home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



62

Я очнулась внезапно. По коже бегали мурашки от магии такой силы, что я стала ловить ртом воздух. Тело напрягалось, дергалось в судорогах, когда сила пробегала по моему телу и сквозь него обжигающей волной и нарастая. Руки и ноги у меня дергались в цепях, которыми приковали меня за лодыжки и запястья. В цепях? Я повернулась, посмотрела на запястья. Голова еще тряслась, тело дергалось от ревущей сквозь меня силы. И руки, и ноги подергивались, не потому что я пыталась освободиться от цепей, а непроизвольно – реакция на силу.

Магия стала спадать. Я дышала резко и хрипло. Одно я знала: если я не совладаю с дыханием, будет гипервентиляция, а терять сознание было бы сейчас неуместно. Бог знает, что ждет меня при втором пробуждении. Я сосредоточилась на дыхании, заставляя себя успокоиться, дышать нормально, глубоко, ровно. Трудно до конца поддаться панике, когда занимаешься дыхательными упражнениями. Они наполнили ложным спокойствием тело и ум, но дали мне возможность думать, а это было хорошо.

Я лежала на спине, прикованная к гладкому камню. Рядом со мной виднелась закругленная стена пещеры, а свод уходил наверх, в темноту. Мне приятно было бы думать, что Бернардо и Олаф меня спасли, и теперь мы опять у входа в ту же пещеру, но цепи несколько разрушали столь приятное заблуждение. Эта пещера была гораздо выше, и можно было сказать, не глядя, что она больше. Свет костра дрожал оранжевыми тенями на стенах, будто играли в мяч темнота и золотой свет.

В конце концов я повернула голову направо – посмотреть, что же еще здесь есть. Сначала я решила, что это Пинотль, слуга-человек Итцпапалотль. Несколько секунд я себя нещадно ругала, что ей поверила, будто она ничего не знает о монстре, потом я поняла, что это не он. Только похож на него. То же квадратное, будто вырезанное из камня лицо, темная, сочного цвета кожа, черные волосы, отрезанные длинно и как-то поперек, но этот человек был тощий, узкоплечий и не властный с виду. И еще он был одет не в щегольскую одежду Пинотля, а в свободные шорты.

На гладком закругленном камне, таком же, как в «Обсидиановой бабочке», лежало распластанное тело. Укороченные руки и ноги, коротко стриженные темные волосы – я сначала подумала, что это Ники Бако, но разглядела внимательней обнаженную грудь и поняла, что это жена Бако, Полина. Под ребрами у нее зияла дыра, как разинутая пасть. У нее вырвали сердце. Неизвестный стоял, воздев сердце над головой, как подношение, и глаза его отсвечивали чернотой в неверном свете. Он опустил руки и пошел ко мне, держа сердце в ладонях. Руки его были будто в толстых красных перчатках от крови. А вокруг алтаря стояли по стойке «смирно» четверо мужчин, одетые во что-то вроде просторных кожаных плащей с поднятыми капюшонами, доходящих почти до пят. Что-то было неправильное в этих плащах, но мое зрение ничего более конкретного мне не подсказывало, и вообще мне надо было сейчас думать не о странностях покроя одежды.

Я все еще была в бронежилете и всей прочей своей одежде. Если бы у меня хотели вынуть сердце, то раздели бы. Эта мысль очень утешала меня, когда этот человек, жрец, шел ко мне с сердцем в руках. Держа его надо мной, он стал петь заклинания на языке, созвучном испанскому, но это был не испанский.

С сердца капала кровь, разбрызгиваясь по жилету, и я вздрагивала. Все спокойствие, добытое дыхательными упражнениями, выветрилось. Я не хотела, чтобы он трогал меня вот этим. И вовсе не из-за отсутствия какой-либо логики, или боязни заклинания, или магии. Я не хотела, чтобы меня коснулись сердцем, только что вырванным из чужого тела. Мне достаточно приходилось протыкать сердца кольями, некоторые даже вырезать для сожжения, но тут было другое дело. Может, вся штука в том, что я в цепях и беспомощна, или в том, что тело Полины валялось на алтаре, как сломанная кукла. В тот единственный раз, когда я ее видела, она была сильна, грозила мне ружьем, но так вели себя многие. Эдуард это делал постоянно. Отношения, начавшиеся под дулом пистолета, вполне еще могут перейти в дружеские – если только обе стороны останутся в живых.

Дружбы уже не будет. Ничего не будет для Полины.

Жрец допел свое заклинание и начал опускать сердце на меня.

Я дернула цепи, хотя знала, что это бесполезно, и заявила:

– Не трогай меня этой штукой.

Уверенно заявила и сильно, но если жрец даже понимал по-английски, он этого ничем не выдал, потому что его окровавленные руки опускались все ниже и ниже. Он положил сердце мне на грудь, и я была благодарна жилету за то, что он отделил меня от кровавого куска, почти так же, как раньше – за защиту от пуль.

А сердце лежало у меня на груди куском мяса. В нем не было магии – просто кусок мертвечины. И вдруг это сердце вздохнуло – так это выглядело со стороны. Оно стало вздыматься и опадать. Лежащее у меня на груди, ни к чему не подсоединенное, оно пульсировало. И в тот момент, когда я услышала биение собственного сердца, сердце Полины вздрогнуло и забилось в унисон с моим. А я услышала биение второго сердца, хотя у него не было ни крови, чтобы перегонять ее, ни грудной клетки, чтобы резонировать. Оно должно было бы едва прослушиваться, но нет – раздавалось ровное и мерное биение. Как будто этот звук проникал сквозь жилет, сквозь мою кожу, ребра, прямо мне в сердце. От резкой боли у меня перехватило дыхание, спина выгнулась.

– Держать ее! – проревел жрец.

Стоявшие по углам алтаря подбежали ко мне, сильные руки прижали меня к камню за ноги и за плечи. Спина у меня продолжала выгибаться от боли, и третья пара рук прижала мне бедра. Меня зафиксировали, заставляя терпеть боль и не дергаться.

Сердце Полины билось все быстрее, набирая скорость, прорываясь к какому-то колоссальному исходу. И у меня сердце стучало в ребра, будто пытаясь вырваться. Будто кулак колотился в груди, пробиваясь наружу. Дышать было невозможно, казалось, вся грудь бросилась в какую-то бешеную гонку, и ничего не было на свете, кроме нее.

Вспыхнувшая в груди боль разошлась по рукам, по ногам, заполнила голову, и я подумала, что, может быть, взорвется и не сердце. Может, оторвется черепная крышка.

Эти два сердца были как любовники, разделенные стеной, не дающей им соединиться, и они крушили ее. Я ощутила момент, когда они соприкоснулись, толстые мокрые бока двух органов проникли друг в друга. А может, это просто была боль. Потом сердце вдруг остановилось, как человек посреди шага застывает с поднятой ногой, и мое сердце замерло вместе с ним. На мгновение, будто затаив дыхание, мое сердце притихло в ожидании чего-то. Потом оно дало один удар, второй, я отчаянно вздохнула и, как только набрала воздуху в легкие, закричала. Я лежала, прикованная, все еще слушая биение своего сердца, чувствуя, как уходит боль, подобно воспоминанию о кошмаре. Минута – и ее не стало. Не болело нигде и ничего. Появилось ощущение свежести, чудесного самочувствия.

Сердце на моей груди сморщилось в серый, израсходованный кусок плоти. Уже нельзя было бы узнать в нем сердце – сухой шарик, уместившийся бы на ладони.

Проморгавшись, я увидела лицо человека, прижимающего мне плечи. Кажется, он уже какое-то время на меня смотрел, но я не видела его – или не понимала, что вижу.

На лице у него была маска, и лишь губы, глаза и уши выглядывали из-под ее тонкого слоя. На шее начиналась рваная линия того материала, который покрывал лицо. По-моему, на самом деле я знала, на что смотрю, но не могла это принять до конца. И не восприняла бы, пока не повернула голову так, чтобы видеть руки, и тогда я поняла, что на нем надето. Пустые кисти рук болтались у запястий толстой бахромой. Человеческая кожа. Теперь я знала, куда делись кожи, снятые с жертв.

Глаза, смотревшие из страшной маски, были карие и очень человеческие. Поглядев вниз, вдоль собственного тела, я обнаружила, что двое мужчин, держащих мне ноги, одеты так же, только кожи не одного и того же цвета. Одна темная, две светлые. Толстым шнуром зашиты отверстия, где были груди и соски, так что нельзя догадаться, снята кожа с мужчины или с женщины.

Тот, первый, кого я видела, вышел вперед.

– Как ты себя чувствуешь?

Он говорил по-английски с сильным акцентом, но вполне отчетливо.

Я уставилась на него – он не шутил.

– А как я должна себя чувствовать? Я просыпаюсь в пещере, где только что совершили человеческое жертвоприношение. – Я глянула на удерживающие меня руки. – Меня держат люди, одетые в содранные человеческие кожи. Так как, к чертовой матери, должна я себя чувствовать?

– Я спросил о твоем телесном самочувствии. Ни о чем больше.

Я начала какой-то еще язвительный ответ, но остановилась и задумалась: а как я себя чувствую? На самом деле хорошо. Вспомнилась волна окатившей меня энергии и здоровья, когда кончились чары. Эта энергия и здоровье никуда не делись. Такого хорошего самочувствия у меня не было уже много дней. Если бы для этого не нужна была человеческая жертва, то ее надо было бы заменить отличной медицинской техникой.

– Нормально себя чувствую.

– В голове боли нет?

– Нет.

– Хорошо.

Он махнул рукой, и мужики в чужой коже от меня отошли и встали у стены рядом с четвертым, который не понадобился, чтобы меня держать. Встали, как вымуштрованные солдаты в ожидании следующего приказа.

Я повернулась к тому, который говорил. Тут все были страшненькие, но он хотя бы не был одет в чужую кожу.

– Что вы со мной сделали?

– Мы спасли тебе жизнь. Создание нашего господина перестаралось. У тебя в голове была кровоточивость. Мы нуждались в тебе живой.

Я подумала над его словами.

– Вы меня спасли, использовав жизнь Полины.

– Да.

– Честно говоря, я рада, что осталась в живых. – Я посмотрела на брошенное, забытое тело Полины. – Но ведь она не отдала добровольно свою жизнь ради моей?

– Ники Бако начал подозревать, какую цену придется платить за благословение нашего господина. Она была заложницей, чтобы он пришел на эту последнюю нашу встречу.

– Кажется, я знаю. Он не появился, – сказала я.

– Он не отвечает более на зов господина.

Очевидно, Рамирес последовал моему совету и попросил Леонору Эванс поставить какой-то магический барьер, чтобы Ники не смог связаться с хозяином. Приятно знать, что это получилось, но хочешь как лучше, а в результате кого-нибудь убьют. И почему всегда так выходит?

Но я должна сознаться, что больше радовалась за себя, чем огорчалась за Полину. Не в том смысле радовалась, что меня излечили ценой ее жизни, а в том, что раз Ники закрыли магией, значит, он и полиция уже на пути сюда. И мне только надо продержаться до их появления и удержать этих ребят от того, что они собираются со мной делать – что бы оно ни было.

– Так что, когда Ники не появился, вам уже не нужно было сохранять ей жизнь.

Голос у меня звучал спокойно, но даже лучше – я действительно была спокойна. Это было не обычное, а холодное отстраненное спокойствие, которое научаешься вырабатывать у себя, когда дело действительно плохо. А если не научаешься, то вопишь благим матом. Я уже свою норму ора на эту ночь выполнила.

– Ее жизнь не важна. Важна твоя.

– Я рада быть в живых, но не поймите меня неправильно: какая вам разница, жива я или нет?

– Ты нам нужна, – произнес за мной мужской голос.

Мне пришлось задрать голову и выгнуть шею, чтобы увидеть, кто говорит. Сперва я его не разглядела, потому что он был окружен людьми без кожи. Мне вспомнилось, что Эдуард беспокоился, куда делись некоторые тела. И он понятия не имел, что могло с ними статься.

Было примерно двадцать пять или тридцать пять оживленных трупов, и стояли они за мной так тихо, что я их не услышала и не ощутила. Как выключенные роботы, ждали они возвращения жизни. Зомби никогда не бывают так тихи, так пусты. К концу, когда они начинают разлагаться и надо положить их в могилу, пока они не растаяли, они и то бывают живее этих. Мне тут же стало ясно, что подняты тела, но личности, заключавшиеся внутри этих тел, не подняты. Их хозяин съел то, что превращало их в личности. То, что было для этих тел больше, чем соединением мышц и кожи. Души он не ел, потому что я видела одну из них в доме, где он сделал двух таких ободранных. Но что-то он взял из их тел, какую-то память о том, что я ощущаю, когда поднимаю мертвых. Они стояли, как вырезанные из плоти камни, абсолютно пустые. Те, в больнице, хотя бы притворялись живыми. Эти даже не притворялись.

Наконец я разглядела говорящего мужчину. На нем был стальной шлем и стальной нагрудник, какие описываются в исторических книгах конкистадоров, но все остальные элементы своего наряда он позаимствовал прямо из кошмара.

На шее у него было ожерелье из языков, еще свежих и розовых, будто только что вырезанных. Юбка состояла из кишок, которые дергались и извивались, подобно змеям, и каждая толстая лента жила сама по себе. Обнаженные до плеч руки, сильные и мускулистые, были покрыты исчезнувшими веками жертв. Когда он подошел ближе, я увидела, что веки открываются и закрываются. Они моргали на меня, и под ними открывались дыры в форме глаз. А в дырах этих зияла тьма и мерцал свет холодных звезд.

Я отвернулась, вспомнив звездные глаза Итцпапалотль. Нет, в эти глаза я падать не хочу. Если сейчас мне предстояло бы сделать выбор, я предпочла бы городского вампира этой твари, что стояла передо мной.

После того, что я видела на месте убийства, казалось, я почувствую, как в нем убывает зло, но зла не было. Была сила, будто рядом находится аккумулятор величиной с небоскреб. Энергия жужжала у меня по коже, но энергия нейтральная. Ни добрая, ни злая сама по себе – как ни добр и ни зол пистолет, который все же можно использовать во зло.

Я увидела, как шевелились языки ожерелья, будто силились крикнуть. Хозяин снял шлем, и показалось худощавое красивое лицо, напомнившее мне Бернардо – не совсем ацтекское, какое я ожидала увидеть. В ушах у него были бирюзовые серьги – под цвет его синевато-зеленым глазам. Он улыбнулся мне и казался свежим юношей двадцати с небольшим лет. Но груз прожитых лет я ощутила в его взгляде, и настолько тяжелый, что стало трудно дышать.

Он протянул руку к моему лицу, и я отдернулась. Такая реакция будто разорвала его хватку, которой он меня держал, – я могла двигаться. Я могла дышать. Могла думать. В жизни на меня достаточно выливали магического гламора, и не узнать его я не могла. Ты либо бог, либо не бог – и мой монотеизм тут ни при чем. Мне приходилось чуять магию монстров и противоестественных тварей всех видов, и их я тоже научилась узнавать при встрече. Сила не превращает тебя в божество. Что превращает, я не знаю, но уж точно не сила. Какой-то искры божественного не хватало в том существе, что смотрело сейчас на меня. А если он просто монстр, может быть, с ним можно еще сладить.

– Кто ты? – спросила я, радуясь, что голос мой звучит нормально и уверенно.

– Я Супруг Красной Жены.

Он смотрел на меня очень терпеливыми, очень добрыми глазами. Такие глаза подошли бы ангелу.

– Красная Жена – так ацтеки называют кровь. Что значит, что ты – супруг крови?

– Я – тело, она – жизнь, – сказал он так, будто это и был ответ на мой вопрос. Меня такой ответ не устроил.

Что-то коснулось моей руки, мокрое и скользкое. Я отдернулась, но цепь не пустила. Кусок ожившей кишки полез за моей рукой, тыкаясь, как отвратительный червь. Я сумела подавить крик, но не смогла сдержать участившийся пульс.

Самозваный бог засмеялся.

Очень обычный был смех, может, так и смеются те, кто воображает себя богом, но в нем была этакая мужская снисходительность, давно вышедшая из моды. Он будто говорил: «Ах ты, глупенькая, разве ты не знаешь, что я – сильный мужчина, и ты ничего не знаешь, а я знаю все?»

А может, я просто слишком щепетильна в этом вопросе.

– А почему кишки?

Улыбка стала едва заметной. На красивом лице выразилось недоумение.

– Ты смеешься надо мной?

Кишка отскочила от моей руки, как назойливый кавалер, получивший резкий отпор. И хорошо.

– Нет, я только спросила, почему именно кишки. Ты явно умеешь анимировать любые части тела. Сохранять их от разложения, как те кожи, в которые одеты твои люди. При таком большом выборе зачем тебе именно внутренности?

О себе каждый любит поговорить. Чем больше самомнение, тем сильнее его владелец радуется разговорам о себе. Я надеялась, что Супруг Красной Жены такой же, как все, – по крайней мере в этом смысле.

– Я ношу на себе корни их тел, чтобы те, кто видит меня, знали: враги мои – пустая скорлупа, и все, что принадлежало им, принадлежит теперь мне.

Каков вопрос – таков ответ.

– А языки?

– Чтобы никто не верил лжи моих врагов.

– Веки?

– Я открыл глаза моим врагам, чтобы они никогда не могли закрыть их для правды.

Он так мило отвечал на вопросы, что я решила рискнуть на большее.

– А как ты снимал кожу с этих людей без всяких инструментов?

– Тлалоци, мой жрец, призывал к себе кожу с их тел.

– Как? – спросила я.

– Моей силой.

– То есть силой самого Тлалоци?

Он снова нахмурился:

– Вся его сила исходит от меня.

– Разумеется, – отозвалась я.

– Я – его господин. Он мне обязан всем.

– Звучит так, как будто ты ему чем-то обязан.

– Ты не понимаешь сама, что говоришь.

Он начинал сердиться. Наверное, это не то, что мне надо. Я попробовала задать более вежливый вопрос.

– А зачем груди и пенисы?

– Кормить мою зверушку.

Он ничего не делал, но вдруг в пещере почувствовалось движение воздуха, будто сами тени разорвались, открыв туннель в тридцати футах от камня, на котором лежала я. И оттуда что-то выползло. Первое впечатление – сверкающая зеленая радуга. При каждом повороте на свету чешуя меняла цвет. Сначала зеленая, потом синяя, потом одновременно и синяя, и зеленая, потом жемчужные переливы – сначала я думала, что они мне померещились, но зверь повернул голову и сверкнул белым брюхом. Зеленые чешуйки переходили в синие поближе к голове и становились настоящей небесной синевой. Вокруг морды радужными цветами шевелилась бахрома из перьев. Существо повернулось и уставилось на меня, колыхая перьями вокруг чешуйчатой головы, и этой игре света и цвета позавидовал бы любой павлин. Большие круглые глаза занимали почти всю морду, как у крупной хищной птицы. Пара изящных крыльев, сложенных на спине, играла пестрыми бликами, но я знала, что снизу они должны быть белыми. Дракон прошел мимо на четырех ногах. Учитывая крылья, шесть конечностей.

Это был Кецалькоатль Драконус Гигантикус, если я правильно вспомнила латинское видовое название. Иногда их классифицировали как подвид драконов, иногда – как подвид горгулий, а иногда выделяли в отдельную группу. В любом случае этот вид был самым крупным и считался вымершим. Очень многих уничтожили испанцы, чтобы лишить туземцев боевого духа, убивая священных для них зверей, и вообще потому что это очень по-европейски. Увидел дракона – убей его. Не очень мудреная философия.

Я видела их только на черно-белых фотографиях, да еще чучело в чикагском музее. Фотографии не отражали и малую толику оригинала, а чучело – ну, наверное, чучельник попался не очень искусный.

Дракон вплыл в пещеру мерцающим клубком цвета и мышц. Такой красоты я в буквальном смысле никогда в жизни не видела. Наверное, это он и расчленял людей. Дракон раскрыл небесно-голубую пасть и зевнул, показав ряды пилообразных зубов. Звук когтей по полу был таков, будто идет свора баскервильских собак.

Супруг Красной Жены положил шлем на камень у моих ног и пошел приветствовать дракона. Тварь наклонила голову, чтобы ее погладили, очень по-собачьи. Самозваный бог почесал его чуть выше надбровных дуг, и дракон, сощурив глаза в щелочки, издал низкий рокочущий звук. Он мурлыкал.

Хозяин отослал его прочь игривым шлепком по мускулистому плечу. Я смотрела ему вслед, будто это было не наяву.

– Я думала, они вымерли.

– Мой зверек помог нам перебраться сюда, а потом он спал волшебным сном, ожидая пробуждения.

– Я не знала, что кецалькоатли способны на гибернацию.

Он снова нахмурился и подошел к моему изголовью.

– Я знаю, что значит ваше слово «гибернация», но это был волшебный сон, наведенный моим последним жрецом-воином. Жрец принес себя в жертву, погрузив нас всех в очарованный сон, зная, что никто ему не поможет и он умрет один в этом чужом месте задолго до того, как я поднимусь.

Очарованный сон. Что-то вроде из Спящей Красавицы.

– Это и есть истинная верность – пожертвовать собой на благо лучших.

– Я очень рад, что ты понимаешь. Это очень облегчает то, что должно случиться.

Мне эти слова не понравились. Может быть, лесть никуда меня не приведет. Надо попробовать что-нибудь более для меня нормальное – скажем, сарказм – и посмотреть, не уведет ли это нас от вопроса о моей неизбежной судьбе.

– Я тебе не обязана верностью. Я не из твоих последователей.

– Только потому, что ты не понимаешь, – ответил он, и эти улыбчивые глаза глянули на меня с выражением полного душевного мира.

– То же самое говорил Джим Джонс перед тем, как дать всем яд.

– Я не знаю этого имени – Джим Джонс. – Тут он наклонил голову, как Итцпапалотль, когда она слушала голоса, не слышные мне. Теперь я поняла, что это может быть поиск в памяти других людей. – А, теперь я знаю, кто это. – Он глянул на меня красивыми и спокойными глазами. – Но я не безумец. Я бог.

Он вроде бы отвлекся, будто для него было важно, чтобы я поверила в его божественность. Если он должен убедить меня в ней, прежде чем убить, то мне ничего не грозит. Убить меня он может, но никогда не убедит меня, что он бог.

Он нахмурился:

– Ты мне не веришь.

И снова в его голосе прозвучало удивление. Я поняла, что он, несмотря на всю свою силу, выглядит молодо. Века рвались из глаз на его руках, будто через них можно заглянуть в самое начало творения, но сам он казался с виду молодым. А может, он просто не привык к людям, которые тут же не падали ниц, поклоняясь ему. Если за все свое долгое существование ничего другого ты не видел, то любой отказ от поклонения может тебя потрясти.

– Я бог, – повторил он, и снова в его голосе прозвучало снисхождение.

– Тебе лучше знать.

Но я постаралась, чтобы мое сомнение прозвучало бы явственнее.

Он еще сильнее нахмурился и снова навязчиво напомнил надувшегося ребенка. Испорченного ребенка, надувающего губы.

– Ты должна поверить, что я бог. Я – Супруг Красной Жены. Я тот, кто свершит отмщение убийцам моего народа.

– Ты имеешь в виду испанских конкистадоров?

– Да.

– В Нью-Мексико вряд ли найдется много конкистадоров.

– Их кровь течет в жилах детей детей их детей.

– Не сочти за обиду, но эти бирюзовые глаза ты вряд ли унаследовал от кого-то из местных.

Он снова надулся, и морщинки показались у него между бровей. Если он будет и дальше со мной разговаривать, недовольство станет привычным выражением его лица.

– Я – бог, созданный из слез народа. Я – сила, которая осталась от ацтеков, и я – тело, созданное магией испанцев. Их собственной мощью я сокрушу их.

– Не слишком ли поздно сокрушать? Пятьсот с хвостиком лет прошло.

– У богов другой отсчет времени, не такой, как у людей.

Он верил в свои слова, и я также знала, что он подыскивает самооправдание. Он бы раздавил испанцев еще пятьсот лет назад, если бы мог.

Может, мои мысли о нем как-то отразились у меня на лице, потому что он сказал:

– Тогда я был новым богом, поэтому не настолько сильным, чтобы сокрушить своих врагов, а потому кецалькоатль принес меня сюда ждать, пока я наберу достаточно силы для нашей цели. И сейчас я готов вести свою армию вперед.

– Так ты хочешь сказать, что пятьсот лет ушло, чтобы ты из маленького божонка стал большим и злым богом? Как суп должен до-олго покипеть, чтобы стать настоящим супом?

Он рассмеялся:

– У тебя очень странный ход мыслей. Мне печально, что скоро ты будешь мертва. Я бы сделал тебя первой из своих наложниц и матерью богов, потому что рожденные от тебя дети стали бы великими чародеями. Очень жаль, что мне нужна твоя жизнь.

Мы снова вернулись к вопросу о моем убийстве, а именно этой темы мне не хотелось касаться. У него, кажется, очень ранимое самолюбие. Сейчас посмотрим, насколько ранимое.

– Извини, но это предложение не кажется мне заманчивым.

Он улыбнулся, склонившись надо мной, пальцами пробежал по моей руке.

– Мы возьмем твою жизнь, и это не предложение. Это факт.

Я состроила самые невинные глаза.

– Я думала, ты предлагаешь мне стать наложницей, матерью богов?

Он нахмурился еще сильнее:

– Я не предлагал тебе стать моей наложницей.

– А! – сказала я. – Извини, я не так тебя поняла.

Он все еще трогал пальцами мою руку, но уже не перебирал ими, будто забыл, что прикасается ко мне.

– Ты бы отвергла мое ложе?

Очень смущенный голос. Отлично.

– Ага.

– Ты хранишь добродетель?

– Да нет, просто конкретно твое предложение меня не соблазняет.

Ему всерьез было трудно сообразить, что я не нахожу его привлекательным. Еще раз он пробежал по моей руке щекочущим прикосновением. Я лежала спокойно и глядела на него, глядела прямо в глаза, потому что иначе пришлось бы смотреть на отрезанные части тел. А трудно быть тверже гвоздя, когда хочешь заорать.

Он тронул мое лицо, и на этот раз я не стала уворачиваться. Пальцы его исследовали мои черты, деликатно, нежно. И глаза уже не были спокойными. Нет, в них была тревога.

Он наклонился ко мне, будто собирался поцеловать, и ресницы на его руках затрепетали бабочками у меня вдоль тела. Я тихо взвизгнула.

– В чем дело? – отодвинулся он.

– Даже и не знаю. Отрезанные веки трепещут по коже, кишки у тебя на поясе ползают змеями, языки из твоего ожерелья пытаются меня лизнуть. И ты еще спрашиваешь?

– Но ты не должна этого замечать, – сказал он. – Ты должна видеть меня красивым и желанным.

Я пожала плечами, насколько это было возможно со скованными над головой руками.

– Извини, но твой наряд этому сильно мешает.

– Тлалоци! – позвал он.

– Да, повелитель?

Человек в шортах вышел вперед и упал перед ним на колено.

– Почему она не видит, как я чудесен?

– Очевидно, аура твоей божественности не действует на нее.

– Почему?

И снова гнев прозвучал в его голосе и отразился на только что мирном лице.

– Я не знаю, повелитель.

– Ты сказал, что она может заменить Ники Бако. Ты сказал, что она такая же наугули, как и он. Ты сказал, что она отмечена прикосновением магии, и это аромат моей магии привлек к ней кецалькоатля. Но вот она лежит под прикосновением рук моих и ничего ко мне не чувствует. Это невозможно, если она отмечена моей магией.

Я подумала, что это может быть и не его магия, но вслух говорить не стала. А что, если это работа Итцпапалотль? Стоящее передо мной существо чуть не убило меня на расстоянии. Он ворвался в мой разум, захватил меня, и я не могла ему помешать. Сейчас он меня касается непосредственно, явно пытается что-то надо мной сделать, и не получается. Произошла только одна перемена – меня на время заполнила сила Итцпапалотль. Неужели это все от ее воздействия?

Тлалоци встал, не поднимая головы.

– Здесь против нас действует мощная магия, повелитель. Сначала мы потеряли Ники Бако, и теперь глаза этой женщины закрыты для твоего образа.

– Она должна быть открыта моей силе, иначе она не может быть совершенной жертвой, – сказал Супруг Красной Жены.

– Я знаю, повелитель.

– Ты маг, Тлалоци. Как нам обезвредить эту магию?

Маг задумался. Прошло несколько минут. Я старалась лежать тихо, не привлекая к себе внимания. Наконец Тлалоци поднял глаза.

– Чтобы поверить в твое видение, она должна поверить в тебя, повелитель.

– Как мне убедить ее, что я бог, если она не ощущает моей силы?

Это был хороший вопрос, и я терпеливо ждала, пока Тлалоци ответит. Чем дольше он будет думать, тем больше времени я выиграю. Рамирес спешит на помощь. Мне надо было в это верить, потому что другого выхода не было, разве что я как-то найду способ уговорить их развязать меня.

Ручка-нож все еще оставалась у меня в кармане. Я вооружена, если только смогу освободить руки и если стальное лезвие его ранит. Конечно, есть еще четверо помощников, и Тлалоци, и армия трупов с содранной кожей. Если с богом удастся покончить, то придется заняться и остальными тоже. Они, наверное, будут недовольны, если я убью их бога. Только я пока никак не могла сообразить, как это сделать.

Если Рамирес с кавалерией не прибудет, я крупно влипла. Эдуард на этот раз не ищет меня. Впервые с тех пор, как я пришла в себя, я подумала, жив ли Эдуард. Господи, пусть он будет жив. Но жив Эдуард или нет, в спасательной операции он сегодня участвовать не будет. Я призналась себе, что в этой ситуации помощь мне нужна, а единственная моя надежда – Рамирес и полиция. В больнице он опоздал. Если он опоздает сегодня, я, пожалуй, жаловаться уже не буду.

Тлалоци отвел своего бога чуть в сторону от меня. Наверное, хотел ему что-то сказать, чтобы я не слышала. А какая им разница, слышу я или нет? Что им от меня скрывать? Они с радостью мне сообщили, что меня убьют. Значит, им уже ни к чему особо церемониться с моими чувствами. Тогда в чем же дело?

Супруг Красной Жены расстегнул ожерелье из языков и отдал его жрецу. Потом снял стальной нагрудник, и один из парней в чужой коже выступил вперед и в коленопреклоненной позе принял его. Бог снял юбку из кишок, и ее принял второй прислужник. Хозяин даже не просил их помогать, но явно предполагал, что кто-то рядом окажется. Он олицетворял собой полнейшую надменность, да еще с очень ранимым самолюбием, и эта надменность никогда еще не подвергалась испытанию во внешнем мире. Он был как та принцесса из волшебной сказки, воспитанная в башне из слоновой кости, которая только и слышала от своего окружения, как она красива, как добра, как умна, пока не пришла ведьма и не наложила заклятие. Может, я могу сыграть роль ведьмы, хотя в заклятиях я ни ухом ни рылом. Тогда, может, мне сыграть принца, который бога из этой башни выведет? Сейчас мне не особенно приходилось перебирать роли.

Бог был одет в макслатль, как почти все окружение Обсидиановой Бабочки, только этот макслатль был черным, а спереди у него была тяжелая бахрома из золотых нитей. На ногах у бога были сандалии с бирюзой, которые я не заметила, пока он был одет в отрезанные части тел. Забавно, как от испуга не замечаешь деталей.

Он пошел ко мне, излучая на каждом шаге уверенность в себе. Макслатль открывал все его тело сбоку от пояса до сандалий. Очень неплохо смотрелось бедро, но знаете поговорку: «Красота не в глазах, а в поступках»?

– Так лучше? – спросил он непринужденно, с легким поддразниванием, снова глядя умиротворенными глазами, как будто все получалось так, как он и предвидел, и непонятно даже, почему может быть иначе. Итцпапалотль тоже была самоуверенной, но не умиротворенной.

– Намного лучше, – ответила я.

Подумала было добавить, как я люблю смотреть на почти голых мужчин, но к такому очевидно сексуальному тону я решила прибегнуть, если другого выхода не окажется.

Он подошел и снова остановился возле меня. Веки на руках его все еще подмигивали мне – наобум и отрешенно, – как неземные светлячки.

– Так намного лучше, – сказала я. – А ты не можешь что-нибудь сделать с этими глазами у тебя на руках?

Он снова нахмурился:

– Они от меня неотделимы.

– Да, я вижу, – сказала я.

– Но их не надо бояться.

– Тебе виднее.

– Я хочу, чтобы ты знала меня, Анита.

Впервые он назвал меня по имени. Я думаю, что до этой минуты он его и не знал. Конечно, его знала Полина.

Супруг Красной Жены потянулся к моему правому запястью и убрал кусочек металла, замыкавший наручник.

Человек без кожи, стоящий по ту сторону камня, шагнул вперед, положив руку на рукоять ножа на поясе. Я застыла, не зная, действительно ли мне позволено освободить руку.

Бог поднял мою руку и приложился к ней губами.

– Потрогай их. Увидишь, в них нет ничего страшного.

Я не сразу сообразила, что «они» – это глаза на его руках. Слава богу, он не имел в виду ничего ниже пояса, но глаза – это все равно неприятно. Мне не хотелось их трогать. Вообще не хотелось трогать ничего, что было срезано с мертвых тел, особенно в момент, когда эти тела были еще живы.

Он попытался поднести мою руку к своей руке ниже плеча, туда, где были глаза, но я сжимала кулак.

– Потрогай, Анита, не бойся. Они тебе ничего плохого не сделают.

Он начал силой разжимать мне пальцы, и я не могла сопротивляться. То есть могла бы, и он, чтобы убедить меня, сломал бы мне пару пальцев, но эту борьбу я бы проиграла, так что я позволила ему разжать мне кулак. Не хочу, чтобы мне что-нибудь ломали, пока в этом нет крайней необходимости.

Он провел моей рукой по своей коже, и веки трепетали под моими пальцами. Я каждый раз вздрагивала, когда они моргали, но эти веки, щекочущие, как крылышки бабочек, не были так уж страшны. Под ними что-то было, будто глаза, которых не было на самом деле. Я это видела.

– Что там внутри? – спросила я.

– Все, – сказал он, но его ответ ни о чем мне не говорил. – Ощупай их, Анита.

Он прижал мой палец к краю глаза. Потом заставил меня просунуть палец внутрь.

Я ввела палец в этот пустой как-бы-глаз и ощутила сопротивление, будто давишь на что-то живое и тонкое, потом палец прошел насквозь. Тепло. Теплота потекла в кисть, в руку, разошлась по телу, как одеяло. Безопасно, тепло, надежно. Я глядела на бога и думала: как же я раньше этого не видела? Он так красив, так добр, так…

Палец замерз, замерз до боли. Та жалящая боль, которая предшествует потере всех ощущений, когда обморожение захватывает конечность и расходится по телу, и ты падаешь в тот ласковый сон, от которого нет пробуждения.

Я выдернула руку, заморгала, со свистом втянув в себя воздух.

– В чем дело? – спросил он, склоняясь надо мной и трогая мое лицо.

Я отпрянула, прижимая руку к груди, глядя на него со страхом.

– Ты внутри холодный.

Он отступил, и на лице его выразилось удивление.

– Ты должна была ощущать тепло, покой.

Он наклонился надо мной, пытаясь заставить меня взглянуть в эти сине-зеленые глаза.

Я затрясла головой. Жалящей болью в палец возвращалась чувствительность, как бывает после обморожения. Пульсирующая боль помогла думать, помогла избегать его взгляда.

– Ни тепла, ни покоя я не испытала.

Я отвернулась от него, и передо мной оказался одетый в чужую кожу. Честно говоря, даже это было лучше, чем смотреть на бога. Прикосновение Итцпапалотль помогало мне, но и у него есть свои пределы. Если я упаду в эти глаза, чем бы они ни были, меня просто убьют, и я, возможно, уйду охотно, с радостью, в эту последнюю тьму.

– Анита, ты очень все осложняешь.

Я не отводила глаз от дальней стены:

– Извини, что порчу тебе ночь.

Он погладил мне щеку. Я вздрогнула, как от боли. Я до сих пор думала, что оттягиваю свою смерть, но сейчас поняла, что оттягиваю падение в его силу. Потом меня убьют, но на самом деле меня не станет еще до удара ножа. Не так ли уходила Полина, добровольно, радуясь, что угодила богу? Ради нее самой я на это надеялась. Насчет себя – я не была так уверена.

– Я хочу, чтобы ты верила: ты умираешь ради великой цели…

– Извини, сегодня я заболоченных земель не покупаю.

Почти физически я ощутила его недоумение, будто энергия затанцевала по моей коже. Мне приходилось ощущать гнев, вожделение, страх вампиров и оборотней, но никогда до сих пор – недоумения. Черт возьми, пока я не тронула этот дурацкий глаз, я его эмоций не ощущала. Он меня затягивает по кусочкам.

Бог схватил меня за руку.

– Нет.

Это я произнесла сквозь сжатые зубы. На этот раз пусть ломает мне руки, но я не трону его добровольно. Больше я не могу с ним сотрудничать, даже для выигрыша времени. Либо я начну сопротивляться, либо от меня ничего не останется. Случалось, что вампиры подчиняли себе мой разум, но такого, как он, я еще не встречала. И на сто процентов была уверена: стоит ему ухватиться за мой разум как следует, мне уже не вернуться обратно. Есть много способов умереть. Быть убитой – один из наиболее очевидных. А если он подчинит себе мой разум и не останется ничего от меня прежней, я все равно буду мертва. Или буду желать себе смерти.

Я сжала руку, притянула ее к груди, напрягая мышцы. Он потянул за запястье, и мой торс приподнялся вместе с ним, но руку я прижимала к груди, не разжимая кулак.

– Не заставляй меня делать тебе больно, Анита.

– Я тебя ничего не заставляю делать. Все, что ты делаешь, ты делаешь по своему выбору, а не по моему.

Он осторожно положил меня обратно.

– Я бы мог сломать тебе руку.

Голос звучал ласково, но в нем была угроза.

– Я больше не хочу тебя трогать. И не буду делать этого по своей воле.

– Но ты просто положи руку мне на грудь, на сердце. Это нетрудно, Анита.

– Нет.

– Ты очень упрямая женщина.

– Не ты первый мне это говоришь.

– Я не буду тебя заставлять силой.

Человек без кожи подошел и встал с той стороны камня, зеркально от своего бога. Вытащив обсидиановое лезвие, он наклонился надо мной. Я напряглась, но ничего не сказала. Не могла я его коснуться и быть уверенной, что мне это сойдет. Если мне предстоит сегодня умереть, я умру такая, как есть, а не одержимая каким-то самозваным богом.

Но он не ударил меня ножом, он поддел острием плечо кевларового жилета. Кевлар не предназначен для отражения колющего удара, но его не так-то легко разрезать, особенно каменным ножом. Пустая кожа кисти, украшавшая запястье прислужника, моталась взад-вперед, взад-вперед пилящими движениями. Я смотрела мимо него, на дальнюю стену, но не могла не видеть краем глаза болтающуюся руку. В конце концов мне пришлось уставиться в потолок, но там была только темнота. Трудно смотреть просто в темноту, если вокруг есть что увидеть, но я старалась.

Я чуть не спросила их, знают ли они, что такое кевлар, но не стала. Пусть потратят время на разрезание жилета обсидиановым ножом. Черт, может, мне и не придется как-то тянуть время – достаточно обсидиана, которым они будут резать кевлар до утра.

К несчастью, не только я до этого додумалась.

Человек в чужой коже засунул клинок обратно в ножны и вытащил из-за спины другой нож, который сверкнул в свете факелов серебром или сталью. Даже если он с высоким содержанием серебра, то прорежет жилет куда быстрее обсидиана.

Человек просунул острие под плечевой шов жилета. Мне уже надо было что-то сказать.

– Вы собираетесь вырезать мне сердце?

– Твое сердце останется у тебя в груди, где ему и положено быть, – сказал бог.

– Тогда чем вам мешает жилет?

Я все же повернула голову к нему, стараясь не смотреть ни в какие его глаза.

– Если ты не хочешь касаться моей груди рукой, есть и другие части твоего тела, способные ощущать, – сказал он.

После таких слов я почти готова была протянуть ему руку. Почти. Очень мне не хотелось знать, о каких других частях тела он говорит. Но так они потратят время на снимание жилета, а если я просто дам руку, это никакого времени не займет. А время мне нужно.

Жилет поддался быстрее, чем можно было рассчитывать. На противостояние пилящему лезвию он не рассчитан. С меня сняли куски разрезанного жилета, вытащив нижнюю половину из-под спины.

Супруг Красной Жены взобрался на камень рядом со мной, склонился ко мне, и смотрел он не в лицо. Кончиком пальца он провел по контурам лифчика. Очень-очень легко, под тканью, по коже.

– А это что? – спросил он, продолжая водить пальцем.

– Белье, – ответила я.

Он потрогал черные кружева сверху.

– Столько узнаешь нового.

– Рада за тебя, что тебе нравится, – сказала я.

Сарказм до него не дошел. Может, он вообще был неуязвим для сарказма.

И он сделал то, что я и предполагала, – залез на меня сверху. Но не в стандартной позиции миссионера – он сполз ниже, так что его грудь прижималась к моей. При нашей разнице в росте его пах оказался на безопасном расстоянии ниже моего. Значит, сейчас будет происходить не изнасилование. Может, мне и не стоило так опасаться, но само знание, что секс здесь ни при чем, почему-то испугало меня еще сильнее. Есть вещи поважнее секса, которые могут быть взяты у меня силой, – например, мой рассудок.

Он прижался ко мне грудью, гладкой, теплой, очень человеческой. И ничего плохого не случилось. Но забавно, что это не смирило моего бешеного сердцебиения и не заставило заглянуть ему в глаза.

– Ты чувствуешь? – спросил он.

Я упорно смотрела в стену пещеры.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Он прижался грудью сильнее:

– Чувствуешь, как бьется мое сердце?

Я не ожидала этого вопроса и потому действительно задумалась. Прислушалась, но не почувствовала биения его сердца. Я ощущала лишь собственный лихорадочный пульс.

– Извини, но я чувствую только свое.

– В этом-то все и дело, – сказал он.

Тут я действительно посмотрела на бога, увидела тень горестной мины у него на лице, нависшем так близко над моим, и удивленный проблеск в сине-зеленых глазах. И снова отвернулась к стене.

– У меня сердце не бьется.

Я попыталась ощутить его сердце, пульс его жизни сквозь теплую кожу его груди. Сосредоточенность заставила мое сердце замедлить бег. Вообще-то не всегда можно ощутить биение сердца мужчины, но если он лежит на тебе грудь в грудь, обычно это чувствуется. Его же грудь плотно прижималась ко мне. Я медленно поднесла к нему свободную руку. Он приподнялся на руках, пропуская ее, чтобы я ощупала его грудь.

Кожа у него была гладкой и теплой, почти совершенной, но ничего у меня под рукой не билось. Либо у него не было сердца, либо оно не билось.

– Я – только тело. Красная Жена не живет во мне. Сердце мое не будет подходящей жертвой без ее прикосновения.

Эти слова заставили меня снова повернуться к нему, заглянуть в умиротворенные глаза.

– Жертвой? Ты собираешься принести себя в жертву?

С нежностью и надеждой смотрели его глаза.

– Я буду жертвой богам-создателям. Им нужно напитаться кровью бога, как было в начале времен.

Я попыталась что-то уяснить по этому спокойному красивому лицу. Увидеть какое-то сомнение, страх, что угодно, что было бы понятным.

– И ты собираешься дать своему жрецу взрезать твою грудь?

– Да, но я возрожусь.

– Ты уверен? – спросила я.

– У моего сердца хватит сил биться вне моего тела, а когда оно снова будет в меня вложено, старые боги вернутся из изгнания, куда их отправил твой белый Христос.

Его лицо более слов убеждало, что он в это верит.

Я достаточно много читала о завоевании Мексики испанцами, чтобы сильно сомневаться, будто Христос имел к нему отношение, какие бы вещи ни делались во имя Его.

– В том, что сделали с твоим народом испанцы, не обвиняй Христа. Наш Бог даровал нам свободу выбора, а это значит, что мы можем выбрать зло. И я верю, что так поступили люди, завоевавшие твой народ.

Он снова с недоумением посмотрел на меня.

– Ты действительно в это веришь. Я вижу, что веришь.

– Всем сердцем, – сказала я. – Извини за каламбур.

Он поднялся и оказался на мне верхом.

– Почти все, кого я принимал в жертву, ни во что особо не верили. Те, кто верил, не верили в твоего белого Христа. – Он коснулся моего лица. – А ты веришь.

– Да.

– Как можешь ты верить в Бога, который позволил принести тебя сюда и отдать в жертву чужому богу?

– Если ты веришь, только когда легко верить, тогда ты не веришь, – сказала я.

– Разве не забавно, что ты, верная поклонница Бога, который уничтожил нас, будешь тем, что даст мне вернуться в силу? Когда я отниму твою сущность, я буду достаточно силен, чтобы породить драгоценную жидкость, и тогда я освобожусь от оков этого места.

– В каком смысле – отнимешь мою сущность?

Я перестала бояться, потому что мы уже давно разговаривали, или я просто не способна так долго поддерживать страх. Если меня не убивают и не ранят, я в конце концов перестаю бояться.

– Я лишь поцелую тебя, и ты станешь сухой и легкой, как старый маис. Ты напитаешь меня, как зерно питает людей.

Он стал укладываться справа от меня, возле моей свободной руки.

И я вдруг испугалась снова. Очень хотелось ошибиться, но я была вполне уверена, что я это уже видела в «Обсидиановой бабочке».

– Ты хочешь сказать, что высосешь из меня жизнь, и я стану как сухая мумия.

Он погладил меня по щеке пальцем, и глаза его были грустны и полны сожаления.

– Это будет очень больно, и я прошу за это прощения, но даже твоя боль пойдет на пользу моей силе.

Он прижался лицом к моей щеке. У меня была свободная рука и нож в кармане, но если я ударю слишком рано и выйдет неудачно, других возможностей не представится. Куда, к чертям, подевался Рамирес?

– Значит, ты будешь меня пытать. Отлично, – сказала я.

Он отодвинулся – чуть-чуть.

– Это не пытка. В таком виде все мои жрецы ждали моего пробуждения.

– А кто вернул их к жизни? – спросила я.

– Я пробудил Тлалоци, но был тогда слаб, и не было у меня крови, чтобы вернуть остальных. А потом, до того, как мы смогли их поднять, человек, которого вы зовете Райкер, потревожил место нашего отдыха. – Он уставился в пространство, будто снова переживал те события. – Он нашел то, что вы называете мумиями моих жрецов. Многих из них разорвали на части, ища у них внутри драгоценности. – Лицо его потемнело от гнева, умиротворенность взгляда сменилась бурей. – Кецалькоатль тогда еще не проснулся, иначе бы мы убили их всех. Они взяли то, что принадлежало моим жрецам. И мне пришлось искать другой способ вернуть им жизнь.

– Кожи, – догадалась я.

Он посмотрел на меня.

– Да, есть способы заставить их отдать жизнь.

– И ты стал охотиться на людей, осквернивших твою… твое место сна, и тех, кто купил вещи, принадлежащие твоим людям.

– Да, – сказал он.

С определенной точки зрения это можно было бы счесть справедливым. Если ты не способен испытывать милосердие, это вообще блестящий план.

– Ты убивал и брал органы у тех, кто обладал даром, – сказала я.

– Даром? – переспросил он.

– Колдовским даром. Колдуны, брухо.

– А, да. Я не хотел оставлять их в живых для охоты за нами, пока не вернусь в силу.

Он стал гладить мне лицо. Кажется, его снова заинтересовала идея «поцелуя».

– И что это значит для тебя – вернуться в силу? – спросила я.

Пока я занимаю его разговором, он меня не убивает. Я могла бы на всю ночь придумать вопросы.

– Я стану смертным и бессмертным.

Тут я вытаращила глаза.

– В каком смысле – смертным?

– Твоя кровь сделает меня смертным. Твоя сущность сделает меня бессмертным.

Я нахмурила брови:

– Не понимаю, что ты говоришь.

Он взял мое лицо в ладони, как любовник.

– Как же тебе понять пути богов?

Он протянул руку, и носитель чужой кожи подал ему длинную костяную иглу. Наверное, мне не хотелось знать, что он будет сейчас делать.

– Зачем эта штука?

Он держал в руках иглу дюйма четыре длиной, медленно вертя между пальцами.

– Я тебе проколю мочку уха и попью твоей крови. Боль будет не сильная.

– Ты все время говоришь, будто хочешь, чтобы я в тебя поверила, но ты – единственный, кто никогда не страдает. Твои жрецы, люди, которые тебя обворовали, все твои жертвы – всем было больно. Но не тебе.

Он приподнялся на локте, уютно прижимаясь ко мне.

– Если моя боль убедит тебя в моей искренности, то да будет так.

Он всадил иглу себе в палец, глубоко, до кости. И медленно вытащил, стараясь, чтобы это было как можно больнее. Я ждала, что сейчас покажется кровь, но ее не было. Он держал палец на виду, и я видела дыру от иглы, но она была пуста, бескровна. У меня на глазах ранка закрылась гладкой кожей, будто ее и не было. Да, нож против него мне ничего не даст.

– Моя боль уменьшит твою боль? – спросил он.

– Я тебе обязательно дам знать.

Он улыбнулся, так ласково, так терпеливо. И начал подводить иглу к моему левому уху. Я бы могла отбиваться свободной рукой, но если он собирается всего лишь проткнуть мне мочку, как это было в ночном клубе, то пусть себе. Мне это в принципе не нравилось, но отбиваться я не собиралась. В этом случае меня могут заковать обратно, а иметь свободную руку я хотела больше, чем не подпустить этого бога к своему уху.

Честно говоря, дело тут в том, что я не люблю игл. Не только шприцов с иглами, а вообще никаких. У меня фобия насчет колющих предметов. Ножи меня не так волнуют, как иглы, – можете себе представить? Фобия есть фобия. Чтобы удержать себя от борьбы, я закрыла глаза, потому что иначе стала бы отбиваться. Совершенно непроизвольно.

Боль была резкой и отчетливой. Я ахнула, открывая глаза, и увидела, как он ткнулся в меня лицом. Будто хотел поцеловать, но губы его прошли мимо моих. Он отвернул мне лицо вправо, бережно, подставляя себе ухо и длинную линию шеи. Это мне напомнило вампиров, только этот рот лизнул мне ухо длинным быстрым движением. Слегка вздохнув, он сглотнул первую кровь, потом сомкнул губы на мочке моего уха, заработал ртом, подкачивая языком кровь из ранки. Телом он прижался ко мне, одной рукой отворачивая мне голову в сторону, а другой поглаживая контур моего тела по всей длине. Наверно, дело тут в крови – я никогда не поглаживаю бифштекс во время еды.

Всей челюстью он вдавился мне в лицо. Я ощущала, как шевелится и глотает его рот. Бывало, что вампиры пили из меня кровь, не подчинив разум, и это было больно. То, что делал сейчас бог, не причиняло никакой боли. Скорее он вел себя как перестаравшийся любовник, целующий ухо. Неприятно, но не так чтобы очень больно.

Его рука опустилась с моего лица под лифчик. Это мне не понравилось.

– Кажется, ты не собирался предлагать мне секс.

Он убрал руку из лифчика и отодвинулся, отпустив ухо. Глаза у него были мутные, они тонули в бирюзовом сиянии, как глаза любого вампира, утолившего жажду крови.

– Прости, – сказал он. – Просто я уже очень давно не чувствовал жизни в собственном теле.

Кажется, я поняла, о чем он, но продолжала задавать любые вопросы, приходившие мне в голову. Лишь бы он продолжал говорить.

– Что ты имеешь в виду?

Он засмеялся и откатился набок, приподнявшись на локте. Ткнул себя иглой в палец и ахнул. Кровь появилась из ранки, алая кровь. Он снова засмеялся.

– Твоя кровь бежит в моем теле, и я снова стал смертным, со всеми аппетитами смертного мужчины.

– Чтобы было давление крови, нужна кровь, – сказала я. – У тебя первая эрекция за сотни лет. Я ее чувствую.

Он оглядел меня своими засасывающими глазами.

– И она может стать твоей.

Он пошевелился, прижимаясь ко мне, и я почувствовала его сквозь джинсы – желающего, готового.

Стала было говорить свое обычное «нет» – и остановилась. Если мне выбирать между изнасилованием и убийством, да еще когда полиция спешит на помощь… Я взвешивала варианты, но так и не узнала сама, что сказала бы, потому что оттуда, где безмолвно стояли люди без кожи, вбежал один из носителей чужих кож.

Я услышала его бегущие шаги и повернулась. Он пробивался, расталкивая ободранных. Упав на колено перед Супругом Красной Жены, он произнес:

– Повелитель, к нам приближаются вооруженные чужаки. С ними маленький брухо, и он их ведет сюда.

Супруг Красной Жены посмотрел на него тяжелым взглядом:

– Убейте их. Задержите их. Когда я приду в силу, им уже будет поздно.

Носители кож разобрали оружие из ящика и выбежали. Повернув голову, я увидела, что ободранные бросились за ними. Только Тлалоци, жрец, остался в пещере. Нас было только трое, и Рамирес шел на помощь. Полиция шла на помощь. Уж несколько минут я точно выиграю.

Пальцы взяли меня за лицо и повернули к нему.

– Ты могла бы стать для меня первой женщиной за сотни лет, но у нас нет времени. – Он стал опускать лицо ко мне. – Мне жаль, что я должен взять тебя в невольные жертвы, потому что ты ни мне, ни моим не сделала ничего плохого.

Я сунула руку в карман. Пальцы сомкнулись на авторучке. Я отвернула голову, будто уходя от поцелуя, но на самом деле глядя, где Тлалоци. А он отошел к алтарю и спихнул с него Полину, словно мусор. Он очищал алтарь, очевидно, для смерти своего бога.

Супруг Красной Жены погладил мне лицо, пытаясь бережно повернуть его к себе. Он прошептал, и дыхание его ласкало мне лицо:

– Я буду носить твое сердце на ожерелье языков, и мои поклонники вечно будут помнить твою жертву.

– Как романтично, – сказала я, осторожно вытаскивая из кармана авторучку.

– Повернись ко мне, Анита. Не заставляй делать тебе больно.

Пальцы сомкнулись у меня на подбородке и стали медленно поворачивать меня лицом к нему. Я ощущала силу в этих пальцах, знала, что они могут легким сжатием просто сломать мне челюсть. Помешать ему повернуть меня к себе я не могла, остановить не могла, но ручка уже была у меня в руке. Палец лежал на кнопке, выбрасывающей лезвие. Надо было только приложить точно к сердцу.

Снаружи загремели выстрелы, и достаточно близко, будто выход был рядом. Послышался рев, и я знала, что это. Полиция принесла с собой огнеметы или пригласила национальную гвардию принять участие в потехе. Интересно, чья это идея – очень удачная. Пусть они все сгорят.

Я глядела на него снизу вверх, и пальцы его держали мое лицо.

– Действительно ли бьется для меня твое сердце? – спросила я.

– Оно бьется. Кровь бежит по этому телу. Ты дала мне жизнь, и теперь ты дашь мне бессмертие.

Супруг Красной Жены склонился надо мной, как принц над Спящей Красавицей, запечатлеть поцелуй, после которого опять все будет хорошо. Губы его были в дюйме от моих. Слишком ярким было воспоминание, как умирала и высыхала плоть Сета. Очевидно, я успела приставить авторучку ему к сердцу. Он подался назад на долю дюйма, в глазах его был вопрос. Я нажала кнопку, и клинок вошел в сердце.

Глаза его расширились, исчез бирюзовый огонь, остался только очень человеческий взгляд.

– Что ты сделала?

– Ты просто вампир. А вампиров я убиваю.

Он скатился с камня на пол, протянул руку к Тлалоци. Жрец бросился к нему, и я не стала ждать, есть ли у него лечение для своего бога. Я отстегнула левую руку и наклонилась к ногам.

Супруг Красной Жены рухнул на колени, и жрец рухнул вместе с ним. «Нет, нет, нет!» – кричал он. Прижимая руки к рукояти ножа, он пытался остановить хлещущую кровь. Бог в судорогах упал на пол, пытаясь зажать рану, укротить кровь.

Я освободила лодыжки и скатилась с камня на другую сторону. Было у меня предчувствие, что Тлалоци будет мною очень недоволен.

Он встал, вытянув перед собой залитые кровью руки. Никогда я не видела такого ужаса, такого отчаяния, будто я разрушила весь его мир. Может быть, так оно и было.

Он не сказал ни слова, только выхватил из-за пояса обсидиановый нож и стал красться ко мне. Но между нами был камень, на котором я только что лежала в цепях, и он был размером с добрый обеденный стол. Я держалась так, чтобы камень был между нами, держала дистанцию, и он не мог меня схватить. Стрельба стала ближе. Он, наверное, тоже это услышал, потому что внезапно перепрыгнул через камень, махнув на меня ножом. Я отбежала от камня прочь, на открытое место, чего ему и надо было.

И повернулась к нему лицом. Он приближался ко мне в стойке, держа нож свободно, но твердо, как человек, умеющий с ним обращаться. Мой клинок остался в груди вампира. Я стояла лицом к жрецу, расставив руки, не зная точно, что буду делать, только бы не попасть под удар. И ничего не приходило в голову.

– Рамирес! – заорала я.

Тлалоци бросился на меня, полосуя ножом воздух. С лестницы донеслись крики, шум близкой битвы, а жрец размахивал ножом, как безумец. Я только могла отступать, стараясь не попасть под лезвие. У меня текла кровь из обеих рук и пореза у ключицы, и тут я поняла, что он прижимает меня к алтарю.

О тело Полины я споткнулась в ту самую секунду, как стала искать его глазами, чтобы не зацепиться. Когда я свалилась на бок, ноги у меня зацепились о ее тело. Я стала лягаться в сторону, где должен был быть Тлалоци, не видя его, только бы не подпустить его к себе.

Он поймал меня за лодыжку, прижал мою ногу к своему телу. Мы смотрели друг на друга, и у него на лице была написана моя смерть. Потом он перебросил нож в руке из положения для рубящего удара в положение для колющего удара сверху. За левую ногу он меня держал, прижимая к телу, но правая у меня еще оставалась на полу. Приподнявшись на руках, я бросилась плечами вниз и дернула правую ногу на себя. Прицелилась в его правое колено. Тлалоци начал удар сверху. Я двинула его в нижний край коленной чашечки, вложив в этот удар все, что у меня еще было. Нога его хрустнула, он вскрикнул от боли, но клинок все так же шел вниз.

Голова Тлалоци разлетелась дождем костей и мозга. Этим дождем меня окатило всю, а тело жреца рухнуло набок, и обсидиановый клинок заскрипел по каменному полу, зажатый в судорожно дергающейся руке.

Я глянула в сторону входа, и там стоял у подножия ступеней Олаф, все еще в стойке стрелка, и дуло пистолета смотрело туда, где только что был жрец. Олаф моргнул, и сосредоточенность сошла с его лица. Оно стало почти человеческим. Он пошел ко мне, держа пистолет в опущенной руке. В другой был нож, окровавленный по рукоять.

Я уже вытирала с лица мозги Тлалоци, когда Олаф остановился передо мной.

– Никогда не думала, что скажу такие слова, но я рада тебя видеть.

Он улыбнулся – на самом деле улыбнулся.

– Я спас тебе жизнь.

Тут я уже не могла не улыбнуться.

– Я знаю.

С лестницы ввалился Рамирес, а с ним что-то вроде отряда специальной полиции в полном боевом вооружении. Они рассыпались в стороны, зловещего вида стволы обшаривали каждый дюйм пещеры. Рамирес стоял с пистолетом в руке, высматривая, в кого стрелять. Национальные гвардейцы с огнеметом влезли следом, держа сопло в потолок.

Олаф обтер нож об штаны, сунул в ножны и предложил мне руку. Она была красна, но я сжала ее, и он помог мне встать.

Вошел Бернардо, а за ним – еще копы. Гипс у него был красен от крови, торчащее из него лезвие настолько потемнело от крови же, что казалось черным.

– Ты жива, – сказал он.

– Спасибо Олафу, – ответила я.

Олаф чуть сжал мне руку, потом отпустил.

– А я опять опоздал, – сказал Рамирес.

Я покачала головой:

– Какая разница, кто спас сражение, если его спасли?

Остальные копы чуть расслабились, когда увидели, что стрелять здесь не в кого.

– Это все? – спросил один из спецполиции.

Я глянула в дальний туннель.

– Там кецалькоатль.

– Кто?

– Ну… дракон.

Даже сквозь забрало боевого шлема было видно, как они переглянулись.

– Монстр, чудовище, если вам больше нравится это слово. Но он все равно там.

Они построились и двинулись боевым порядком к туннелю. У входа они помедлили, потом вошли внутрь один за другим. Раз в жизни я не полезла с ними. Сегодня я уже сделала свою долю работы, а к тому же оружие у них было куда как лучше моего. Один из них приказал Рамиресу и другим более цивильного вида полисменам вывести штатских наружу.

Рамирес подошел ко мне.

– У тебя кровь. Рана?

Он коснулся пореза на руке.

Я повернулась, чтобы он увидел и остальные:

– И не одна.

Бернардо и копы, которым было велено остаться, подошли посмотреть на двух мертвецов.

– А где этот самый Супруг Красной Жены, про которого говорил тот жуткий карлик?

Я показала на тело с кинжалом в груди.

Двое копов подошли посмотреть.

– Что-то он не очень похож на бога.

– Это был вампир, – сказала я.

Тут уж все проявили интерес.

– Как ты сказала? – переспросил Рамирес.

– Ребята, давайте сначала о главном. Надо сделать так, чтобы это тело не вернулось. Можете мне поверить, этот гад был очень силен. И пусть лучше он остается мертвым.

Один из копов пнул тело ногой. Оно колыхнулось, как колышутся только трупы.

– По мне, так он мертвый.

При виде колыхнувшегося тела я вздрогнула, будто ожидала, что он сейчас сядет и скажет, пошутил, ребята, ни фига я не мертвый. Тело осталось неподвижным, но моим нервам от этого не стало легче.

– Надо отрезать голову и вырезать сердце. Потом их следует сжечь отдельно и развеять над различными водными массивами. Потом тело сжечь в пепел и развеять над третьим водным массивом.

– Да вы шутите! – сказал один из копов.

– Ободранные вдруг перестали шевелиться, – сказал Рамирес. – Это ты сделала?

– Наверное, это случилось, когда я воткнула нож ему в сердце.

– И пули ни на кого не действовали, пока не попадали эти, без кожи. А потом пули стали убивать всех.

– Так это она сделала? – спросил тот же коп. – Это ее работа, что пули стали действовать?

– Да, – ответил Рамирес, и был, наверное, прав. Наверное, это была я. Как бы там ни было, а сейчас вызывать сомнения я не хотела. Мне надо было, чтобы они меня послушались. И сделали так, чтобы этот бог остался навсегда мертвым.

– И как будем отделять голову? – спросил коп.

Олаф подошел к сундуку, из которого люди бога вынимали оружие, и поднял большую дубинку с вставленными в нее кусочками обсидиана. Сунув пистолет в кобуру, он подошел к телу.

– Блин! Это ведь они такими штуками нас лупили! – сказал коп.

Олаф оглянулся на Рамиреса:

– А вы, Рамирес, что скажете?

– Я скажу, что делать надо все, что скажет Анита.

Олаф крутанул дубинкой в воздухе, будто прикидывая в руке. Копы чуть попятились. Олаф глянул на меня:

– Я отрежу голову.

Я вытащила нож из руки Тлалоци – ему он все равно уже не нужен.

– А я выну сердце.

И я подошла к Олафу с ножом в руке. Копы расступились прочь от нас.

Я встала над вампиром. Олаф присел с другой стороны, посмотрел на меня.

– Если бы я дал тебя убить, Эдуард решил бы, что я допустил осечку.

– Значит, Эдуард жив?

– Да.

Мои плечи отпустила судорога, которую я даже не осознавала до тех пор.

– Слава Богу!

– У меня осечек не бывает, – сказал Олаф.

– Я тебе верю.

Мы переглянулись, и что-то было у него в глазах такое, что мне было не прочесть и не понять. Что-то на шаг дальше всего, чем я уже стала. Глядя в эти темные глаза, я знала, что там живет монстр – не столь сильный, как тот, что лежал на земле, но столь же смертоносный в подходящих обстоятельствах. И ему я обязана жизнью.

– Сначала отрезай голову.

– Почему?

– Я боюсь, что, если вынуть нож, пока тело еще нетронуто, он сядет и начнет снова дышать.

Олаф приподнял брови:

– Ты не шутишь со мной?

– Когда дело касается вампиров, я никогда не шучу.

Он еще раз посмотрел на меня долгим взглядом:

– Из тебя бы вышел отличный мужчина.

Я приняла комплимент, ибо это и был комплимент. Может быть, самый большой, который Олаф когда-либо говорил женщине.

– Спасибо, – ответила я.

Командир группы спецполиции вышел из туннеля.

– Ничего там нет. Пусто.

– Значит, ушел, – сказала я и посмотрела снова на лежащее тело. – Отрезай голову. Надоело мне в этой проклятой пещере.

Командиру спецгруппы наше занятие не понравилось, и они с Рамиресом стали орать друг на друга. Пока остальные ждали, чем кончится спор, я кивнула Олафу, и он отделил голову одним ударом. Кровь хлынула на пол пещеры.

– Какого хрена вы там делаете? – вопросил один из спецназовцев, направляя на нас ствол.

– Свою работу, – сказала я, приставляя острие ножа под ребрами.

Спецназовец поднес приклад к плечу.

– Отойдите от тела, пока капитан не разрешил!

– Олаф, – позвала я, не отводя клинок от тела.

– Да?

– Если он будет стрелять, убей его.

– С удовольствием.

Огромный Олаф повернулся к полисмену, и что-то было в этом взгляде, от чего вооруженный до зубов человек подался назад.

Упомянутый капитан произнес:

– Рейнольдс, оставь. Она истребитель вампиров, пусть делает свою работу.

Я проткнула кожу, ввела лезвие в грудную клетку и вырезала дыру. Туда я просунула руку, там было тесно, мокро, скользко, и понадобились две руки, чтобы вытащить сердце – одной отрезать его от окружающих тканей, другой тащить. Когда я вынула его из груди, руки у меня были по локоть в крови.

Рамирес и Бернардо глядели на меня оба примерно с одинаковым выражением лица. Вряд ли кто-то из них в ближайшее время захочет назначить мне свидание. Они всегда будут помнить, как я вырезала сердце из груди мертвеца, и это воспоминание отравит все остальные. Насчет Бернардо мне было плевать, а от выражения глаз Рамиреса мне стало больно.

Чья-то рука коснулась сердца. Я сначала посмотрела на руку, потом подняла глаза и встретила взгляд Олафа. Он не испытывал отвращения. Он поглаживал сердце, и руки его задевали мои. Я отодвинулась, и мы переглянулись поверх тела, которое только что разделали. Нет, Олаф не испытывал отвращения. Чистая тьма стояла в его глазах, та, что заполняет глаза мужчины лишь в самых интимных ситуациях. Он поднял отрезанную голову за волосы, держа почти так, как если бы хотел поцеловать. И тут я поняла, что держит он ее над сердцем.

Мне пришлось отвернуться от того, что я увидела в его лице.

– Есть у кого-нибудь пакет, в котором это можно вынести?

В конце концов нашелся пустой пакет от оборудования, и я спустила туда сердце. Пакет, сказал мне полисмен, я могу оставить себе. Ему он уже не нужен.

Олафу никто пакета не предложил, а он и не спрашивал.


предыдущая глава | Обсидиановая бабочка | cледующая глава