home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



45

Я сидела, пристегнутая, на переднем сиденье «хаммера» Эдуарда, держась напряженно и осторожно и радуясь, что дорога гладкая. Бернардо и Олаф сидели сзади, одетые будто по чьей-то подсказке о шике наемных убийц. Бернардо был в кожаном жилете, а его правая рука, неуклюже загипсованная, держалась не белом бинте, подвязанном к шее под углом в сорок пять градусов. Длинные волосы были убраны с боков в каком-то несколько восточном стиле, в виде большого и с виду свободного узла, который удерживали две золотые палочки вроде китайских для еды. А сзади они спадали на спину. Черные джинсы свободного покроя с дырами на коленях и черные ботинки – в другой обуви я его с самого приезда не видела. Ладно, чья бы корова мычала. У меня тоже было три пары черных кроссовок, и я все три привезла.

На виске у Бернардо была шишка, и синяки, как модерновая татуировка, покрывали всю щеку. Правый глаз оставался припухшим, но Бернардо как-то умел не выглядеть ни бледным, ни больным – не то что я. Если отвлечься от гипса и синяков, он даже выглядел щегольски. Надеюсь, он чувствовал себя так же хорошо, как выглядел, потому что у меня вид был хреновый, а чувствовала я себя еще хуже.

– Кто тебя причесывал? – спросила я, потому что с одной рукой такую прическу не сделать.

– Олаф, – ответил он.

Я вытаращила здоровый глаз на Олафа.

Он сидел рядом с Бернардо позади Эдуарда, стараясь отодвинуться как можно дальше от меня, но при этом остаться в машине. Со мной он ни слова не сказал с момента, когда я покинула палату и мы все вчетвером пошли к машине. Меня это тогда не тронуло, потому что я слишком была сосредоточена на том, чтобы держаться на ногах и не постанывать на каждом шаге.

Хныкать на ходу – плохой признак. Но сейчас я удобно устроилась и в ближайшее время буду в сидячем положении, насколько это возможно. У меня было плохое настроение, потому что я боялась. Я ослабла физически и совершенно не гожусь для драки. На метафизическом уровне у меня опять вместо щитов решето, и если этот Мастер снова за меня возьмется, мне будет более чем хреново.

Леонора Эванс дала мне кисет на плетеном шелковом шнурке. Мешочек был набит какими-то мелкими твердыми предметами, на ощупь – камешками, и чем-то сухим и хрустящим вроде трав. Она мне сказала мешок не открывать, иначе все хорошее из него уйдет. Ведьма она, а не я, и потому я ее послушалась.

Мешочек был заклинанием защиты, и он будет работать независимо, верю я в его силу или нет. Это хорошо, поскольку ни во что, кроме своего креста, я особо не верю. Леонора готовила чары три дня, с той минуты, как спасла меня в приемном покое. Она не могла создать чары для закрытия всех дыр в моей защите, так что пришлось взять то, что она успела сделать. Она злилась, что я так рано ушла из больницы, не меньше Каннингэма.

Еще она сняла с себя одно ожерелье и надела его на меня – кулон из большого полированного полудрагоценного камня необычного темно-золотистого цвета. Цитрин, для защиты – поглощения негативных воздействий и отражения магических атак, направленных против меня. Сказать, что я не особенно верю в кристаллы и в «нью эйдж», было бы сильным преуменьшением, но я взяла. В основном потому, что она искренне обо мне тревожилась и злилась, что я иду в жестокий мир с зияющими дырами в ауре. О дырах я знала. Я их чувствовала, но все это казалось мне каким-то фокусом-покусом.

Я повернулась на сиденье, да так, что почувствовала, как натянулись швы на спине, разбередив и малость усилив, казалось бы, притихшую боль, и уставилась на Олафа. Он смотрел в окно так внимательно, будто там кино показывали.

– Олаф, – окликнула я его.

Он не шевельнулся, созерцая пробегающий пейзаж.

– Олаф!

Я почти заорала – в тесной машине мой окрик прозвучал очень громко. У него дернулись плечи, но и только. Я была как назойливая муха, жужжащая над ухом. От нее можно отмахнуться рукой, но разговаривать с ней не станешь.

Это меня достало.

– Теперь я понимаю, отчего ты ненавидишь женщин. Ты бы просто сказал, что ты гомосексуалист, это не так задело бы мои чувства.

– Господи, Анита! – тихо произнес Эдуард.

Олаф повернулся очень медленно, будто мышцы шеи двигали голову мелкими рывками.

– Что – ты – сказала?

Каждое слово было полно яростью, горело ненавистью.

– Ты сделал классную прическу Бернардо. Он стал такой красивый.

Я не верила в именно этот сексуальный стереотип, но могла поспорить, что Олаф верит. И еще я могла ручаться, что он – гомофоб. Как многие ультрамужественные мужчины.

Он с отчетливым щелчком расстегнул ремень и подался вперед. Я вытащила из кобуры на коленях «файрстар» – штаны, которые принес мне в больницу Эдуард, были тесноваты для внутренней кобуры. Рука Олафа исчезла под черным кожаным пиджаком. Может, он не заметил движения, которым я вынула пистолет из кобуры. Может быть, ждал, что я подниму пистолет над спинкой сиденья. А я просунула его в зазор между спинками. Не очень удобное положение, но я первой навела ствол, а в перестрелке важно именно это.

Он вытащил уже пистолет из-под пиджака, но еще не навел. Если бы я хотела его убить, победа была бы за мной.

Эдуард ударил по тормозам. Олаф вмазался в спинку сиденья, пистолет вывернулся, выворачивая ему запястье. Меня бросило на ремень, почти к приборной доске, и это было больно. У меня вырвался резкий выдох. Лицо Олафа оказалось очень близко к зазору между спинками, и он увидел наведенный на него ствол, прямо у своей груди. У меня все так болело, что кожа дергалась от желания сползти, но я держала рукоять твердо, свободной рукой упираясь в сиденье, чтобы не сдвинуться. У меня было преимущество, и я его сохранила.

«Хаммер» юзом затормозил у тротуара. Эдуард уже сбросил ремень и поворачивался. В руке у него мелькнул пистолет, и на мгновение я должна была решить, направлять пистолет на Эдуарда или оставаться в той же позе. Решила в пользу последнего – вряд ли Эдуард меня застрелит, а вот Олаф может.

Эдуард сунул ствол в бритый затылок Олафа. Напряжение в салоне подскочило до небес. Эдуард встал на колени, не отнимая ствола от затылка Олафа. Я видела, как Олаф поднял глаза кверху. Мы смотрели друг на друга, и он боялся. Он верил, что Эдуард готов стрелять. Я тоже в это верила, хотя и не знала почему – у Эдуарда всегда есть какое-нибудь «почему», даже если это только деньги.

Бернардо вжался в сиденье машины, отгораживаясь от той заварухи, которая затевалась в автомобиле.

– Ты хочешь, чтобы я его убил? – спросил Эдуард.

Голос его был так ровен, будто он просил меня передать ему соль. Я сама умею говорить отрешенно-безразличным голосом, но, как у Эдуарда, у меня не получается. На такое бесстрастие я еще не способна – пока что по крайней мере.

– Нет, – ответила я автоматически, потом добавила: – Так – нет.

Что-то мелькнуло в глазах Олафа, но это был не страх. Его скорее всего удивляло, почему я не сказала: давай пристрели его, или, может, что-то еще, чего я не уловила. Кто знает?

Эдуард вынул пистолет из руки Олафа, щелкнул предохранителем своего и отодвинулся, все еще стоя на коленях на сиденье.

– Тогда перестань его подначивать.

Олаф сел на свое место, медленно, почти неуклюже, будто опасаясь шевельнуться слишком резко. Ничто так не учит осторожности, как приставленный к голове ствол.

Олаф огладил свой пиджак, в котором, казалось, можно было задохнуться в такую теплую погоду.

– Я не буду обязан жизнью бабе.

Голос его прозвучал сдавленно, но четко.

Я убрала «файрстар» из щели между сиденьями.

– Последовательность – проклятие ограниченных умов, Олаф.

Он нахмурился – наверное, не узнал цитату.

Эдуард поглядел на нас обоих, укоризненно качая головой.

– Вы оба боитесь и потому ведете себя как дураки.

– Я не боюсь, – сказал Олаф.

– Аналогично, – сказала я.

Эдуард поморщился:

– Ты только что вылезла из больничной койки. Конечно, боишься. Гадаешь, не станет ли следующая встреча с монстром для тебя последней.

Я искоса и довольно неприветливо глянула на него.

Эдуард повернулся к гиганту:

– А ты, Олаф, боишься, что Анита круче и крепче тебя.

– Неправда!

– Ты стал тихий-тихий, когда мы увидели кровавую баню в больнице, когда ты услышал, что там сделала Анита, узнал, после каких ранений она выжила. Ты стал думать: на что же она способна? На то же, что и ты? Или даже на большее?

– Баба она, – сказал Олаф, и голос его прозвучал сдавленно из-за душивших горло темных чувств. – Не может она того, что я могу. И уж тем более не может больше. Так просто не бывает.

– Эдуард, не устраивай соревнование, – попросила я.

– Потому что ты его проиграешь, – сказал Олаф.

– Заниматься с тобой армрестлингом я не буду. Но я перестану тебя подкалывать. И прошу прощения.

Олаф заморгал, будто не понял сказанного. Вряд ли он исчерпал свое знание английского – скорее мозги перегрузил.

– Мне не нужна твоя жалость.

Я уже не «баба» и не «она», ко мне уже можно обратиться прямо. Что ж, начало положено.

– Это не жалость. Я вела себя неправильно. Эдуард прав. Я боюсь, а сцепиться с тобой – хорошее средство отвлечься.

Он мотнул головой:

– Не понимаю.

– Если это тебя утешит, я тебя тоже не всегда понимаю.

Эдуард наградил нас улыбкой Теда:

– А теперь поцелуйтесь и помиритесь.

Наши мрачные лица повернулись к нему, и мы одновременно сказали «Не перегибай» и «Черта с два».

– Отлично, – сказал Эдуард, поглядел на пистолет Олафа у себя в руке, потом протянул ему, пристально и тяжело глядя в глаза. – Олаф, мне нужно, чтобы ты меня прикрывал. Ты на это способен?

Олаф кивнул и медленно взял пистолет из руки Эдуарда.

– Я тебя прикрываю, пока эта тварь не сдохнет. А потом поговорим.

– Жду с нетерпением, – кивнул Эдуард.

Я посмотрела на Бернардо, но по его непроницаемому лицу вряд ли можно было догадаться, что у него на уме. Скорее всего он подумал о том же, что и я: Олаф предупредил сейчас Эдуарда, что после завершения дела он попытается Эдуарда убить. И тот с этим согласился. Вот и все.

– Какая большая дружная семья, – нарушила я молчание, затопившее салон.

Эдуард пристегнулся и снова взялся за руль, сверкнув на меня лучистыми глазами Теда.

– Как любая семья, мы можем и подраться между собой, но гораздо вероятнее убьем чужака.

– На самом деле, – сказала я, – почти все убийства совершаются любящими и любимыми родственниками.

– Или супругами, не будем забывать супругов, – сказал Эдуард, включая передачу и аккуратно въезжая в редкий поток машин.

– Я же сказала, любящими и любимыми.

– Ты еще сказала «родственниками», а у мужа с женой общей крови нет.

– Какая разница – одна телесная жидкость или другая? Мы убиваем тех, кто нам всего ближе.

– Мы не близки, – сказал Олаф.

– Нет, не близки, – согласилась я.

– Но я все равно тебя ненавижу.

Я произнесла, не оборачиваясь:

– Взаимно.

– А я думал, что вы никогда ни в чем друг с другом не согласитесь, – сказал Бернардо. Весело сказал, шутливо. Никто не засмеялся.


предыдущая глава | Обсидиановая бабочка | cледующая глава