home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



19

В столовой было больше тяжелых темных балок и в основном желтовато-белые стены. Если судить по стульям, то обеденный стол тоже был черный с серебром. Но его скрывала скатерть, похожая на еще один коврик работы навахо. Хотя на ней тускло-красные полосы чередовались с черным и белым цветом. Даже металлический канделябр на середине стола был черным с красными свечами. Приятно, что какой-то цвет не привнесен сюда Донной. Мне понадобились годы, чтобы сломать пристрастие Жан-Клода к белому и черному. А поскольку я Эдуарду всего лишь друг и не больше, не мое дело, как он декорирует свое жилище.

В углу был камин, почти такой же, что в гостиной, только в белую известь вмазали большой кусок черного дерева. Я бы назвала его каминной полкой, но он недостаточно выдавался из стены. Настоящая каминная полка была украшена красными свечами всех форм и размеров, некоторые просто держались на своих вощаных подножиях, другие стояли в металлических подсвечниках. Два круглых возвышались над остальными, и свеча в них насаживалась на иглу. Зеркало с серебряной старинной оправой висело за свечами, и когда они горели, то должны были в нем отражаться. Странно, я не думала, что у Эдуарда может быть пристрастие к свечам.

Окон в комнате не было, только дверной проем, ведущий наружу. Стены поражали белизной и пустотой. Почему-то эта скудость убранства возбуждала клаустрофобию.

В дальней двери появился мужчина. Ему пришлось пригнуться, чтобы не зацепить лысиной за притолоку. Он был повыше Дольфа, имеющего рост в шесть футов восемь дюймов, то есть был самым высоким человеком, которого я в жизни видела. На фоне его лысины особенно выделялись кустистые черные брови да тень бороды, обрамляющая щеки и подбородок. Одет он был в атласные черные пижамные штаны. А шлепанцы на нем норовили вот-вот свалиться с ног. Олаф – кто же еще это мог быть? – передвигался в них совершенно непринужденно. Перешагнув через порог и выпрямившись, он направился дальше, как отлично смазанная машина, мышцы ходили под бледной кожей. Высокий, без капли жира, сухощавый, поджарый и мускулистый, он обошел вокруг стола, и я отодвинулась автоматически, чтобы между нами оказался стол.

Олаф остановился, я тоже. Мы разглядывали друг друга по разные стороны стола. Бернардо стоял у дверей, у дальнего конца стола, и смотрел на нас. Вид у него был встревоженный. Наверное, думал, должен ли он броситься мне на помощь, если таковая мне понадобится. А может, ему просто не нравилось повисшее в комнате напряжение. Мне оно точно не нравилось.

Если бы я не сдвинулась, когда он вошел, был бы уровень этого напряжения ниже? Может быть. Но я давно научилась доверять своему инстинкту, а он подсказывал: держись так, чтобы он до тебя не дотянулся. Однако я постаралась вести себя любезно.

– Ты, наверное, Олаф. Фамилию я не расслышала. А я Анита Блейк.

Темно-карие глаза Олафа выглядывали из глубоких глазниц, которые с крупными скулами напоминали пещеры, где они и днем были бы в тени. Он смотрел на меня, будто я ничего и не сказала.

Я снова попыталась – уж чего-чего, а назойливости мне не занимать.

– Алло, Земля вызывает Олафа.

Я глядела ему в лицо, и он не моргнул, никак не показал, что он что-то слышал. Если бы он не смотрел на меня свирепым взглядом, я бы допустила, что он меня игнорирует.

Я покосилась на Бернардо, но не теряла из виду великана по ту сторону стола.

– Это как понимать, Бернардо? Он вообще-то разговаривает?

– Разговаривает, – кивнул Бернардо.

Я снова полностью переключилась на Олафа.

– Так ты не хочешь разговаривать именно со мной, да?

Он продолжал смотреть.

– Ты думаешь, что не слышать сладкие звуки твоего голоса – это наказание? Мужчины вообще такие болтуны, и так приятно помолчать для разнообразия. Спасибо тебе за доставленное удовольствие, деточка.

Последние три слога я произнесла раздельно, отчетливо.

– Я тебе не деточка.

Голос был низкий, глубокий, под стать широкой груди. Говорил он чисто, но с каким-то гуттуральным акцентом, немецким, похоже.

– Оно заговорило! Стой, сердце! Сердце, стой!

Олаф нахмурился:

– Я не был согласен, чтобы тебя включали в эту охоту. Нам не нужна помощь от женщины. Ни от какой.

– Ну, Олаф, деточка, чья-то помощь вам нужна, потому что вы все трое ни хрена не выяснили про эти увечья.

Полоса краски поползла с шеи ему на лицо.

– Не называй меня так!

– Так – это как? Деточка?

Он кивнул.

– Ты предпочитаешь лапушка, пупсик или цыпочка?

Краска из розовой стала красной и продолжала сгущаться.

– Не называй меня ласкательными терминами. Меня никто лапушкой называть не будет.

Я уже готовила очередную язвительную реплику, но он подставился, и я придумала получше.

– Как мне тебя жаль.

– О чем ты бормочешь?

– Жаль, что тебя никто лапушкой не назовет.

Румянец, начавший уже бледнеть, вновь вспыхнул, будто Олаф покраснел от смущения.

– Это ты что, мне сочувствие выражать вздумала?

Голос его чуть повысился – точно рычание собаки перед броском. От накала эмоций у него усилился акцент – очень немецкий, нижненемецкий даже. Бабушка Блейк была родом из Баден-Бадена, на границе Германии и Франции, но двоюродный дедушка Отто был из Хапсбурга. На сто процентов я не была уверена, но акцент звучал похоже.

– Каждого человека кто-то да должен называть лапушкой, – пояснила я медовым голосом.

Я не злилась. Я его подначивала, а не надо бы. Единственное оправдание – что эти разговоры об изнасиловании заставили меня его бояться, а это мне не нравилось. И я тянула зверя за хвост, чтобы самой же расхрабриться. Глупо. Когда я сама осознала, что делаю, то попыталась это прекратить.

– Ни одна баба меня не запряжет, а потому и лапушкой называть не будет.

Он тщательно выговаривал каждое слово, но акцент усилился, стал выразительнее. Олаф пошел вокруг стола, шевеля мускулами, как огромный хищный кот.

Я откинула полу куртки, показывая пистолет. Он остановился, но лицо его было яростным.

– Давай начнем сначала, Олаф, – предложила я. – Эдуард и Бернардо мне рассказали, какой ты злой и страшный, и я занервничала, а потому ощетинилась. Когда я ощетиниваюсь, то становлюсь занозой. Прошу прощения. Давай сделаем вид, что я к тебе не прикапывалась, а ты не злой и страшный, и начнем сначала.

Он застыл – иначе тут и не скажешь. Напряженная дрожь его мускулов расползлась, как вода по слону. Но она не исчезла, а где-то затаилась. Я на миг увидела его изнутри, будто дверца распахнулась. Он действовал из огромной черной ямы ярости. Она обычно направлялась на женщин, и это было случайно. Злости нужен объект, или человек превратится в одного из тех, что въезжают в рестораны на машине и начинают стрелять во всех подряд.

– Эдуард очень настаивал, что ты должна здесь быть, но что бы ты там ни говорила, меня ничего не заставит с этим смириться.

Акцент убывал в его речи по мере того, как он овладевал собой.

Я кивнула:

– Ты из Хапсбурга?

Он моргнул, и на миг мрачность сменилась недоумением.

– Что?

– Ты из Хапсбурга?

Он вроде как задумался на секунду, потом кивнул.

– Я вроде как узнала акцент.

Его вновь охватила презрительная угрюмость.

– Ты специалистка по акцентам? – Он сумел произнести это язвительно.

– Нет. Мой дядя Отто был из Хапсбурга.

Он снова моргнул, и мрачная гримаса чуть смягчилась.

– Ты не немка. – Он произнес это очень уверенно.

– Семья моего отца – из Германии, из Баден-Бадена на краю Черного Леса. А дядя Отто был из Хапсбурга.

– Ты сказала, что акцент был только у твоего дяди.

– Когда я появилась на свет, почти вся моя семья столько здесь прожила, что перестала уже говорить с акцентом, только у дяди Отто он сохранился.

– Он уже умер, – сказал он полувопросительно-полутвердительно.

Я кивнула.

– От чего он умер?

– Бабуля Блейк говорила, что тетя Гертруда его запилила до смерти.

Олаф передернул губами.

– Женщины – тираны, если мужчины им это позволяют. – Голос его звучал чуть-чуть спокойнее.

– Это правда и насчет мужчин. Если один партнер слаб, второй берет власть в свои руки.

– Природа не терпит пустоты, – произнес Бернардо.

Мы оба посмотрели на него. Не знаю, что у нас было написано на лицах, но Бернардо поднял обе руки вверх:

– Извините, что вмешался.

Мы с Олафом снова стали смотреть друг на друга. Сейчас он был настолько близко, что я могла бы и не успеть выхватить браунинг. Но если я сейчас отодвинусь, все мои миротворческие усилия пойдут насмарку. Он это примет либо за оскорбление, либо за слабость – ни то, ни другое мне не нужно. Поэтому я осталась на месте и попыталась не выдавать своего напряжения, потому что, как бы спокойно ни звучал мой голос, внутри стянулся узел. У меня только один шанс сделать эту работу. Если я его сейчас профукаю, дом во время моего пребывания здесь превратится в вооруженный лагерь, а нам надо заниматься раскрытием преступления, а не междоусобицей.

– Каждый человек – либо лидер, либо ведомый, – сказал Олаф. – Ты кто?

– Я готова следовать за тем, кто этого заслуживает.

– И кто решает, заслуживает человек этого или нет, Анита Блейк?

Я не могла не улыбнуться:

– Я, конечно.

У него снова дернулись губы.

– И если Эдуард поставит меня командовать, ты будешь подчиняться?

– Я верю суждению Эдуарда, поэтому – да. Но позволь задать тебе тот же вопрос: ты будешь подчиняться, если Эдуард поставит командовать меня?

Он даже вздрогнул.

– Нет.

Я кивнула:

– Отлично, по крайней мере мы хоть знаем положение вещей.

– И каково оно?

– Я из тех, кому важна цель, Олаф. Я сюда приехала раскрывать преступление, этим я и буду заниматься. Если в какой-то момент придется выполнять твои приказы, так оно и будет. Если Эдуард поставит меня командовать тобой, а тебе это не понравится, выясняй с Эдуардом.

– Баба – она баба и есть. Ответственность перекладывается на мужские плечи.

Я посчитала до десяти, потом пожала плечами.

– Ты говоришь так, будто твое мнение для меня что-то значит. А мне плевать, что ты обо мне думаешь.

– Для женщин всегда важно, что мужчины о них думают.

Тут я засмеялась:

– Ты знаешь, я было начала оскорбляться, но ты такой смешной!

Я говорила всерьез.

Он придвинулся ко мне, чтобы подавить, запугать своими габаритами. Это было внушительно, но я, сколько себя помню, всегда была самым маленьким пацаном во дворе.

– Я не пойду выяснять к Эдуарду. Я выясню это с тобой. Или у тебя яиц не хватит, чтобы против меня попереть? – Я резко засмеялась. – Ах, извини, забыла, только они у тебя и есть.

Он потянулся ко мне быстрым движением. Думаю, хотел просто полапать, но ждать я не стала. Я отпрянула и бросилась на пол, выхватив браунинг еще до того, как стукнулась задом об пол. Вытаскивая оружие, я не успела руками смягчить удар от падения. Стукнулась я тяжело, и удар отдался в позвоночнике.

Он вытащил откуда-то клинок длиной с его предплечье. Лезвие уже опускалось вниз, а пистолет еще не целился точно ему в грудь. Кто пустит первую кровь, еще было неясно, но ясно было, что кровь пойдет у обоих. Все замедлилось до той кристальной четкости, когда в твоих руках все время мира, чтобы навести оружие, уйти от клинка, и вместе с тем все происходит с молниеносной быстротой, и ничего не остановить, не переменить.

– Стоп! – прорезал комнату голос Эдуарда. – Того, кто пустит первую кровь, я застрелю собственной рукой.

Мы оба застыли. Олаф заморгал, будто время потекло с обычной скоростью. По всей вероятности, сегодня мы друг друга не убьем. Но мой пистолет целился ему в грудь, и его рука с зажатым в ней ножом была занесена надо мной. Хотя не нож – а скорее всего меч. Откуда только он его вытащил?

– Брось нож, Олаф, – велел Эдуард.

– Пусть сначала она уберет пистолет.

В его темных глазах я видела ненависть, которую сегодня уже наблюдала на лице лейтенанта Маркса. Они оба ненавидели меня за то, что не в моей власти было переменить: один – за врожденный от Бога дар, другой – за то, что я женщина. Забавно, до чего одна безрассудная ненависть похожа на другую.

Пистолет в моей руке ровно смотрел в грудь Олафа, и я медленно выдохнула, выпустила воздух из тела, ожидая, пока Олаф решит, как нам сегодня поступить. Либо мы работаем над делом, либо копаем могилу – или две, если он достаточно быстр. Я знала, что бы выбрала я, но знала и то, что решающий голос – не мой. И даже не Олафа – голосовать будет его ненависть.

– Брось нож, и Анита уберет пистолет, – сказал Эдуард.

– Или застрелит меня безоружного.

– Она этого не сделает, – сказал Эдуард.

– Она теперь меня боится, – возразил Олаф.

– Может быть, – согласился Эдуард. – Но меня она боится больше.

Олаф посмотрел на меня сверху вниз, и сквозь ненависть и гнев проскользнула тень неуверенности.

– Нет, я всажу в нее нож. Она меня боится.

– Объясни ему, Анита.

Оставалось надеяться, что я правильно поняла, чего Эдуард хочет.

– Я тебе всажу две пули в грудь. Может быть, тебе удастся отрезать от меня кусок раньше, чем ты грохнешься. Если ты по-настоящему хорошо работаешь ножом, может, ты даже успеешь полоснуть меня по горлу, но все равно ты будешь мертв.

Я надеялась, что он примет решение достаточно быстро, потому что очень неудобно держать положение стрелка, сидя на заднице. У меня спина затечет, если я в ближайшее время не изменю позу. Страх уходил, оставляя за собой пустоту. Я устала, а ночь только начиналась. Еще часы пройдут, пока можно будет заснуть. И я устала от Олафа. Было у меня такое чувство, что если я не убью его сейчас, то мне еще представится шанс.

– Кого ты больше боишься, Анита? Меня или Олафа?

Я, не отводя глаз от Олафа, ответила:

– Тебя, Эдуард.

– Объясни ему почему.

Будто учитель тупому ученику говорит, что делать, но от Эдуарда я готова была это стерпеть.

– Потому что ты никогда не позволил бы мне так на тебя наставить пистолет. Никогда не позволил бы своим эмоциям поставить тебя в опасность.

Олаф моргнул, глядя на меня.

– Ты меня не боишься?

В его вопросе прозвучало разочарование, в котором было что-то детское, мальчишеское.

– Я не боюсь ничего из того, что могу убить.

– Эдуарда тоже можно убить, – сказал Олаф.

– Да, но может ли это сделать кто-нибудь из присутствующих? Вот в чем вопрос.

Олаф теперь глядел на меня более озадаченный, чем разгневанный. И начал медленно опускать клинок.

– Брось его, – произнес Эдуард ровным голосом.

Олаф уронил лезвие на пол. Оно упало, зазвенев.

Я встала на колени и отодвинулась вдоль стола, попутно опуская пистолет. На ноги я встала у конца стола, где стоял Бернардо. Я глянула на него:

– Отойди к Эдуарду.

– Я же ничего не делал, – ответил он.

– Отойди, Бернардо. Мне нужно место.

Он открыл рот, будто хотел возразить, но Эдуард его перебил:

– Сделай, как она говорит.

Бернардо отошел.

Когда они все оказались на том конце комнаты, я убрала пистолет.

У Эдуарда в руках был большой картонный ящик, переполненный папками. Сейчас Эдуард поставил его на стол.

– У тебя даже пистолета не было, – возмутился Олаф.

– Он мне не был нужен.

Олаф резко прошел мимо Эдуарда в коридор. Хотелось мне думать, что он пошел собирать вещи, но вряд ли мне выпадет такое счастье. Я его знала меньше часа, но уже убедилась, что он никому не лапушка.


предыдущая глава | Обсидиановая бабочка | cледующая глава