворцом Хасмонеев, а далее — над Храмом, над Золотыми воротами, над Кедроном — в сторону Гефсимании и к вершине Масличной горы.


Второй час второй стражи | Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник | Полночь