home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Оказалось, что единственный рейс, на который еще остались билеты, вылетал в полдень, так что у меня было около пяти часов, чтобы поспать и мчаться в аэропорт. И еще я пропустила занятия по кенпо – это такой вид карате, который я месяца полтора назад начала изучать. И с удовольствием предпочла бы очутиться в зале, а не в самолете. Терпеть не могу летать, и последнее время мне это приходилось делать чертовски много. Привычка притупила ужас, но фобия все равно осталась. Противно сидеть в самолете, который ведет кто-то, кого я вообще не знаю и лично не проверила на наркотики. Я вообще не слишком склонна доверять кому бы то ни было.

Авиакомпании тоже доверчивостью не отличаются. Провезти на самолете скрытое оружие – это бочка геморроя. Сначала мне пришлось прослушать двухчасовой курс федерации гражданской авиации о правилах провоза скрытого оружия в самолете. И получить свидетельство, что я этот курс прослушала, – без него меня не пустили бы на борт. Еще у меня было письмо, сообщающее, что я нахожусь при исполнении официального задания, для которого мне необходимо иметь при себе ствол. Сержант Рудольф (Дольф) Сторр из Региональной Группы Расследования Противоестественных Событий сделал мне факс на бланке группы с потрясающим понтом. Мне нужно было что-то от настоящего полицейского, чтобы легитимизировать мой статус. Если бы я действительно летела по делу полиции, даже если бы Дольф не участвовал в нем прямо, он бы дал мне все что нужно, как обычно и делал. А если Эдуард попросил бы меня помочь ему в неофициальном (читай – незаконном) деле, я бы к Дольфу и не сунулась. Олицетворенный Закон и Порядок не слишком обожал Эдуарда, он же Тед Форрестер. Слишком часто Тед оказывался там, где на земле валялись трупы. И потому Дольф ему не особо доверял.

В окно я не глядела. Я читала и пыталась себя уговорить, что я просто в очень тесном автобусе. Давно уже я решила, что летать не люблю еще и из-за клаустрофобии. Набитый до отказа Боинг-727 – это действительно настолько замкнутое пространство, что дышать трудно. Включив вентилятор над сиденьем, я стала читать – Шерон Шинн. В нее я верила – она сможет удержать мое внимание даже на высоте нескольких сотен футов над землей, когда лишь тонкий слой металла отделяет меня от вечности.

Так что я не могу вам рассказать, как выглядит Альбукерк с птичьего полета, а дорожка, которая вела в аэропорт от самолета, ничем не отличалась от других таких же. Даже в туннеле ощущался жар, невидимой рукой давящий сквозь пластик. В Сент-Луисе могла быть весна, но в Альбукерке уже наступило лето. Я стала выискивать в толпе Эдуарда и посмотрела мимо него, пока сообразила, что это он. Я почти не узнала его сразу, потому что он был в шляпе. Ковбойской шляпе с затянутым за ленту пучком перьев, но вообще-то шляпа была изрядно поношенной. Поля с обеих сторон загибались вверх, будто Эдуард все время ломал жесткую материю, пока она не приняла новую форму под воздействием настойчиво мнущих ее рук. Рубашка белая, с короткими рукавами, какие продаются в любом универмаге. И к ней – темно-синие джинсы, с виду новые, а также пара походных ботинок, которую обновкой никак не назовешь.

Походные ботинки? У Эдуарда? Он никогда не производил впечатление сельского парня – истинный городской житель. Но вот он стоит и чувствует себя вполне комфортно. Однако никакого сходства с Эдуардом не было, пока я не глянула ему в глаза. Заверни его во что угодно, замаскируй как хочешь, одень как Принца в «Спящей Красавице» из Диснейленда, но загляни только ему в глаза – заорешь и дашь деру.

Они были синие и холодные, как зимнее небо. С этими белокурыми волосами, с утонченной бледностью Эдуард был олицетворением БАСПа.[1] И умел выглядеть безобидно, если хотел. Актер он был превосходный, но глаза его выдавали, когда он не заботился придать им нужное выражение. Они очень затруднялись выполнять функцию зеркала души, поскольку таковой не было у Эдуарда.

Он улыбнулся мне, и глаза его оттаяли, словно тронутые слабой теплотой. Он был рад меня видеть, неподдельно рад – насколько вообще мог бы обрадоваться кому-либо. И это тревожило, потому что Эдуард главным образом любил меня потому, что вместе мы всегда убивали больше народу, чем в одиночку. По крайней мере я. Насколько я понимаю, Эдуард вполне мог косить целые армии и когда меня нет.

– Привет, Анита!

– Привет, Эдуард.

Улыбка расплылась до ушей.

– Кажется, ты не рада меня видеть?

– Меня тревожит, Эдуард, что ты так рад мне. С моим приездом ты почувствовал облегчение, и это меня пугает.

Улыбка растаяла, и вся доброжелательность, гостеприимство, веселье утекли прочь с его лица, как вода из треснувшего стакана – досуха.

– Это не облегчение, – сказал он слишком безразличным голосом.

– Ври больше, – ответила я. Хотела сказать это тихо, но шум аэропорта был как океанский прибой – громкий и неумолчный.

Он посмотрел на меня своими безжалостными глазами и слегка кивнул, признал, что ему стало легче, когда я прилетела. Может, он бы и выразил это словами, но вдруг рядом с ним появилась женщина. Она улыбнулась, руки ее обхватили Эдуарда и прижали к себе. Выглядела она на тридцать с чем-то, старше Эдуарда с виду, хотя его точный возраст я не бралась бы определить. Короткие каштановые волосы, деловая прическа, но ей она шла. Почти без косметики, но все равно красива. Морщинки у глаз и около губ заставили меня добавить ей еще лет десять. Она была пониже Эдуарда, выше меня, но все равно маленькая, хотя слабой не казалась. Загара на ней было больше, чем требовалось бы для здоровья, что, наверное, и объясняло морщины на лице. Но в ней чувствовалась спокойная сила, когда она улыбнулась мне, держа Эдуарда под руку.

Джинсы на ней сидели очень аккуратно, наверняка она их гладила, белая безрукавка была с таким вырезом, что пришлось надевать кружевной топ, а в руках она держала коричневую сумочку величиной почти с мой саквояж. На миг я подумала, что Эдуард и ее встретил с самолета, но что-то было в ней слишком свежее, неспешное. Нет, она не сошла сейчас с самолета.

– Я Донна. А ты, наверное, Анита. – Она протянула руку, и я ее пожала. Рукопожатие у нее было твердым, и рука не вялой. Рабочая рука. И она знала, как пожимать руки. Редко кто из женщин владеет этой наукой. Она мне сразу понравилась, инстинктивно, и так же сразу я не поверила этому чувству.

– Тед мне много о тебе рассказывал, – сказала Донна.

Я поглядела на Эдуарда. Он улыбался, и даже глаза у него смеялись. Выражение всего его лица, поза изменились полностью. Он чуть ссутулился, улыбка стала ленивой, он просто излучал шарм рубахи-парня. «Оскара» ему за лучшую роль – будто он с кем-то кожей поменялся.

Я поглядела на Эдуарда-Теда и переспросила:

– Он тебе много обо мне рассказывал?

– О да! – произнесла Донна, беря меня за руку выше локтя, но не выпуская Эдуарда. Наверняка она любит прикосновения. Мои друзья-оборотни приучили меня к этим постоянным ощупываниям, но все равно я не слишком это любила. Какое, черт побери, имеет отношение Эдуард – то есть Тед – к этой женщине?

Эдуард заговорил, слегка растягивая слова по-техасски, будто это был почти забытый старый акцент. У самого Эдуарда никакого акцента не было. Голос чистейший и практически неопределимый, в нем совершенно не чувствовалось языковых интонаций тех мест, где Эдуард бывал, и тех людей, с которыми он общался.

– Анита Блейк, я рад представить вам Донну Парнелл, мою невесту.

Челюсть у меня отвалилась до пола, и я так и уставилась на Эдуарда. Обычно я стараюсь вести себя утонченнее… черт с ним, хотя бы вежливее. Я знала, какое удивление – да что там, шок – выражалось на моем лице, но ничего не могла поделать.

Донна рассмеялась, и это был хороший смех, теплый и чуть сдавленный, смех доброй мамочки. Она стиснула руку Эдуарда:

– Тед, ты был прав. Чтобы видеть ее реакцию, стоило приехать.

– Я ж тебе говорил, лапонька, – сказал Эдуард, приобнимая ее за плечи, и влепил ей поцелуй в макушку.

Я захлопнула рот и попыталась прийти в себя. И только смогла промямлить:

– Это… потрясающе. Я на самом деле… я… – Наконец я протянула руку и сказала: – Поздравляю.

Но улыбнуться не смогла.

Донна воспользовалась рукопожатием, чтобы притянуть меня в объятия.

– Ты ни за что не поверишь, но Тед говорил, что он все-таки решился полезть в петлю. – Она опять обняла меня и засмеялась. – Боже мой, девонька, я никогда не видела, чтобы человек так ошалел.

И вновь вернулась в объятия Эдуарда, к его улыбающемуся лицу Теда.

Мне в актерском ремесле до Эдуарда куда как далеко. Понадобились годы, чтобы выработать каменную морду, а уж насчет лгать выражением лица и жестами и речи не было. Так что я сохранила непроницаемое лицо и попыталась глазами показать Эдуарду, что жду от него объяснений.

Чуть отвернувшись от Донны, он улыбнулся мне своей легкой заговорщицкой улыбкой. Это еще сильнее меня взбесило. Эдуард радовался своему сюрпризу, черт бы его подрал!

– Тед, что за манеры! Возьми у нее сумку, – сказала Донна.

Мы с Эдуардом уставились на небольшой саквояж, который я держала в левой руке. Он выдал мне улыбку Теда, но реплика принадлежала Эдуарду:

– Анита предпочитает носить свой груз сама.

Донна посмотрела на меня так, будто этого не могло быть. Возможно, она не так сильна и независима, как кажется с виду, или еще лет на десять старше, чем мне показалось. Другое, понимаете ли, поколение.

– Тед правду говорит, – сказала я, чуть излишне подчеркнув голосом его имя. – Я сама ношу свой багаж.

Донна посмотрела так, будто хотела исправить мое очевидное заблуждение, но вежливость помешала. Это выражение лица (но не молчание) напомнило мою мачеху Джудит и увеличило возраст Донны где-то за пятьдесят. Либо она чудесно сохранившаяся женщина пятидесяти с чем-то, сорока с чем-то, либо ей тридцать с чем-то, а морщины от солнца ее старят. Совершенно непонятно.

Они зашагали по залу ожидания передо мной рука об руку. Я пошла за ними, но не потому, что саквояж был слишком тяжел, просто мне надо было прийти в себя. Я видела, как Донна утыкается головой в плечо Эдуарда, поворачивается к нему лицом, улыбается, сияет. Эдуард-Тед нежно наклонял к ней лицо и что-то шептал, а она смеялась.

Меня аж замутило от всего этого. Что позволяет себе Эдуард, как он обращается с этой женщиной? Или она тоже наемный убийца и столь же хорошая актриса? Почему-то я в это не верила. А если она действительно та, кем кажется – женщина, влюбленная в Теда Форрестера, которого вообще нет на свете, – то я, фигурально говоря, готова была набить Эдуарду морду. Как он мог втянуть ни о чем не подозревающую женщину в свою легенду? Или (и эта мысль показалась дикой) Эдуард-Тед действительно влюблен? Десять минут назад я бы сказала, что он не способен на глубокие чувства, но сейчас… сейчас я вообще ничего не понимала.

Аэропорт Альбукерка был исключением из выведенного мною правила, что все аэропорты выглядят одинаково и не определишь, в какой части страны и даже мира находишься – ты просто в аэропорту. Если есть какие-то декорации, то они обычно берутся из другой культуры, как те морские пейзажи, что висят в барах, расположенных вдали от моря. Но здесь было по-другому. Во всем ощущался привкус юго-запада. Многоцветная мозаика или живопись с доминирующей бирюзой или кобальтом украшала почти все лавки и киоски. На полпути от самолета до входа в аэропорт стояла небольшая палатка, в которой продавались изделия из серебра. Толпа осталась позади, и шум вместе с нею. Мы вышли в мир почти звенящей тишины, окруженной белыми-белыми стенами и огромными окнами. Альбукерк раскинулся за этими окнами плоской равниной в кольце черных гор, похожих на театральные, в чем-то нереальные декорации. Жар давил даже при работающем кондиционере – то есть не было по-настоящему душно, но ты мог себе представить, каково это на самом деле. Вокруг совсем чужой пейзаж, отчего я еще острее чувствовала, что брошена на произвол судьбы. Единственное, что мне нравилось в Эдуарде, так это его способность никогда не меняться. Он был таким, каким был, и вот сейчас по-своему, по-извращенному надежный Эдуард подал мне такой крученый мяч, что отбивай как хочешь.

Донна остановилась и повернулась, увлекая за собой Эдуарда.

– Анита, это слишком тяжелая сумка. Пожалуйста, позволь Теду ее понести. – И она добродушно подтолкнула его в мою сторону.

Эдуард направился ко мне. Даже походка у него стала переваливающейся, как будто он много времени проводил в седле или на лодке. А с лица не сходила улыбка Теда, только глаза выглядывали из-под маски. Мертвые глаза, пустые, и любовь не сияла в них. Черт бы его побрал. Он действительно наклонился вперед, и его ладонь стала смыкаться над моими пальцами и ручкой сумки.

– Не смей! – прошипела я, вложив в это слово всю свою злость.

У него чуть округлились глаза, и он знал, что я говорю не только о сумке. Выпрямившись, он обратился к Донне:

– Она от моей помощи отказывается.

Он чуть подчеркнул слово «моей».

Она укоризненно цокнула языком и подошла к нам.

– Ну не будь упрямой, Анита. Пусть Тед тебе поможет.

Я посмотрела на нее, зная, что беспристрастным мое лицо не назовешь, совсем сменить его злое выражение я не могла.

Донна чуть удивленно подняла брови.

– Я тебя чем-нибудь обидела?

Я покачала головой:

– Нет, я на тебя не сержусь.

Она обернулась к Эдуарду:

– Милый Тед, кажется, она на тебя сердится.

– Думаю, ты права. – Глаза у него снова искрились любовью и весельем.

Я попыталась спасти положение:

– Да нет, просто Тед должен был мне сказать о вашей помолвке. Я не люблю сюрпризов.

Донна склонила голову набок, посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Хотела было что-то сказать, но передумала.

– Ладно, я постараюсь со своей стороны не преподносить тебе больше сюрпризов.

Она чуть плотнее прижалась к руке Эдуарда, и взгляд ее карих глаз стал чуть менее дружелюбным.

Я поняла, вздохнув, что Донна теперь решила, будто я ревную. Слишком сильной была моя реакция для дружеских и деловых отношений. Я не могла сказать ей, что именно мне не нравится, поэтому и смолчала. Пусть лучше она думает, что у нас с Тедом что-то было, чем узнает правду. Видит Бог, ей предпочтительнее принимать нас за бывших любовников. Она любила не существующего реально человека, даже если и опиралась на самую что ни на есть настоящую руку.

Я крепче сжала ручку сумки и двинулась к выходу, шагая рядом с Донной. Ей было бы неловко, если бы я шла сзади, поэтому я с ними поравнялась. Я и в лучшие времена не слишком умею поддерживать светскую беседу, а сейчас и подавно ничего не приходило в голову, поэтому наше молчание становилось все тягостнее для меня и для Донны. Для нее – потому что она по натуре своей была женщиной общительной. Для меня – потому что я знала, как мучительно для нее такое молчание, и не хотела усугублять неловкость сложившейся ситуации.

Она прервала молчание первой.

– Тед мне говорил, что ты – аниматор и охотник на вампиров.

– Я предпочитаю слово «истребитель», но он прав. – И в отчаянной попытке быть вежливой я спросила: – А чем ты занимаешься?

Она наградила меня ослепительной улыбкой, которая выделила складки с обеих сторон тонких и чуть-чуть напомаженных губ. Я обрадовалась, что на мне нет косметики: может быть, это убедит ее, что я не охочусь за Эдуардом-Тедом.

– У меня магазин в Санта-Фе.

– Она продает аксессуары для экстрасенсов, – добавил Эдуард, улыбнувшись мне поверх ее головы.

Мне стоило труда сохранить невозмутимое выражение лица.

– А какие аксессуары?

– Хрустальные шары, карты таро, книги – в общем, полный набор всего.

Я хотела сказать: «Ты же не экстрасенс», но промолчала. Мне встречались люди, убежденные, что у них есть парапсихический талант, которого на самом деле не было. Если Донна из тех, кто умеет себя обмануть, зачем мне прокалывать этот мыльный пузырь? Поэтому я сказала:

– И в Санта-Фе такие вещи хорошо идут?

– О, у нас было полно лавок вроде моей. «Новый век» в Санта-Фе пошел на ура, но потом налоги на недвижимость взлетели до небес, и почти все новые экстрасенсы переехали дальше в горы, в Таос. За последние лет пять энергия в Санта-Фе поменялась. Она по-прежнему положительна, но в Таосе теперь лучше. Не знаю почему.

Она говорила об «энергии» как об общепризнанном факте и не пыталась объяснять, будто я и так пойму. Она придерживалась общего мнения, что если ты зарабатываешь на жизнь поднятием мертвых, то ты и в других областях тоже экстрасенс. Часто так оно и есть, но не всегда. То, что, по ее словам, является энергией, я называла ощущением места. У некоторых мест есть ощущение, хорошее или плохое, бодрящее или опустошающее. Старая идея genius loci продолжала жить и процветать в новом веке под иным именем.

– А карты ты читаешь? – спросила я. Это был вежливый способ узнать, верит ли она, что у нее есть сила.

– О нет, – ответила Донна. – У меня очень малые способности. Мне бы хотелось читать по картам или хрусталю, но я всего лишь умею их хранить. Мой талант в этой жизни – помогать другим открывать свою силу.

Похоже было на слова психотерапевта, который верит в прошлые жизни. Я достаточно встречала их у могил, чтобы знать этот жаргон.

– Значит, ты не экстрасенс? – спросила я, просто чтобы убедиться, что она это знает.

– Совсем не экстрасенс. – Она мотнула головой, подчеркивая свои слова, и я заметила, что у ее золотых сережек форма египетского креста.

– Вообще-то большинство тех, кто идет в этот бизнес, экстрасенсы.

Она вздохнула:

– Экстрасенс, к которой я сейчас хожу, говорит, что в этой жизни я блокирована, потому что в прошлый раз злоупотребила своим даром. Она говорит, что в следующий раз магия будет мне доступна.

Ей все-таки кажется, что я верю в реинкарнацию и в психотерапию прошедшей жизни – из-за моей профессии. Или же Эдуард-Тед врал ей насчет меня просто ради собственного удовольствия. Однако я не стала говорить, что я христианка и в реинкарнацию не верю. В конце концов, на планете больше религий, верящих в реинкарнацию, чем не верящих. Кто же я такая, чтобы придираться?

И все же я не смогла удержаться от еще одного вопроса:

– А с Тедом вы в прошлой жизни были знакомы?

– Нет, на самом деле его порода для меня новая, хотя Бренда говорит, что его душа очень стара.

– Бренда – это твой экстрасенс?

Она кивнула.

– Насчет старой души я с ней согласна, – сказала я.

Эдуард посмотрел на меня через ее голову так, чтобы она не видела. Взгляд был подозрительным.

– Ты не почувствовала, как он резонирует? Это Бренда так называет. В присутствии Теда у нее в голове будто гудит огромный тяжелый колокол.

«Уж скорее тревожный набат», – подумала я. А вслух сказала:

– За всю жизнь порой можно обременить свою душу.

Она с досадой посмотрела на меня. Донна не была глупа, в ее карих глазах светился разум, но она была наивна. Донна хотела верить, поэтому и становилась легкой добычей лжецов определенного толка – вроде экстрасенсов и таких мужчин, как Эдуард, которые выдают себя за других.

– Я бы хотела до отъезда познакомиться с Брендой, – сказала я.

Эдуард вытаращил глаза, пока Донна его не видела.

А Донна довольно улыбнулась.

– Я с удовольствием вас познакомлю. Она никогда в жизни не видела аниматора и будет на седьмом небе от счастья.

– Это точно, – согласилась я. Я хотела увидеть Бренду и убедиться, действительно она экстрасенс или просто шарлатанка. Если она заявляет о способностях, которыми не обладает, то я разоблачу ее за такое преступное деяние. Терпеть не могу, когда самозваные экстрасенсы злоупотребляют доверием людей. Меня всегда удивляет, сколько жуликов умудряются процветать, когда вокруг полно настоящих талантов.

Мы проходили мимо ресторана, отделанного синими и темными плитками с цветочками вроде маргариток. На одной стене была фреска, изображающая испанских конкистадоров и индейцев в набедренных повязках. Я несла сумку достаточно легко – сказались тренировки со штангой.

У стены стояли таксофоны.

– Давай-ка я еще раз попробую позвонить детям, – сказала Донна, поцеловала Эдуарда в щеку и пошла к таксофонам, прежде чем до меня дошло.

– Детям? – спросила я.

– Да, – ответил он, тщательно выбирая интонацию.

– Сколько?

– Двое.

– Возраст?

– Мальчику четырнадцать, девочке шесть.

– А где отец?

– Донна вдова.

Я посмотрела на него, и взгляда было достаточно.

– Нет, это не моя работа. Она овдовела до нашего знакомства.

Я шагнула к нему, повернулась так, чтобы Донна не видела моего лица.

– Что за игру ты затеял, Эдуард? У нее дети, и она в тебя так влюблена, что у меня слова в глотке застревают. Что ты о себе думаешь?

– Донна и Тед встречаются около двух лет. Они любовники. Она ожидала от него предложения, и потому он его сделал.

На лице Теда блуждала улыбка, но голос был абсолютно деловым и лишенным эмоций.

– Ты говоришь так, будто Тед – это кто-то другой, Эдуард.

– Тебе уже надо называть меня Тедом, Анита. Я тебя знаю: если ты не выработаешь привычку, то забудешь.

Я шагнула к нему, понизив голос до яростного шепота:

– Хрен с ним, с именем! Он – это ты, и ты помолвлен. Ты собираешься на ней жениться?

Он едва заметно пожал плечами.

– Черт побери, – сказала я. – Это невозможно! Ты не можешь жениться на этой женщине!

Он расплылся в улыбке, обошел меня и протянул руки к Донне. Поцеловав ее, он спросил:

– Как там ребята?

Он обнял ее за плечи, повернув ко мне спиной. У него было спокойное лицо Теда, но глаза предупреждали меня: «Не перегибай палку». Почему-то это было для него важно.

Донна повернулась ко мне, и я изо всех сил придала лицу спокойное выражение.

– О чем это вы так горячо шептались?

– О деле, – сказал Эдуард.

– Фи, – скривилась Донна.

Я приподняла брови, глядя на Эдуарда. «Фи»? Самый опасный человек из всех, кого я знаю, помолвлен с женщиной, которая способна сказать «фи». Жуть какая-то.

Тут Донна вытаращила глаза:

– А где твоя сумочка? В самолете забыла?

– Я ее с собой не взяла. У меня есть карманы и вот эта сумка.

Донна уставилась на меня так, будто я вдруг заговорила на иных языках.[2]

– Боже мой, я бы не знала, что делать без этого убоища, которое я с собой таскаю. – Она повернула сумочку так, что та оказалась перед ней. – Я такая барахольщица!

– А где твои дети? – спросила я.

– У соседей. Это пожилая пара, и они просто на удивление ладят с моей девочкой, с Бекки. – Она нахмурилась. – Конечно, сейчас Питер всем недоволен. – Она глянула на меня. – Питер – это мой старший. Ему четырнадцать, и он решил использовать свой возраст как возмездие. Мне все говорили, что с подростками трудно будет, но мне даже не снилось, как трудно.

– Он попал в плохую компанию?

– Да нет. То есть не влез ни во что криминальное. – Это она добавила несколько поспешно. – Но он просто перестал меня слушать. Две недели назад он должен был прийти из школы домой и присмотреть за Бекки. А вместо этого он поехал к какому-то другу. Когда я закрыла магазин и пришла домой, то никого не обнаружила и не знала, кто из них где. Хендерсоны уехали, так что Бекки у них не было. Господи, я чуть не свихнулась. Ее взяли другие соседи, но если бы их тоже не оказалось дома, ей пришлось бы часами бродить вокруг! Питер, когда приехал, даже не извинился. А я уже успела внушить себе, что его украли, что он лежит где-то мертвый в канаве. А он входит такой неспешной походкой как ни в чем не бывало.

– Он до сих пор под домашним арестом? – спросила я.

Она кивнула с очень суровым лицом:

– Можешь не сомневаться. На месяц. И я отобрала у него все права и привилегии, какие только можно.

– А что он думает насчет того, что вы с Тедом хотите пожениться? – Садистский вопрос, и я это знала, просто не могла сдержаться.

Вид у Донны был действительно страдающий.

– Наши планы ему не по душе.

Не по душе?

– Ну, ему же четырнадцать, и он мальчик, – сказала я. – Его долг – охранять свою территорию от других самцов.

– Боюсь, что так, – кивнула Донна.

Тед ее обнял:

– Лапонька, все будет путем. Мы с Питом придем к пониманию. Ты не волнуйся.

Мне не понравились слова Эдуарда. Я смотрела ему в лицо, но ничего не могла разглядеть за маской Теда. Будто он время от времени исчезал в своем alter ego. Я и часа тут не пробыла, а его игра в Джекила и Хайда уже начинала меня доставать.

– У тебя есть еще чемоданы? – спросил Эдуард.

– Конечно, есть! – ответила вместо меня Донна. – Она же женщина!

Эдуард хохотнул – скорее это был его собственный смех, а не Теда. Тихий и циничный звук, который заставил Донну поднять на него глаза, а меня почувствовать себя лучше.

– Анита не похожа ни на одну женщину, которую ты видела.

Донна глянула на него еще раз. Эдуард специально сказал именно так. Он поймал ее на ревности, как и я, и теперь играл на этом. Таким образом он мог объяснить мою странную реакцию на помолвку без риска разрушить свою легенду. Наверное, его можно было понять, но он тем самым еще и намекал на мое недостаточно светское поведение. Он настолько дорожил своей легендой, что был готов дать Донне думать о нас как о бывшей паре. Ни у Эдуарда, ни у меня не было за всю нашу жизнь ни единой романтической мысли насчет друг друга.

– Есть у меня багаж, – сказала я.

– Вот видишь? – Донна потянула его за руку.

– Все стволы в сумку не влезли бы.

Донна осеклась, обращаясь к Эдуарду, потом медленно обернулась ко мне. Мы с Эдуардом остановились, потому что остановилась она. Глаза у Донны были чуть расширены, и, кажется, у нее перехватило дыхание. Она смотрела на меня, но не в лицо. Будь она мужчиной, я бы могла сказать, что она уставилась на мою грудь, но на самом деле она не на нее смотрела. Проследив за ее взглядом, я увидела, что куртка у меня чуть отошла назад слева и виден пистолет. Наверное, это случилось, когда я поправляла сумку на эскалаторе. Небрежно с моей стороны. Обычно я очень осторожна и на публике свой арсенал не показываю. Я передвинула сумку, и куртка закрыла кобуру, как упавший на место занавес.

Донна коротко вздохнула, заморгала и посмотрела мне в лицо.

– У тебя в самом деле пистолет. – Голос был несколько удивленный.

– Я же тебе говорил, что она без него не ходит, – сказал Эдуард.

– Знаю, знаю… я просто никогда не видела женщину, которая… ты так же легко убиваешь, как Тед?

Очень разумный был вопрос. Значит, она больше внимания обращает на настоящего Эдуарда, чем я о ней думала. И потому я ответила честно:

– Нет.

Эдуард прижал ее к себе, предупреждая меня взглядом поверх ее головы:

– Анита не считает, что оборотни – животные. Она думает, что их можно исправить. Поэтому она иногда бывает слишком щепетильна.

Донна пристально смотрела на меня:

– Моего мужа убил вервольф. Убил на глазах у нас с Питером. Питеру было всего восемь.

Я не знала, какой реакции она ожидает, и потому не отреагировала. Лицо мое выражало заинтересованность, но никак не потрясение.

– А как вы спаслись?

Она медленно кивнула, поняв вопрос. Вервольф разорвал ее мужа на глазах жены и сына, но они остались живы, а муж – нет. Что-то произошло, что-то, что спасло их.

– Джон, мой муж, зарядил ружье серебряной дробью. При нападении он ружье выронил. Он ранил оборотня, но легко. – Взгляд у нее стал отрешенным, она вспоминала. Мы стояли в светлом зале аэропорта – три человека, окруженные тишиной и приглушенными голосами, а Донна не сводила с нас округлившихся глаз. Ни к чему было смотреть на Эдуарда, я и так знала, что у него такое же бесстрастное лицо, как у меня. Она замолчала, ужас в ее взгляде далеко еще не померк, и это говорило о том, что худшее впереди. По крайней мере для нее. Во всяком случае, из-за чего-то она по-прежнему испытывала чувство вины.

– Джон только за неделю до этого показал Питеру, как стрелять. Он был такой маленький, но я позволила ему взять ружье. Позволила ему застрелить монстра. Я позволила ему стоять перед этой тварью, а сама скорчилась на полу, не в силах шевельнуться.

Вот в чем был истинный ужас для Донны. Она допустила, чтобы маленький сын ее защитил. Позволила ребенку взять на себя взрослую роль защитника перед лицом кошмара. Она провалила главное испытание своей жизни, а Питер выдержал экзамен на взрослость в самом нежном возрасте. Неудивительно, что он ненавидит Эдуарда. Он заслужил право быть мужчиной в доме. Заслужил кровью, а теперь его мать хочет выйти замуж второй раз. А вот фиг ей.

Донна повернула ко мне измученные глаза. Она заморгала, будто с болезненным усилием выдергивала себя из прошлого. Она никак не примирилась с трагическим случаем, иначе бы он так живо не напоминал о себе. Когда наступает примирение, то о самом страшном горе рассказываешь без эмоций, так, будто оно стряслось с кем-то другим. Но даже смирившись, можешь поведать о минувшей истории как об интересном происшествии. Я встречала копов, которые лишь в пьяном виде могли выдать в разговоре боль о пережитой трагедии.

Донна страдала, Питер страдал. Эдуард не страдал. Я посмотрела на него, мимо искаженного болью лица Донны. Он уставился на меня пустыми глазами спокойного, выжидающего хищника. Как он смеет вот так влезать в чужую жизнь! Как смеет усугублять их страдания! Ведь как бы теперь ни повернулось, женится он или нет, они будут страдать. Все будут страдать, кроме Эдуарда. Хотя, быть может, тут я могла бы вмешаться. Если он испоганил жизнь Донне, я смогу испоганить жизнь ему. Ага, эта идея мне нравилась. Устрою я дождь над его парадом!

Наверное, мой замысел отразился у меня в глазах, потому что Эдуард чуть прищурился, и на миг я ощутила в позвоночнике холодок, который он умел навевать одним своим взглядом. Он был очень опасен, но ради защиты этой семьи я проверю, какова степень его угрозы, а заодно и моей тоже. Наконец-то Эдуард нашел, чем достать меня настолько, чтобы я нажала бы на кнопку, которую не хотела трогать. Он должен оставить в покое Донну и ее семью. Должен уйти из их жизни. И я заставлю его это сделать, а не то… Когда имеешь дело с Эдуардом, есть единственное «а не то». Смерть.

Мы смотрели друг на друга поверх головы Донны, пока он прижимал ее к своей груди, гладил ей волосы, говорил какие-то ласковые слова. Но его лицо и взгляд были обращены только ко мне, и пока мы смотрели друг на друга, я не сомневалась, что он знает мои мысли. Он понимал, к какому я пришла заключению, хотя вряд ли догадывался, почему его интрижка с Донной и ее детьми стала соломинкой, сломавшей спину верблюда. Но достаточно было видеть его взгляд. Пусть ему и невдомек почему, но он знает, что этот траханый верблюд разломался надвое, и единственное, что ему остается, – выполнять то, чего я от него хочу, или же погибнуть. Именно так – я бы это сделала. Я знала, что могу прицелиться и застрелить Эдуарда, причем не для того чтобы ранить, а убить. Это вызывало холодную тяжесть в груди, но вселяло уверенность, которая позволяла чувствовать себя сильнее – и чуточку более одинокой. Эдуард не раз спасал мне жизнь. И я не раз спасала ему жизнь. Но… но… Я буду тосковать без Эдуарда, но я его убью, если придется. Эдуард гадает, почему я так сочувствую монстрам. Ответ простой: я сама монстр.


предыдущая глава | Обсидиановая бабочка | cледующая глава