home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть вторая

СЕРГЕИЧ

Я сидел на вещах в глухом боксе, соображая о своей дальнейшей судьбе. Изжога от постоянных переездов, непостоянства коллектива, должная, по задумке оперативников, обеспечить неизбежное расшатывание психики, выродилась в «охоту к перемене мест» и пробудила писательский азарт до здешнего политико-экономического эстеблишмента. Хотя калейдоскоп впечатлений по сути напоминал кнопочный невроз переключения телевизионных каналов.

Меня ожидала двенадцатая по счету камера на этом централе, если, конечно, на этом. В соседний стакан тоже кого-то загрузили. Наверное, нам делали сменку. Куда же забросят? Смущало, что шмонали меня на сей раз уж больно тщательно и ретиво, перебирали каждую бумажку, прозванивали детектором даже книги, прощупывали на трусах швы.

— Пошли, — пробормотал продольный, отперев стакан.

В сопровождении пятнистой троицы я перетащил барахло к камере под номером 610. Она следовала за 609-й, где меня в свое время угостили психотропами. Правая стенка десятой упирается в коридорную пустоту, а это значит, что новое пристанище отличается особой изоляцией со всеми вытекающими последствиями. Открыли дверь, я занес первые вещи.

Возле решетки стоял сутулый, залысый зэка среднего роста, с блеклым, настороженным лицом. Ко мне навстречу вышел невысокий, коренастый арестант мощного телосложения. Он встретил меня широкой радушной улыбкой с легкой хитрецой, которую подчеркивали аккуратные смоляные усы. Но первое, что бросалось в глаза и неприятно резало взгляд, — это пустой правый рукав, заправленный в карман шорт.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. — Я протянул руку, не узнать главного узника «девятки» — «ночного губернатора Санкт-Петербурга» Кумарина было сложно.

Он поздоровался и, не спрашивая, нужна ли помощь в затаскивании вещей, вышел на продол за сумками.

Загрузились. Дверь с лязгом затворилась. Я представился.

— Это по Чубайсу, что ли? — с сомнением в голосе спросил Кумарин, припоминая новостные сюжеты.

— Да.

— А! Здороґво! — Он заключил меня в радостные объятья. — Вот ведь что эта сволочь рыжая творит. Давай, Вано, располагайся. Сейчас чайку, что покушать сообразим…

— Владимир Сергеевич, как удобней обращаться: на «ты» или на «вы»? — уточнил я, забрасывая матрас на дальнюю верхнюю шконку над лысым соседом.

— На «ты», — усмехнулся Кумарин, — хоть ты мне и в сыновья годишься, но здесь мы все ровесники.

Второй сокамерник представился Олегом, на нем были новые брендовые тряпки, ему было за сорок, он сердито улыбался, играя желваками.

Хата хоть и четырехместная, но лишь чуть шире обычного тройника. Вдоль правой стены прижались две пары шконок. Кумарин занял нижние нары, ближние к тормозам и телевизору, нижние следом — Олег. Почему-то отсутствовала штора на дальняке.

— Шторку Вася Бойко забрал, — хмуро пояснил Олег. — Только что, прямо перед тобой уехал. А вчера забрали Лом-Али Гайтукаева, который по Политковской. Значит, кто-то должен еще четвертый заехать.

— Какой Вася хозяйственный, — поморщился я. — Крышку-то от унитаза оставил?

— Она не его, она моя! — горячо откликнулся Олег. — Правда, Володь?

— Кто его знает, — отмахнулся Кумарин.

Я открыл холодильник, чтобы заложить продукты. Морозильник не баловал ни объемом, ни изобилием, особенно по сравнению с жирующей сытостью загашников предыдущей камеры. Агрегат почти новый, но вместо полок почему-то вставлены куски фанеры.

— Странные какие-то у вас полки.

— Это Бойко холодильник затянул, — экскурсировал Олег. — Опера все стеклянно-металлические части отмели и заставили баландеров фанеру резать.

Минут через пятнадцать после меня заехал четвертый сокамерник. Заехал ярко! На фоне выцветшей зеленки вертухаев на продоле возник белоснежный спортивный костюм, подбитый оранжевой окаемкой. В костюм с трудом влезал здоровенный парень с бычьей шеей и пухлой бицухой. Из-под надвинутого на глаза адидаса торчала нахальная, презрительная улыбка, требующая немедленной взаимности ответных чувств. Спортсмен сразу сообщил, что его подняли с третьего этажа, где сидел со Славой Дроковым. Сообразив, что опоздал на распределение шконок, с плохо скрываемым раздражением он занял оставшуюся.

— Тебя как, говоришь, звать? — зевнул Кумарин.

— Серега, — парень отчетливо помнил, что уже представился.

— Что ни рожа, то Сережа. А сидишь за что?

— Да менты по беспределу крепят по контрабанде кокаина. Кричат, что я якобы дороги сыпал всей Москве… Но это фонарь, з… пыль глотать… Меня когда принимали, говорят, мы за тобой год пасем — ты Серега Мордвин. Я говорю, я Мордвином не был никогда, у меня если и было погоняло, то только Жура…

— Лет-то тебе сколько, Жура? — пресек живо начатое повествование Сергеич.

— Тридцать пять, — почесал затылок Сергей. — Или тридцать четыре? Короче, в феврале семьдесят четвертого у меня день рождения. Это мне сколько?

— Зеленый, как у лягушки хвост. Будешь откуда, Сережа? — допрос с пристрастием продолжался.

— Ну, — протянул Жура. — В Москве с две тысячи третьего обосновался. А так в Молдавии работал. Вырос, учился — спортинтернат, институт на Украине.

— Инстит-у-ут? — протянул, будто ослышавшись, Сергеич.

— Инъяз, первый-второй курс.

— Какой ты там язык учил? — рассмеялся Кумарин. — Говяжий?

— Между прочим, дядя, я на переводчика учился, — насупился спортсмен.

— Это слепых через дорогу переводить?

На удачу Журы хлопнула кормушка, откуда перископом замаячили очки лейтенанта медицинской службы.

— Доктор, у меня из вены кровь брали. Проверили? — Горсть таблеток, насыпанная врачом, еле уместилась в ладонь Кумарина.

— Да, все нормально, — буркнул медик, отводя перископ от пристального взгляда арестанта.

— Нормально? Пить можно?

Перископ исчез, лязгнув затвором кормушки.

Дабы отвлечь внимание со своей невнятной персоны, Серега перевел расспросы на меня и Олега, нескромно выясняя, кто мы такие и почему я, такой косорукий, не убил Чубайса.

Олег Ключников проходил по своему делу как гендиректор юридических фирм, шел подельником управляющего «Томскнефти» Сергея Шимкевича и председателя правления банка «Траст» Олега Коляды. Ему вменялись хищение и легализация средств на сумму четыреста девяносто восемь миллионов долларов.

Бывший военный, родом пермяк, Олег поднялся на дорожном строительстве, преуспел в классических спекулятивных схемах в падкие до народной собственности девяностые годы. Потом обосновался в нефтянке, активно занимаясь и туризмом, и недвижимостью. В общем, как здесь говорят, способный на все изжоги, от буры до бокса. Как сдуру признался Олег в первый вечер нашего знакомства, если бы не посадка, входил бы он сейчас в поминальник Форбса.

— Дадим тебе погоняло Олигарх, — резюмировал страдания нового сокамерника

Серега.

— А ты че, блатной, чтоб погремухи раздавать? — не растерялся Олег.

— Приблатненный. Блатую, пока блатные спят, — оскалился Жура, окончательно для себя определившись с психологическим громоотводом. — Значит, будешь Олигарх. Понял?

— А ты чего так разговариваешь? — почти год тюремного стажа для Ключникова не прошел впустую.

— Извините — виноваты, с Украины — быковаты! — рассмеялся на его отпор Серега.

— А как у вас с уборкой налажено? — спросил я Олега, который с облегчением отвернулся от спортсмена.

— Каждый убирает в свое дежурство, когда дежурит Володя — у нас выходной.

— Слишком часто, получается почти каждый день, — поморщился спортсмен. — А давай…

— Давай в Москве пирогами подавился, — закончил дискуссию Сергеич.

Жура принялся разбирать пожитки. Из худосочного баула он достал пару ярких шмоток первых линий итальянских брендов и две библиотечные книги. Одна называлась «Викинги», другая — толстая, с плотной усадкой дешевой бумаги, с твердой, подклеенной скотчем обложкой «Л. Гумилев».

— Ты зачем такую тяжесть таскаешь? — насмешливо удивился Кумарин. — Там же картинок нет.

— Блин, интересно! По-моему, я в прошлой жизни викингом был, — проигнорировал иронию соседа Жура. — Классно жили, мухоморы жрали и гнали на всех жути. Грабили, гуляли, а мы здесь в тюрьме сидим.

— А как тебе Гумилев? — присоединился я к беседе. Книга, которую, к своему стыду, в полупринудительном, полудобровольном порядке я так и не сумел осилить за годы студенчества и аспирантуры на истфаке, рассеивала промежду прочим тюремную тоску быкообразного модника с наркоманской статьей.

— Умный пассажир, — впервые в голосе Сереги зазвучали уважительные нотки. — Интересно пишет, но сколько ни читаю, ничего не могу запомнить.

— А ты попробуй конспектировать.

— Во! Точно! Только писать ломает.

Над дверью зажглась лампочка. Начался вечерний обход. В камеру вошел «мальчик-девочка».

— Все в порядке, — привычно играя желваками, отчитался Олег.

— В шахматы играете? — обратился я к сокамерникам после ухода вертухаев.

— Давай, Вань, сыграем, — откликнулся Кумарин.

Пройдя школу кандидата в мастера по шахматам Френкеля и отточив свое зачаточное мастерство в постоянных турнирах с его подельником Шафраем, я был более чем уверен в своих силах. Первая партия оправдала мои ожидания. С потерей коня вскрыл оборону зарокированного короля и, страхуясь офицером, ловко поставил мат ферзем.

— Да, красиво, — покачал головой Сергеич, явно прикидывая про себя, где он дал маху. Расставляя фигуры под следующую партию, я соображал, как мне ее аккуратно слить. Выигрывать два раза подряд невежливо. Но на четвертом ходу я осознал, что широкие жесты здесь неуместны. Игру полностью вел Кумарин, переводя всякую мою угрозу в собственное развитие. На двадцать шестом ходу Сергеич изящно обездвижил моего белого коня в перекрестье черного коня и офицера.

Остатки надежды на подлинность моего предыдущего мата окончательно разбились о безжалостный проигрыш в последующих двух сражениях. Чтобы не пасть в собственных глазах, мне оставалось только предложить прерваться на перекус. Но поиграть больше в тот вечер не удалось. Сергеича выбил из колеи очередной сердечный приступ. Подкошенный, он свалился на шконку, задыхаясь, схватился рукой за грудь. Олег отработанным маневром метнулся к железному ящику, выхватил флакончик валокордина и передал Кумарину.

— У него это постоянно, — шепнул Олег, заметив испуг на наших лицах.

На вид Владимиру Сергеичу лет сорок, глаза сияют задором тридцатилетнего, отменная выправка в его реальных пятьдесят два года говорит о щедром наследстве чемпионской молодости, спортивном образе жизни и умеренности в еде. Все это с трудом укладывается в представление о трагических последствиях покушения на Кумарина в девяносто четвертом. Тогда его спасло лишь то, что он сам вел машину, поменявшись с водителем местами. Киллеры расстреляли водителя, по ошибке приняв его за Кумарина. Двадцать дней Сергеич пробыл в коме. Раздробленную автоматным свинцом правую руку спасти не удалось. Из семи пуль, застрявших в теле, извлекли только пять. Одна засела в сердце — побоялись трогать, другую не нашли, и спустя время она свинцовым камушком прибилась к десятисантиметровой культе. Правую почку и половину легкого пришлось удалить. Следствием покушения стали два перенесенных инфаркта и постоянные операции.

Торс сокамерника, разменявшего шестой десяток, похож на статую Зевса, попавшую под руку вандалам. Тяжелое анатомическое литье груди, пресса, плеч раздирали зарубины шрамов и сколы от пуль, на спине зияла выбоина величиной с ладонь.

Ни увечья, ни инфаркты, ни постоянные приступы боли не дали Кумарину послабления в передачах. В диетических и дополнительных продуктах ему было отказано с издевательской формулировкой, что инвалидность не нашла своего официального подтверждения. Для успокоения своей железобетонной совести администрация выписала сидельцу двести граммов вареной пластмассовой говядины, извлеченной из стратегического запаса страны на случай ядерной войны, три стакана порошкового виноградного сока и три шленки водянистой манки в неделю. Оснований для перевода Сергеича на больничку для медицинского обследования и лечения милицейские лепилы не нашли. Все это значило только одно — увидеть Кумарина на суде живым Генеральная прокуратура не планировала. Исповедуя принцип «не дождетесь», Сергеич без тени уныния переживал и боль, и гонения.

— Господь посылает испытания каждому по мере его сил, — часто приговаривает он, левой рукой творя крестное знамение перед иконой Казанской Божьей Матери.

…На прогулку вывели рано, часов в девять. Жура остался в хате досыпать. Мороз градусов под двадцать, пробирало до костей. Олег, как ни в чем ни бывало, оголился до пояса и быстрым шагом принялся утаптывать периметр.

Олег Ключников один из тех, для кого тюремный фитнес служил не защитой от нездоровья и стресса, а выплеском того же самого стресса, своего рода гонка, представлявшая, как и любая гонка, угрозу для организма. Белесое подлохмаченное тело Олигарха имело рельефные руки, прорисованную грудь, узкие сутулые плечи и небольшой, обрюзгший живот. Сгорбленная спина усеяна большими и поменьше фурункулами — дерматическим эффектом то ли нарушенного обмена веществ, то ли обнаженки на свежем воздухе.

— А чего не бегаешь, Олег? Замерзнешь ведь, — столь странная процедура спортивного топтания была для меня в новинку.

— Бегать не могу, у меня колени начинают болеть, — пояснил Олег сведенной градусами челюстью и пришпорил шаг.

Не поспевая за Олегом, мы не спеша разминали ноги под музыкальные громыхания динамиков. Я рассказал Сергеичу про Бадри. Вместо ожидаемой ненависти к человеку, чей оговор стал приговором, обеспечившим Сергеичу тюрьму по крайней мере, года на два, Кумарин выразил лишь презрительную жалость, слегка окрашенную брезгливостью: «Это как надо опуститься, потерять все человечье, чтобы разменять душу и совесть на милицейские пилюльки с бараниной».

— Ты на Серегу особо внимания не обращай, заботятся менты обо мне, людишек в пригляд суют, — улыбнулся Кумарин. — И про свою делюгу не распространяйся. Кстати, на будущее, учитывая местное аудио-, видеослежение, между нами он будет называться Птицей.

Когда вернулись в хату, Серега пил кофе в прикуску с колбасой под визги Муз-ТВ.

— Дай сюда пульт, — с наигранной серьезностью потребовал Кумарин.

— Кому? — буксанул Жура.

— Старшим в дому, — отрезал Сергеич, забирая пульт.

— А кто у нас в хате старший?

— У кого пульт, тот и старший, — мирно улыбнулся Кумарин, переключая экран на новостные выпуски.

— Давайте Муз-ТВ или МТV посмотрим. — Серега не терял надежды вернуть утраченную инициативу.

— Посмотри, Сереженька, я же не против. Мы будем смотреть новости, а ты смотри Муз-ТВ, — рассмеялся Сергеич и тут же схватился за сердце. — Не могу смеяться, больно.

— Вот скажите, сколько можно новости эти смотреть, — распалялся Жура.

— Много ты понимаешь, тупая лошадь, — боль стягивала улыбку в гримасу, смех — в тяжелый хрип.

— Дядя, я такие вещи только от тебя терплю, если бы кто другой, то я б давно уже по сто пятой раскрутился.

Неожиданно растворились ворота камеры. На пороге торчало четверо лягушачьих рыл во главе с «пятнадцатилетним капитаном».

— Че случилось, братуха, — прервал заминку Серега.

— Холодильник освобождаем и выносим! — потребовал капитан.

— А мы с чем останемся? — возмутился Олег.

— Завтра напишите заявление на аренду холодильника, руководство рассмотрит.

— Бойко, мышь дремучая, и холодильник прихватил, да еще и мусоров за ним послал, — заскрежетал Жура и, обернувшись к вертухаям, по-свойски продолжил: — Парни, вы че ему нанимались мебель таскать?

— У нас на то специально обученные баландеры приспособлены, — дабы не падать в глазах арестантов, выдал капитан.

Время шло к обеду, я принялся за капустный салат. Очень простое, вкусное, полезное и относительно долгоиграющее блюдо. Кочан капусты мелко нашинковывается пластиковым «перышком», крошится на терке тройка морковок, все это перемешивается, сдабривается столовой ложкой сахара и ложкой соли, поливается двумя выжатыми лимонами и подсолнечным маслом. Около часа настаивается.

— Сережа, ты капусту будешь? — подмигнул мне Сергеич.

— Буду, — с готовностью откликнулся Жура. — Я, как Герасим, на все согласен.

— Капуста — это ж козья еда, ее блатные не едят.

— Короче, я в отказе. Потом лучше колбасы поем.

— Так ты с нами есть отказываешься?

— Ага.

— Мурло, может, ты чувствуешь за собой чего? Тогда иди посуду свою меть…

После обеда заварили чай. Сергеич, чтобы стабилизировать давление, пил исключительно черный без сахара. За разговором я не переставал думать, как удобнее устроить «письменный стол». За общим работать крайне неудобно из-за постоянного гастрономического движения, а на верхней шконке через час письма начинает ломить спину. Выход нашелся. Я отсоединил верхнюю корзину из-под полок для овощей, перевернул ее, на промежуточные трубки закрепил пустые бутылки — получился аккуратный журнальный столик, к которому перевернутое ведро с накинутым на него свитером идеально подошло рабочим креслом. Камера приняла ноу-хау на ура, и вскоре возле шконки Кумарина появился еще один такой столик. Со временем изобретение совершенствовалось — появилась дополнительная секция для газет, под столешницу приспособили шахматную доску, что позволяло использовать модернизированную модель самодельной мебели как шахматный столик. И хотя мусора регулярно разбирали конструкцию, изымая бутылки и раскалывая хрупкий пластик, мы без труда реставрировали столики, запаивая сломанные детали расплавленным целлофаном.

После пяти часов, когда вызов к адвокату или следователю становится маловероятным, хата превращается в мини-спортзал. Владимир Сергеевич извлекает из-под шконки баул с 20–30 пакетами молока, которые распределены по двум майкам с заштопанным низом. После тщательной разминки начинается расписанный на неделю в особой тетради комплекс упражнений: отжимания от скамьи, подтягивания на верхней шконке… На плечи навешивается по майке, набитой молоком — так разрабатывается плечевой пояс. Без жалости к себе Сергеич нагружает единственный бицепс, а короткое окончание правой руки использует как рычаг для укрепления пограничных с ним грудных мышц. С посторонней помощью Сергеич разминает только спину и шею. К тренировкам, впрочем, как и ко всему, подходит с исключительной педантичностью и строгостью. Сначала Владимир Сергеич берет веник и тщательно подметает хату, несмотря на наше рвение сделать это самим. Далее следует четыре-пять различных упражнений по пять подходов. Их количество непременно заносится в тетрадь, подходы отмечаются спичкой по часовым секторам (первый подход на 12 часов, второй — на 3 часа, третий — на 6, четвертый — на 9, пятый — на 12). Самодисциплина доведена до автоматизма. Требования, которые Владимир Сергеевич предъявляет к себе, невольно становятся нормативом для нас. Кажется, что такие нагрузки несовместимы с его нездоровьем, но именно оно и являлось мощнейшим стимулом для спорта. «Если буду лежать, то не встану. Если не буду тренироваться, то умру. Надолго меня не хватит», — говорит Сергеич, заглушая страдания физическими истязаниями.

В продолжение зарядки такие же безжалостные водные процедуры. Сергеич набирает в пластиковый таз ледяной воды и десять минут держит в ней ноги, пытается удивить расслабленную иммунку, заставить организм сопротивляться недугу.

— Может, в домино сыграем? — предложил Олег, когда Владимир Сергеевич разобрался со спортом.

— Не умею, — честно признаюсь я. — Лучше в шахматы.

— В шахматы я не силен, — развел руками Олег. — А в домино быстро сообразишь. Будешь, Володь?

— Почему нет? — поддержал идею Сергеич.

Игровую площадку разбили на койке Ключникова, положив на нее шахматную доску. Вокруг собрались все сокамерники.

— В правой руке шарик, в левой руке пусто. Смотрите внимательно, выиграете обязательно, — бубнил себе под нос Серега, набирая костяшки.

Условились играть без интереса до двухсот очков. Правила просты. Если партия оканчивается «рыбой», то тому, у кого больше, записывается все остальное, оставшееся у всех на руках. Если кто-то первым скидывает доминошки, то другим в зачет идет только свое.

И хотя стратегию игры я пока понимал смутно, игра оказалась азартной и веселой. Я сидел по левую руку от Кумарина, который подсказывал, с чего лучше пойти. В первую партию отстрелялся Жура, каждый загрузился за себя. Вторая закончилась аналогично. Серега потирал руки, я набрал 14 очков, Сергеич — 24, Олег — 38.

— Хреновая лошадь со старта прет, — прокомментировал промежуточный успех сокамерника Сергеич.

Третья партия изменила ход встречи. Серега сидел на шестерках, и вроде бы все шло по накатанной.

— Поставь «пять четыре», у тебя же есть, — клянчил Жура у Кумарина.

— В картишки нет братишки. — Кумарин закончил партию «рыбой».

Сереге разом записали 101. Кумарин запросто строил игру против Журы, и дальше голы летели в одни ворота.

— Моргнул, браток, нам такие позарез нужны, — похлопывал Сергеич Журу по широкой бугристой спине после очередной загрузки последнего.

— Как же вас обмануть, — ворчал Серега, сообразив, что в игре ему выпала скучная роль лоха.

— Обмани прохожего, на себя похожего. Рыба! — Сергеич забил дупляком два оставшихся конца, пополнив актив спортсмена еще полсотней очков.

— Ладно, — грустно встряхнул головой Серега, услышав финальные цифры. — Расход по мастям и областям.

Предложение вполне резонное, поскольку над вратами уже горела лампочка — шла проверка.

Смена ДПНСИ по кличке «Крыса», полученной за соответствующее физиономическое сходство. За его спиной маячит замначальника СИЗО по режиму Кузьминок, как всегда в парадном полковничьем кителе и накрахмаленной белой сорочке.

— Интересно, почему у Кузьминка погоняло «Версачи»? — вслух размышлял Олег, когда цирики ушли и лампочка погасла.

— Сам не догадываешься? — моментально откликнулся Серега. — Модный, лощеный, возрастной, да и просто пидор.

Нелестный отзыв об администрации не остался безнаказанным и ровно в 22:45 вместе со светом был погашен телевизор. Серега тут же нажал кнопку вызова, прильнул к тормозам.

— Старшой, включи телевизор, — вкрадчиво начинал Жура.

— Погаси вызов, — рычали с продола.

— Ну, братуха, сделай красиво. Здесь тебе не черти закатушные сидят, а люди уважаемые, да еще со здоровьем подорванным.

— Я тебе сказал: свет погаси!

— Братух, брат… тьфу. — Серега оторвался от тормозов и обратился к Олегу: — Слышь, Олигарх, как вы, военные, друг друга зовете? Ну, там, брат, братишка…

— Нашел военных! — возмутился Ключников.

— Да какая разница. Не надо к словам придираться. Как бы мне его назвать?

— Называй его — коллега, — усмехнулся Кумарин.

— Батя, дай ножик, я вскроюсь! — после минутной паузы, взятой на осмысление услышанного, взревел Жура.

— Да ты даже ножа наточить не сможешь, тупая молдавская рожа, — не отставал Сергеич.

— Кипятком отравлюсь, б… буду, — не унимался Серега.

— Переигрываешь, Мурлыкин, — прищурился Сергеич. — Вот вырежу тебе печенку твоим тупым ножиком…

…Ключников закурил возле дверей, стараясь курить в вытяжку. Серега присоединился к нему, он курил редко, баловался, не превращая блажь в заядлость. Олега же привычка крепила, пачки в день ему не хватало.

— Олег, бросить не пробовал? — спросил я его.

— А чего мне пробовать. Просто не хочу. Нервы, атмосфера, к чему себя расстраивать. Мы с женой решили, когда освобожусь, бросим вместе.

— А башку свою лысую почему не зарастил? — к обсуждению недостатков Олигарха подключился Жура.

— Пришел я в «Мегамед», посмотрели, обсчитали…

— Сколько вышло?

— Восемь, по-моему, евро.

— Мне за три сделали. — Серега пригладил свою чернявую шевелюру с операционной зарубкой от пересадки на затылке. — Ну, ну, продолжай.

— Сдал анализы, назначили дату операции. Приезжаю и в приемной натыкаюсь на озверевшего мужика в кепке. Подбегает ко мне, вопит: «Смотри, что они со мной сделали!» Снимает кепку, а там жуткий ожог вместо волос. Изуродовали ему башку год назад и сделать ничего не могут. Короче, не решился.

— Ну и правильно. Ты и лысый — красавец. Вылитый Брюс Вилис. Давай я тебя буду называть Брюс. Как похожи, поразительно. Скажи, Вань, — подмигнул мне Серега.

— Чуть уже в плечах, а так сходство впечатляет.

— Олег, да ты не нервничай так, — продолжил Жура в ответ на зажженную «Брюсом» от хабарика очередную сигарету. — Все мы в этой жизни на кого-то похожи. Вот Володя, говорят, на Гоголя похож.

— Ты про памятник? — усмехнулся Сергеич.

— Что за памятник? — нахмурился Олег в ожидании очередного подвоха.

— Поставили в Питере памятник Николаю Васильевичу. Тут же журналисты обнаружили портретное сходство и заявили, что памятник поставили вовсе не Гоголю, а мне. На первой кнопке телевизора есть одна дура истеричная, лепит сюжеты по криминалу, так она вообще договорилась до того, что памятник Гоголю-Кумарину напротив Казанского собора поставили как символ непримиримой борьбы тамбовских с казанскими… Вань, расставляй шахматишки.

Отыграли три партии, одна победа осталась за мной, но я в нее уже не верил, просто наслаждался насыщенной комбинациями игрой. Мои явные ошибки и ляпы, безусловно, прощались. За нами с соседней шконки в неподдельном зрительском азарте внимательно следил Олег.

— Ну, с Володей играть не интересно. Давай сгоняем с тобой партейку, — обратился ко мне Жура.

— А ты умеешь, Мурло? — спросил Сергеич соседа.

— Еще бы. Мы постоянно играли.

Кумарин передает эстафету Журе, переместившись в зрительский зал. С новым соперником все три партии остались за мной. Каждый второй ход Сереги сопровождался комплиментами Кумарина типа «тупая молдавская лошадь, рожа или мурло».

Через час в хате бодрствовали только я и Жура. Подоспел чаек, достали банку бурого алтайского меда.

— Большую партию кокса тебе вменяют? — спрашиваю Серегу.

— Около двух килограммов. Короче, говорят, что из Аргентины в Россию гнали посылками кокс, спрятанный в лошадиные седла.

— А в чем твоя роль?

— Якобы я придумал всю схему и был конечным получателем товара. А еще был поставщиком чуть ли ни всех московских барыг.

— Как-то неубедительно, чтоб с двух килограммов вся столица кормилась…

— Вот-вот. Я думаю, что за выходные одна только Рублевка килограммов десять подъедает.

— А в реальности, интересно, сколько на Россию идет кокаина?

— Не много, в основном транзит. У нас рынок слабо развит. Героиновая страна. Главные потребители — США и Европа. Хотя в самом бизнесе русских хватает. В Аргентине лет шесть назад сидел целый экипаж подводной лодки — все наши. Их приняли с сорока тоннами кокса на борту. Подводный транспорт там востребован. Обычно с Колумбии товар по местным рекам идет в Парагвай, в портах которого собирается весь мировой левак — от наркоты до ворованных машин. Перевалочными транзитами используются и Аргентина, и Уругвай. Кстати, столица Уругвая — Монтевидео — самое популярное прибежище для беглых американцев и европейцев. Не город — сказка. Хорошо там… Чего я здесь делаю?

— А дальше?

— А дальше. — Жура разочарованно отхлебывает остывший чай. — Дальше по Атлантике. Три года назад приняли прибалтов с четырьмя тоннами кокаина. Они гнали через Румынию, по Дунаю на Европу. Пункт назначения — Испания.

— На Россию откуда идет?

— Девяносто процентов из Колумбии через питерские порты. Оттуда крупные партии тянут на Дальний Восток для Японии.

— Для Японии?

— Конечно, туда кокаин поступает только из России. Смотри, какая арифметика. В Колумбии грамм кокса стоит пять баксов, у нас оптовая цена 50–75 долларов, в розницу — двести. В Японии грамм уходит уже за пятьсот долларов. Но самый лучший чистый кокаин считается боливийский, в высокогорье более благоприятный климат.

— Что значит — чистый?

— Самый чистый — это грязный и вонючий. Жирная перламутровая паста, слоистая, словно чешуя. Чем больше воняет, тем больше ценится. На сленге пасту называют «фиш». Помнишь у Скутера песню “How match is the fish”? Так это вовсе не про рыбу. Из одного килограмма пасты делают два кило порошка. В Москве есть такой понт, что самый крутой кокаин — розовый. Гламурно, видите ли. Хотя дело в другом: основная часть товара в Америку и Европу приходит в переработанном виде. На службе у пацанов вся передовая химия, а химик — самая востребованная профессия. Из кокса делают пластиковые файлы, другую разную канцелярию, даже оргстекло, растворяют в лаке, краске, вине. А в Штатах и в Европе ставят мини-заводы для обратной переработки. Так вот, розовый кокаин всего лишь синтезирован из виноматериала.

— Чистоту же вроде проверяют по заморозке.

— Ха-ха. Чисто лоховская фигня. Сама паста не морозит. Для этого ее разбавляют монитолом и ледокаином.

— Что это?

— Лекарство, которое используют стоматологи для заморозки. К тому же только дебилы мажут в десну. Во-первых, горько. Во-вторых, немеет сразу полморды. Кстати, знаешь, как мусора выявляют любителей «первого»?

— Ну?

— Кокс светится в ультрафиолете. У ментов через одного ультрафиолетовый фонарик. Они сразу светят в нос, просвечивают машину: швы на сиденьях, панель, торпеду. Блеснула крупинка — пошла торговля.

— И сколько стоит откупиться?

— По-разному. Обычно от пяти до полтинника зелени в зависимости от наглости и жадности мусоров, ну и, естественно, от твоих финансовых возможностей. В Москве чистого кокса нет, лучше, чем восьмидесятипроцентный, не найдешь. Здесь хорошим считается уже шестидесятипроцентный, хотя умудряются разбодяживать и до двадцати процентов.

— Чем разбавляют?

— Кто чем. В основном порошковой глюкозой. Двадцать—тридцать процентов добавок не чувствительны, к тому же делают «первый» мягким и сыпучим. Чистый кокс, как губка, вбирает влагу, превращаясь в камушек.

— А как с него самочувствие?

— Ни разу не пробовал, что ли? — искренне удивляется Жура.

— Не-а.

— Да хорош заливать, Вань. У нас все нюхают: чиновники, депутаты, коммерсы, за актеров и поющие головы я вообще молчу. В любой приличный клуб зайди — «Фест», «Дягилев» и им подобные, — если в туалете крышка унитаза опущена, по-любому с нее нюхали, еще запросто дорогу можно кредиткой наскрести. Кокс позволяет сколько хочешь бухать и не пьянеть. Выжрал литр вискаря — пару дорожек юзанул, и ни в одном глазу. Это называется — подравняться. А похмелье снимает лучше любого аспирина. Под обнюхалкой вырабатывается адреналин, каждый реагирует по-разному, одних будоражит, других тормозит, охватывает ощущение уверенности, смелости. Если человек по жизни мышь, то под шмыгаловом он чувствует себя более крупной живностью. С дорожки вставляет минут на двадцать, а в норму возвращает та же сотка «Джек Даниэлса» (популярный американский бурбон. — Примеч. авт.), это называется — сняться.

— Прямо не наркотик, а панацея.

— В начале двадцатого века марафет в аптеках продавали, как лекарство от насморка, — назидательно проповедовал Жура. — А подсесть можно на все. Бухло — наркотик для бедных. Конечно, ничего полезного. Кокс вымывает из костей кальций, провоцирует постоянную нервозность, раздражение, отбивает аппетит. Многие девки-танцовщицы, модели берут по паре грамм на выходные — худеют килограмма на два-три, сучки… «И проснувшись утром рано вместо завтрака полграмма»…

— Психологическая зависимость сильная?

— Если нюхать — не особо, если курить — сумасшедшая.

— Как это курить?

— Дьявольский кайф. Круче в этой жизни нет ничего. Есть две разновидности — фрибриз и крэк. Фрибриз — это когда в воде выпаривается кокаин с содой, а крэк — кокс с аммиаком. И там, и там образуется твердый шарик, который затем курят. Один раз попробовав, люди теряют смысл жизни. Ради крэка отрекаются от бизнеса, семей, женщин. Те, которые поспокойней, начинают тупо существовать от пятницы до пятницы, зная, что они соберутся на какой-нибудь хате или даче, сварят и покурят. Ощущения непередаваемые. Дико возрастает чувствительность, в пять-шесть раз обостряется зрение. Короче, становишься богом. Стопроцентная психологическая зависимость. И цена вопроса соответствует. Если нюхать, то грамм можно растянуть на ночь. Для крэка, чтобы скоротать ночь, на рыло нужно минимум пять. В шмыгалове есть своя эстетика. Например, бабы под кокс пьют белое вино, мужики — вискарь. Сейчас фишка модная пошла — нюхать из фильтра «Парламента», он же наполовину пустотелый. Черпанул с пакетика сигаретой — ноздря правая, ноздря левая … А еще есть «Спутник». Это когда в обычную сигарету добавляют кокса. Расслабляет как с крэка. Некоторые растворяют пару грамм в «Визине» и просто закапывают в глаза.

— Искусственный кокаин еще не делают?

— Научились вырабатывать синтетический кокс. В основном этим занимаются прибалты. От натурального даже специалист не отличит. Единственная разница — убойный удар по организму и невозможность сварить из него крэк.

— По вене кокаин не запускают?

— Ширяют. Резкий, дикий кайф минут на тридцать. Но чистый кокс вмазывают реже, в основном «лечатся» «качелями» и «медом».

— Это еще что?

— Ха. Год на тюрьме уже взял и такие вещи не знаешь. «Качели» — это смесь кокаина с героином, а «мед» — кокаин с метадоном. На общем — это самое сладкое лакомство. Сплошные героиновые головы сидят. Бывает, что один затупившийся «баян» на весь этаж. Вот его по дорогам из хаты в хату и тянут. В нашей хате один чертила как-то ватку скроил…

— Какую ватку?

— Ну, баян заправляют через ватку, и вместе с грязью на ней оседают остатки «лекарства». Когда «хмурый» заканчивается, ватки отмачивают и этим раствором жалются по новой. Так вот за эти ватки идет реальная война. На моих глазах один другому ухо отгрыз. Представляешь, картина: клюв, щетина в кровище, а из черных остатков зубов торчит кусок ушной раковины.

— Дохнет много?

— Практически дня не проходит, чтобы кто-то на централе не отъехал. Забавный был случай. Передознулся один грузин, а под кайфом вся хата. И решили жмура этого реанимировать, ничего лучше не придумали, как между ног его приспособить железный электрический чайник, по мере выкипания добавляя туда воды, чтобы он проснулся от болевого шока. Короче, жарили его всю ночь. На утро заходят мусора — в хате густой чад, запах шкворчащего мяса и дохлый наркоман с прожаренными до костей ногами.

— А как наркота на централ заходит?

— Все через ментов. На тюрьме жалиться легче и безопасней, чем на воле. Конечно, время от времени для отчетности кого-то из вертухаев и сажают, но и то самых тупых и ненужных. Ничего личного, просто бизнес. На одном спирту знаешь, какое бабло рубится?

— Ну?

— Смотри, медицинский спирт в аптеке стоит сто — сто пятьдесят рублей, на «Матроске» продается по сто долларов. Тарятся спиртом минимум двести пятьдесят хат, минимум по литру в день. Туда-сюда чистыми выходит больше двадцати штук зелени в сутки, умножаем на тридцать, получаем шестьсот тысяч вечнозеленых в месяц. Каков оборотец, и это только с одной косорыловки. Эх, угораздило меня на эту долбанную «девятку» заехать… На общаке практически каждый день бухали.

— Спиртягу?

— Все подряд. И спирт, из которого получается три литра водки, и брагу гнали, «катьку» («Катька» — сотня, в данном случае долларов. В царской России сторублевая купюра выпускалась с изображением Екатерины II. — Примеч. авт.) отдал за «ноги» и тебе с воли полную сумку затягивают всего, чего хочешь: коньяк, виски, еду с ресторана… Перекинули меня как-то в хату, а там бухать два таза браги, мутной, коричневой, вязкой. Прямо кружками черпаем и в себя. Минут через сорок дошли до дна, а там в этой жиже-пыже дырявый черный носок плавает. Как я тогда выразительно блевал! А всего лишь оказалось, что пацаны этим носком брагу фильтровали… Ладно, давай, что ли, на покой, хотя всяко сразу не засну, — рассуждал уже сам с собою Жура, доставая из железного ящика Гумилева. — Почитаю об этих пассионариях, хотя все равно ничего не запомню.

…На прогулку нашу хату выводят последней, строго в одиннадцать ноль-ноль. И всегда в самый маленький дворик прямо над нами. Минуты за три до окончания прогулки выключается музыка, и цирики всей кодлой человек в двенадцать встречают на продоле и провожают до камеры.

На этот раз насладиться свежим воздухом поднялся даже Серега. Перед тем, как облачиться в тяжелый зимний гардероб, Жура с расческой завис перед зеркалом.

— Что это у меня за след на голове? — пробурчал Жура, ковыряясь в шевелюре.

— Шрам от пересадки волос, — осклабился Олег.

— Лысый, зависть — это…

— Не бзди, молдаван, это у тебя от фуражки, — похохатывая, поддел спортсмена Сергеич.

Мороз приятно бодрит. Серега пританцовывает под музыку, периодически проклиная русскую зиму с ее тоскливым холодом и белыми мухами. Олег же, снова оголив торс, удивляет нас оригинальностью подхода к здоровому образу жизни. Толстая меховая куртка, скинутая Олегом, тут же перекочевывает на мерзлячего Серегу, неестественно захрустев на его широких плечах.

Оттоптав по дворику минут двадцать, Олигарх примается за отжимания от лавки и от стены. Упражнения устремлены не к результату, а к рекордам. Лохматая фурункуловая спина, словно в конвульсиях, дергается в короткой амплитуде на круглый счет. Выглядет забавно, нелепо и не может сдержать в выражениях Серегу: «Олежа, какой ты резкий, как понос».

— Давай куртку! Я замерз! — обижается Олег на шутку. — Давай, давай.

— Бери, только хвост не обдери, — продолжает шутковать Жура, даже не подумав разоблачаться, но, смягчившись, добавляет. — Да ладно тебе, братуха, я же по-братски. В хорошем смысле. В тюрьме нельзя так серьезно ко всему относиться, можно в такой маргарин двумя ногами въехать, что мало не станет.

Олег, подстегиваемый обжигающей поземкой, возвращается к своей задумчивой ходьбе, изредка перекидываясь с соседями бестолковыми фразами.

Первые выборы, на которых мне пришлось довольствоваться банальной ролью избирателя. На протяжении последних двух месяцев политреклама избирательной кампании едкой жижей заливала мозги, вызывая беспомощное раздражение и гадливость. Сюрпризов не предвидится. Все на редкость серо, примитивно, пошло и просто. Зато тихо… Метро и дома, слава Богу, на этот раз не взрывают.

Наша камера вполне сошла бы за фокус-группу. Мнения, оценки, голоса арестантов самые разные. Ярый сторонник «Единой России» — один лишь Олег, рьяно отстаивающий принцип «жизнь налаживается». И хотя ему корячится лет пятнадцать за легализацию, продолжает верить, что «лучшее, конечно, впереди». Душой и сердцем будучи за партию власти, он восторгается Жириновским как непревзойденным политиком, называя его то «молодцом», то «красавцем». ЛДПРом проникся и Серега, будучи хорошим знакомым невестки вождя. Несколько раз в день он залезает на верхнюю шконку и орет оттуда, то «Не врать и не бояться!», то «Не ссучить, не скрысить, не сдать!». Вскоре он, не стесняясь в своих чувствах, перефразировал сей слоган в матерно-похабную речевку, но это нисколько не сказалось на его убеждениях и частоте их воспроизведений. Сергеич в предвыборных чувствах более сдержан. На вопрос: «За кого?» — следует ответ: «Конечно, за “Единую Россию”». — «Почему?» — «Засиделась Валя в Питере, пора ей в столицу двигать. Новые высоты, новые горизонты»…

С этим мы и подошли ко второму декабря.

…Я не раз вспоминал на тюрьме выборы 2003 года, седьмого декабря, четыре года назад. Штаб «Родины» находился на Ленинградке, занимал целиком два этажа в гостинице

«Аэрополис» — хозяйстве Бабакова, одного из основных финансистов блока. В день выборов я проснулся ближе к полудню, торопиться некуда, работа завершена, осталось только подсчитать голоса. К двум часам приехал в офис, девчонки снимали последние данные о явке, фиксировали сигналы о нарушениях. Столы завалены сводками, дорогой выпивкой и снедью. Народ в раскачку начинал отмечать неизбежность победы. К вечеру состояние коллектива было уже нервно-бодрое. Пили все и везде, кто из хрусталя, а кто прямо из горла. Пьяная публика нервно шарахалась от софитов, норовя выскочить из прицелов многочисленных видеокамер. Часам к восьми подъехали Рогозин, Глазьев, Бабурин. После одиннадцати пошли первые результаты подсчета голосов, полночь встретили как Новый год…

Около четырех утра я еле-еле отыскал на парковке свою заснеженную «девятку», не с первого раза попал ключом в замок зажигания, хлебнул для сугрева коньяка и домой спать…

2 декабря 2007 года я проснулся от аккуратного толчка в бок. Снизу глянуло заспанное лицо Олега: «Вань, вставай, гангстеры идут!». По этажу раздавался тяжелый лязг дверей, клацанье и стук запоров. Сокамерники были уже на ногах. Не успел я нырнуть в тапки через штаны, как распахнулись тормоза и на пороге возник в парадном лапсердаке с золотыми погонами и в белоснежной рубашке наш «мальчик-девочка».

— Голосовать будем! — празднично объявил он. — Первый на «ж».

Закинув руки за спину, Серега исчез на продоле. Он вернулся через пару минут, осчастливленный реализацией своего конституционного права. Потом ушел Сергеич, возвратившийся с лукавой усмешкой. Потом на «м». В коридоре глаза рябит от зеленого, словно упал лицом в газон. Человек тридцать вертухаев теснятся на этаже, поддавливая друг друга плечами. Слева, в трех метрах от камеры стоит стол, за которым гордо восседает нарядный незнакомый мне подполковник, еще какой-то гражданский, с физиономией прапора. Перед товарищами лежит стопка бюллетеней, переносная урна, похожая на автомобильную аптечку и здоровенный журнал со списком избирателей. Рядом с комиссией в выцветшем камуфляже стоит принимающий этот парад похмельно-уставший полковник Романов. Выражением лица и стертым годами службы прикидом, в котором, если бы не набитое ливером брюхо, сошел бы за военнопленного, он красноречивей всех выражает свою гражданскую позицию и отношение к выборам в целом.

На список избирателей ИЗ-99/1 наложен картонный лист с единственной прорезью в строку под фамилию, имя, отчество, дату рождения, прописку и роспись. Зэка мог видеть только свои данные.

— Почему урна не опечатана? — Мне захотелось немного разрядить ментовскую торжественность, хотя пломбы действительно не было.

— Не умничай! — сурово прозвучало где-то рядом.

Поставив автограф в «амбарной книге», я получил бюллетень, свернул его и направился в хату. Не успел сделать еще и пару шагов, как передо мной выросли три бойца.

— Куда же вы?! Надо проголосовать! — грозно окликнул подполковник, глава тюремного избиркома.

— Не хочу, — мотнул я головой, с грустью сознавая, что прерванный сон уже не поймать.

— Как же так, — возмутился вертухай. — Вы обязаны!

— Согласно Закону о выборах, вовсе нет.

— Тут нечего спорить! Обязаны! — угрожающе-приказно и категорично прозвучал последний и единственный довод ментовского избиркома, самодостаточного выразителя законодательства на тюрьме.

Спорить с ощетинившейся дубинками пятнистой избирательной комиссией расхотелось, и я пошел на попятную. «Кабинка» для голосования представляла собой две вертикальные доски, обитые кумачом, с полкой, перпендикулярно закрепленной у стены. Тайна голосования гарантировалась здесь лишь широтой собственной спины. Дабы не портить изолятору статистику, я поставил галку напротив «Единой России» и галку напротив «Справедливой России». Вогнав власть дважды в долг, я сбросил бумажонку в урну.

Человека, который существовал без капли спиртного больше двух месяцев, я видел лишь однажды. Это был мой институтский преподаватель, профессор по древним мирам, который, чтобы не умереть от алкоголизма, зашил себе в ягодицу «торпеду». За пятнадцать лет безудержного пьянства он вышел на дневную норму в 0,7 литра. Вовремя сообразив, что это черта, он согласился лечь под скальпель нарколога. С ролью трезвенника Евгений Абрамович справлялся с большим трудом, но редкой выдержкой. Он скуривал сигарету в две затяжки, убивая по три пачки в день, стал одержим заразным нервозом и навязчиво переспрашивал у официантов об отсутствии в блюдах винного соуса. Маститому ученому приходилось невыносимо тяжело, и лишь запрограммированный страх взрыва ядовитой капсулы в собственном седалище удерживал его от стакана. Тогда я попивал коньячок, подтрунивая над собеседником, с ужасом про себя размышляя, на какие физические и психические муки идет человек ради отказа от рюмки. Неужели нет варианта проще? Ответ я узнал через полтора года, заехав на «девятку».

Помимо блестящего решения своих профильных задач федеральная тюрьма № 1 может дать фору любой наркологической клинике. Крепче кефира здесь ничего не предлагают. Всякий процесс брожения сурово, от разгона камеры до карцера, пресекается администрацией моментально с подачи сученых и не отлипающих от глазков вертухаев. Ходит байка по тюрьме, что изюм на централе запретили после неудачной попытки Япончика настоять на сухофрукте брагу. Об этом, закатывая глаза к потолку в дань авторитету Иванькова, полушепотом рассказывал Вова Грибков.

Здешняя заморозка легко и непринужденно переламывает законченных синяков и наркош. Одни, в конце концов, избавляются от недуга, другие идут на сотрудничество и сознанку ради дозы или срыва на общий режим, где доступный ассортимент кайфа зависит только от потребностей и возможностей, упирающихся лишь в собственную кредитоспособность. Правда, остается и третий путь. Кроме как смириться и сдаться, можно вскрыть себе вены или разбить голову, чтобы уехать на больничку, которая мало чем отличается от общего режима. У основной же массы клиентуры «девятки» через полгода страданий печень, сходя с ума от удивления, вновь обретает детскую стройность.

…Время от времени мы перебирали долгоиграющие запасы, складированные под столом и шконками. Порченное нещадно выбрасывалось.

— Пенициллин. — Серега задумчиво крутил в руках упакованный в фирменный целлофан кирпич «бородинского», покрытого бирюзовой плесенью. — Можно попробовать.

— Думаешь, получится? — Олег, кажется, угадал ход мысли сокамерника, мне непонятной.

На лице Олигарха зарделось предвкушение порочной радости.

— Что нашел, Сережа? — в разговор вмешался Кумарин.

— Плесень. Давай, Володь, брагу поставим, — предложение Журы было поддержано молящим взглядом Лысого.

— Два кислых друга, хрен да уксус. — Сергеич махнул рукой, подарив инициативу потенциальным собутыльникам.

И завертелось. Сначала «бородинский» обильно засыпали сахаром: несколько дней подходила закваска. Пакет тщательно запрятали под сорокалитровым нагромождением пластиковой минералки между железными тумбочками.

— Серега, готово уже. — Олег второй день нетерпеливо обхаживал нычку. — Ставить надо.

— Ты-то откуда знаешь, Олигарх? На общем не сидел, на воле небось кислее «Луи Тринадцатого» ничего не пробовал.

— Ха! — Олег гордо задрал голову. — У меня батя брагой балуется.

— О, как! — удивился я. — Ну, ладно, мы — пыль тюремная, изощряемся от безысходности. А на воле-то зачем? Беленькая батю уже не вставляет?

— Кто ему на беленькую денег даст? — распрямил плечи Олигарх.

— Ну, ты зверюга, Олежа, — возмутился Серега. — Родного отца на сухой паек… Ты хоть машину ему со своих ярдов купил?

— А смысл? — не чуя подвоха, рассуждал Олигарх. — Чтоб, значит, он сначала незамерзайку выжрал, а потом тачку на ящик водки сменял? Пусть лучше дома сидит и брагой утешается.

— Суров ты к родителю. Детишки твои за деда своего и отомстить могут, — усмехнулся я.

— Ага, — заржал Серега. — Посадят на старости тебя в будку на цепь и на денатурат. Под фырканье Олега он достал и развернул закваску.

— Лысый, а ведь ты прав, готово, можно ставить. Не зря твой батя мучается. Не жалеешь ты папку…

— Я как-нибудь сам разберусь, — огрызнулся Олигарх.

— Конечно, разберешься, — вздохнул Жура. — Олега, Олега… Слушай! — вдруг осенило его. — Имечко твое не от слова «Олигарх» произошло? Нет? Олега — Олигарх. Выходит, у тебя власть, деньги и женщины на роду написаны!

— Может, и так, — с усмешкой превосходства отмахнулся Олег от ласкающей манечку навязчивости.

— Наверное, папка тебе такую карму определил, — подколол я соседа.

— Да. — Олег кивнул, напрягая скулы.

— Хотя не факт, — дальше повел мысль Серега. — Скорее всего, «Олега» — это производное от «олега-френ».

— Сам ты, знаешь от кого производное? — вспылил Олег.

— А ты знаешь, хуже кого стрелочник? К тому же это не я определяю, это наука такая, как ее… — Жура почесал шрам от пересадки волос. — Энтомология. Я прав, Вань?

— Ну, да. Этимология.

— Олежа, какая все-таки ты неблагодарная… Теперь у тебя появился реальный шанс соскочить на дурку. С таким диагнозом не судят! Не имя, а спасение. Тебя мама в детстве Олигофренчиком не звала? Хотя, наверное, тебя так звал папа, судя по его незавидной доле. Хотя, если ты меня усыновишь, я готов принять новое отчество, но с наследством тебе тогда придется ускориться.

— Мели, Емеля, твоя неделя. — Олег явно не хотел обострять разговор, полагая, что это могло отразиться на претворении в жизнь задуманного. Забродивший хлеб с резким квасным запахом заправили в две пластиковые бутылки из-под минералки по полтора литра каждая. Туда же щедро засыпали сахар и по горлышко влили горячей воды. Бутылки тщательно схоронили между тумбочек.

На следующий день после утренней проверки Олигарх извлек из тайника баклажки, приткнул их себе под матрас, периодически выпуская из них накопившиеся пары, наслаждаясь игрой брожения и воображения. Делал он это лежа, скрючившись клубочком у себя на шконке, телом заслоняя бутылки от посторонних глаз.

По телевизору Галина Вишневская рассказывала об уникальной художественной коллекции Ростроповича, проданной ею государству.

— По-моему, в девяносто четвертом. — Сергеич прищурился, вспоминая год. — Когда Жирик набрал больше всех голосов на выборах, в одной компании отдыхали Ростроповичи, Собчаки, а рядом, в окружении крепких ребят, Михась. Правда, Михасем он тогда еще не был. А там ресторан, дискотека, Михась с Собчаком вприсядку выплясывали. — Сергеич улыбнулся. — И как раз горячо обсуждали победу Жириновского. Вишневская, глядя в глаза Михасю, говорит с требовательным упреком: «Почему вы не убьете этого фашиста?» Интересно, как бы пошла политическая жизнь страны, сумей Вишневская договориться с Михасем?

— Не! Как ни крути, по сравнению с Ельциным Путин красавец, — ни с того ни с сего, но уверенно, со знанием дела встрял Олигарх. — Такой подъем! Страну от развала сохранил!.. Не спеша, постепенно, без рывков, потрясений…

— Поэтично до тошноты, — прервал я политический экстаз Олигарха. — Ты-то чего, Олег, так радуешься? Может, ты в доле с этими пацанами? Тебе с трубы тоже капает?

— Слышь, абсорбент, тьфу, Олигарх, — свесился со шконки Серега. — Иди на продол, мусоров агитируй за успехи и достижения, может, на суде зачтется. Надоела вся ваша политика. Новости по десять раз на дню смотрим… Поскорей бы уж Кубок УЕФА, хоть какая-то радость. Ты вчера ночью «Мисс-Dim» смотрел?

— Нет, я заснул, — съехал с темы Олег.

— Ты такое пропустил! — закатил глаза Серега.

— Красавицы? — облизнулся Олигарх.

— По тебе, наверное, красавицы, а по мне так — кладбище размыло, — беззлобно хохотнул Серега.

— Нашелся ценитель, — зарычало задетое самолюбие. — За дорожку кокса в туалете «Дягилева»…

— Да там в вип-ложе туалет лучше, чем у тебя спальня… Зеркала, кожаный диван, столик… Жалко, что сгорело.

— Не переживай, — зазубоскалил Олигарх. — В Москве еще до хрена сортиров. Сутки спустя Олега потряхивало в предвкушении выпивки, Серегу в предвкушении Кубка УЕФА. До первого и до второго оставался всего лишь день.

— Вань, загороди, пожалуйста, тормоза, — подстраховался Олег, намереваясь спустить воздух из созревающей браги.

Но стоило мне, опершись локтем на верхнюю шконку, загородить глазок, как снаружи раздалось лязганье замков, и тормоза резко распахнулись, предъявив к обозрению несколько тревожных рыл.

— Все выходят, — скомандовал дежурный майор. Мы молча проследовали в бокс.

— Что случилось, братуха? — только и успел бросить конвойному Серега.

— Не догадываешься? — хмыкнул тот, запирая за нами стакан.

— Раскидают хату, как пить дать, — затосковал Серега.

Олег обмяк на холодную батарею и, не обращая внимания на Сергеича, закурил. Каждый про себя прощался с коллективом, сожалея о допущенной глупости. Да еще какой! Цена расставания с почти родными соседями и свидания с клопами и крысами равнялась стакану сладковатой жижи пивной крепости.

— Я загружусь! — Олег судорожно погасил сигарету.

— Подожди ты, Вася! — раздраженно бросил Серега. — Там голимый квас. Скажем, что на окрошку поставили. Он не успел перебродить. Нет градуса — нет базара.

— Есть градус! — Олег покаянно покачал головой. — Отхлебнул с утра сегодня. Градусов пять всяко набежало.

Словно в набат, Олег по нарастающей застучал кулаком по стальному корпусу двери.

— Чего надо? — неожиданно быстро отозвалось с продола.

— Я хочу сделать заявление! — уверенно и громко отчеканил Олигарх.

— Я тоже! — спохватился Жура. — Сколько можно ждать, старшой? Выведи на дальняк!

Снаружи неразборчиво буркнуло, и раздалась ленивая поступь удаляющихся шагов.

— Олег, никогда не надо спешить с чистосердечным! — укоризненно досадовал на Олигарха Сергеич.

— Интересно, почему так долго? — пожал плечами Жура.

— Протокол, наверное, составляют. — Олег вновь закурил. — Теперь точно разъедемся.

Минут через пять нас вывели. На столе в смотровой, куда примыкали боксы, мы ожидали увидеть конфискат. Но стол был пуст. Как ни в чем ни бывало, нас завели в камеру. Нетронутые бутылки лежали под матрасом, зато на стене под оргстеклом красовались новые «Правила содержания в следственном изоляторе обвиняемых, подозреваемых и осужденных». На полу белели свежие горки цементной пыли: чтобы закрепить оргстекло вертухаям пришлось сверлить в стене дырки.

Олег счастливо обнимал баклажки, крутил крышки, наслаждаясь шипящей музыкой брожения. Такая ерунда, как слить немедленно брагу в парашу, больше в голову никому не приходила.

— У нас в Ленинграде еще в восьмидесятых случилась история. Ночью ехали менты, увидели в канаве пьяного. «Ну, — говорят, — угрелся ты, мужик, на пятнашку». А он им в ответ: «Вряд ли, наверное, вышку дадут, я же двоих завалил». Пробили. Оказалось, за ним действительно два трупа. Поэтому никогда не надо спешить с чистосердечным, — назидательно подытожил Сергеич.

Вряд ли кто еще на тюрьме так радовался новым правилам содержания, как мы, словно новоселью в кругу своих.

На вечерней проверке отличился Серега.

— Добрый вечер! — как всегда в сурово-серьезном образе, майор давил бровями переносицу.

— Вы какой-то загадочный, товарищ майор. Будете чем-то удивлять? — полушепотом выдал Жура.

— Я? — замялся вертухай, не зная, как реагировать. — Нет!

— Завтра Кубок УЕФА. Зенита ждем! — Серега продолжал грузить майора. — Аж подколбашивает, словно после двух кубов.

В конец обалдевший вертухай пулей выскочил из хаты.

Брагу распечатали в субботу после отбоя. Даже процеженная через марлечку жидкость оставалась густой и мутной. Склизкая сладость выдавала незрелость браги, но выдерживать ее дальше слишком рискованно. Получилось по кружке на брата. Я отхлебнул. В растяжку пить было противно, пойло отличалось тошнотворной приторностью, по консистенции напоминало кисель. Опрокинул залпом. Жижа неспешно скользнула по пищеводу, заполнив желудок распирающей тяжестью, которая тут же тисками сдавила виски. То был хмель, сладко всколыхнувший ностальгию. В памяти забрезжила воля, какой я ее оставил полтора года назад. Многое, наверное, поменялось, но не для меня. Все представилось явственно, ярко и больно. А вокруг себя я видел только тюрьму. Стало невыносимо душно. Холодно и душно. Стена, решетка, стена, — как же здесь тесно! Я впервые взглянул на тюрьму свежим взглядом слабого градуса. Обстановка показалась непривычной, а от этого грустной и жутковатой. Захотелось нажраться до беспамятства, забыться, заснуть и назавтра проснуться дома…

В этот раз на прогулку нас вывели вдвоем с Сергеичем. Олег, облачившись в свежий трикотаж с миланских подиумов, остался ждать адвоката. А Жура, пробурчав что-то невнятное на кумаринское «Сереня, пошли гулять!», сопровожденное молотообразным похлопыванием по не вмещающейся на шконке спине, посапывая перевернулся на другой бок.

— Сергеич, а давай сделаем с тобой интервью, — шепнул я Кумарину во дворике, опасаясь невидимых глазу микрофонов.

Сосед сбился с неспешной трусцы, перейдя на задумчивый шаг.

— Почему нет, — прищурился он. — Но ведь как только оно выйдет, нас тут же раскидают.

— Сделаем наоборот, — улыбнулся я. Сергеич молча кивнул ожидая продолжения.

— Как только разъедемся, а это рано или поздно случится, запустим уже готовое интервью.

— Давай, — в глазах Кумарина блеснул огонек азарта. — Только кто возьмется публиковать наши откровения?

— За такую сенсацию должны ухватиться, — с явным сомнением в голосе протянул я.

— На худой конец опубликует твой друг — Константинов, какой-никакой вариант.

— Да, — согласился Кумарин.

— Владимир Сергеич, тогда за сегодня попробуем все сделать, чтобы я завтра, пока опера не прочухали, передал текст адвокату.

И по возвращению в камеру я скоро накидал вопросы, давно засевшие в голове, на одном дыхании набросав следующее предисловие:

«Единственный раз в жизни я брал интервью у академика В. Л. Янина по дискуссионным вопросам истории Древней Руси. Для меня, студента-историка, это было не просто редакционное задание, а маленькое научное расследование и дань уважения мэтру отечественной археологии. Не думал, что придется вернуться к этому жанру при столь непростых обстоятельствах, диктующих повестку дня. Мой собеседник — сокамерник Владимир Сергеевич Барсуков.

ИЗ-99/1 — пристанище для немногих избранных. Зэков здесь не больше ста, все особо опасные, федерального значения. Нас держат по году—полтора—два в бетонном саркофаге, забирая здоровье, вытравливая жизнь. Нас, не осужденных, а значит, невиновных, сравняли в правах с кротами, отняв солнечный свет, отняв и воздух, заменив его вонью курева и параши.

Это интервью — часть нашей жизни, борьбы и победы над теми решившими, что заткнули нам рты, что обезличили до беззубых жалоб, что смогли привить одержимый восторг зачеркнутых на самодельном календаре пережитых суток.

Наша четырехместная хата на особом счету, обложенная со всех сторон тюремной пустотой: камеры справа—слева—снизу зачищены от пассажиров и опечатаны. Потолок упирается в прогулочный дворик, из которого когда-то сбежал Солонник. Личный обыск — в среднем четыре раза на дню. От шнифта (глазок. — Примеч. авт.) не отходят цирики, за решкой торчит черная пластмассовая коробочка — какое-то достижение радиоэлектроники. Сомнений нет, что хата пишется, но на расшифровку пленки операм потребуется пара дней, а значит, есть время скинуть интервью, пока о нем не стало известно ментам, которые не преминут изъять его при очередном шмоне».

— С чего начнем… — размышлял я, перебирая вопросы. — Давай с этого. «Вы ждали ареста?»

— Да, я знал, что будут арестовывать. — Сергеич отхлебнул кофе и продолжил. — Звонки раздавались со всех сторон. Компетентные органы рыли землю в поисках компромата, особо не выбирая ни методов, ни средств. Всех подозреваемых в рейдерстве по Питеру ломали на показания против меня. Однако единственный, кто пошел на так называемое «сотрудничество» за инсулин, пайку и «смягчение наказания» — Бадри Шенгелия, известный, как главный рейдер в Санкт-Петербурге и лидер грузинской ОПГ, на основании оговора которого я был арестован. Параллельно в СМИ была развязана планомерная кампания по дискредитации моего имени. Я то и дело склонялся в статьях типа «Задержан предпоследний рейдер» и т. п. Порой доходило до абсурда. Так, в июле 2007 года в «Тайном советнике» вышел материал о том, что я подарил Новодевичьему монастырю картину «Тайная вечеря», приобретенную мною на «Сотбис». На следующий день к настоятельнице пришел полковник милиции Г.Н. Закаров, потребовав выдать ему «ворованную» картину, которую Кумарин якобы спрятал в монастыре. Матушка София внимательно его выслушала и послала с миром, проводив словами: «Вы же больной, я за вас молиться буду». Так и ушел полковник не солоно хлебавши.

— Прямо-таки реквизиция церковных ценностей в духе Ленина—Троцкого, — усмехнулся я, записав реплику вопросом. Беседа начинала идти в разрез сценария, расширяя рамки кондового интервью до живого разговора.

— Какое время, такие и песни, — лукаво прищурился Сергеич. — При обыске у меня изъяли все иконы, и я не удивлюсь, когда они начнут всплывать в антикварных лавках и на аукционах. Гнусное, беспринципное мародерство.

— На весь мир прогремело ваше задержание, по размаху больше похожее на войсковую операцию. А что было на самом деле? — Я снова пошел по тексту заготовки.

— Слава богу, обошлось без артподготовки, — поморщившись вздохнул Кумарин.

— Операция началась 22 августа около четырех часов по полудни. К дому подъехало несколько армейских грузовиков, из которых высыпался спецназ, замкнув территорию в плотное кольцо. Ребята, похоже, действительно готовились к войне: каски, бронежилеты, пулеметы, гранатометы. Наверное, ждали, что встретят танками. А встретили несколько узбеков-гастарбайтеров с соседней стройки и я, однорукий, в трусах и тапочках. Узбекам, понятно, досталось, а меня спасли инвалидность и обескураживающий вид. Затем под прикрытием авиации двинулись в город. На въезде в Питер колонну остановили гаишники, видимо, перепугались, что террористы собрались штурмовать северную столицу. Изолятор временного содержания, в который меня поместили, полностью разгрузили от заключенных и заменили вертухаев на московских спецназовцев. Через день Петроградский суд, принявший решение об аресте. От судебного парадного подъезда автозак, якобы со мной, с полным сопровождением уехал пустым. А меня черным ходом во дворе загрузили в другую машину и с неприметным эскортом повезли на военный аэродром под Пушкином. Оттуда двумя самолетами в Москву. Начальники со мной и докладом на ЯК-42, а командос — следом на военном транспортнике. В первопрестольной у трапа меня погрузили в броневик «Тигр» с автоматчиками «Зубра», и по перекрытой встречной полосе под вой сирен охранки прямиком в «Матросскую тишину».

— К чему понадобилось столько шума?

— Чистая показуха. Моя дача находится между Санкт-Петербургом и Хельсинки, и если бы у московской группы захвата размагнитилась стрелка на компасе, то операция могла завершиться оккупацией столицы Финляндии. Сил бы хватило. До моего этапирования в Москву в городе были арестованы все «неблагонадежные элементы», которые, по мнению столичных прокуроров, могли бы меня «отбить». И это с учетом того, что до задержания я практически жил в прокуратуре, бывал там ежедневно, иногда раза по три на дню. Помогал вызволять похищенных детей. Кроме того, накануне меня уже допрашивал по рейдерству московский следователь Демидов — пьяный, в жеваном костюме с неоторванным фирменным ярлычком на рукаве пиджака. Так что явился бы я на допрос по первому требованию, не испугался бы даже милицейского перегара.

— Перефразируя классика, можно воскликнуть: «Чайка, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?»

— Во-первых, для разнузданной истерики Генпрокурора по факту поимки «ночного губернатора» нужны были предварительные спецэффекты. Во-вторых, задержание было организовано за две недели до образования Следственного комитета при прокуратуре и я имею все основания полагать, что основной задачей этой спецоперации была попытка дискредитации его будущего председателя. Во время обыска следователь, не стесняясь моего присутствия, сказал оперативнику: «Надо найти телефон, с которого он звонит Бастрыкину». Я не знаю, нашли — не нашли, подкинули — не подкинули, ясно одно — искали компромат на Бастрыкина, а нашли пару бронзовых лошадей.

— Кстати, о лошадях. Чайка, помнится, заявил, что «Эрмитаж отдыхает».

— Я допускаю, что наш Генеральный прокурор в Эрмитаже никогда не был, и кроме как с курганским краеведческим музеем ему больше и сравнивать не с чем. Во время обысков со стороны следствия присутствовал эксперт, который подтвердил, что ни один экспонат не представляет музейной ценности.

— Чайка родом из Кургана? — позволил себе я небольшое отступление.

— Оттуда.

— Вы уже сталкивались с отечественной пеницитарной системой, что изменилось сейчас? — вернулся я к тексту.

— Мне довелось сидеть на стыке эпох: 85-й год — приход Горбачева, 91-й — Ельцина и вот теперь вновь на стыке: прощание с Путиным — избрание Медведева. Я провел два года, начиная с 90-го, во внутренней тюрьме тогда еще КГБ и тогда еще Ленинграда. Кстати, хорошо помню, как 17 марта 91-го голосовал из тюрьмы за переименование города в Санкт-Петербург. Все развлечения — газета «Правда» и несмолкаемый партийный официоз из встроенной в двери радиоточки, которую, чтобы не сойти с ума, приходилось затыкать мокрой намыленной бумагой. Сейчас же и телевизор, и пресса по подписке. Однако на этом все отличия нашего изолятора от прежних СИЗО, пожалуй, и заканчиваются. Почти двадцать лет назад закрывали меня скромно. Каких-то две-три гневных статьи в газетах о нарушителе советской законности. А нынче сколько внимания… и соответственно — плоды популярности: почетная нижняя шконка, нарезанный сыр и освобождение от уборки камеры, — рассмеялся Сергеич, и тут же сверху вынырнула заспанная физиономия Журы. — Не спится, молдован. Может, тебе врезать?

— Тебе лишь бы врезать, — проворчал Серега, позевывая оглядывая хату. — А где наша лысая красавица? Забрали. Скучно с вами.

— Почему вас отвезли в Москву, поместив в самый закрытый изолятор 99/1? — продолжил я.

— Это федеральная тюрьма номер один, самый жесткий и замороженный централ в стране, исключающий какую-либо связь с волей, кроме как через адвоката, которому зачастую и подолгу может быть закрыт доступ к подзащитному. Подобная изоляция могла быть оправдана в советские годы, когда адвокат появлялся только на стадии закрытия уголовного дела. Сегодня она может быть только ширмой, прикрывающей беспредел. Иными словами, здесь созданы все условия для физического и психического воздействия, организации пресса и инсценировки суицида. Человек, попав в 99/1, оказывается в безграничной власти администрации и следствия, что невозможно в других тюрьмах.

— Сергеич, давай теперь один вопрос по здоровью.

— Давай по здоровью, — слегка кивнул Кумарин.

— Вы являетесь инвалидом первой группы и нуждаетесь в амбулаторном лечении, которое по закону должен обеспечивать ФСИН. Какая медицинская помощь вам оказывается в изоляторе?

— В этих стенах меня убеждают в двух истинах: все болезни от нервов и лучшее лекарство — это совет. Так что если у вас отказывает почка (она у меня одна) или парализует рукиноги (рука тоже одна), — Владимир Сергеич усмехнулся, — рецепт один: «Не нервничайте!» Необходимые мне таблетки я смог получить лишь через полтора месяца после заключения под стражу, и почти год следствие не пускает ко мне врача. Под запретом даже витамины для глаз. Зато заботятся о моем питании, скрупулезно высчитывая среднесуточную норму для поддержания жизни: разрешены к передаче аж четыре с половиной килограмма вареного мяса или три килограмма рыбы в месяц, иные продукты животного происхождения мне запрещены.

— Согласно Российской Конституции, любой человек считается невиновным, пока его вина не будет доказана вступившим в законную силу приговором суда. Как вы оцениваете заявление Чайки, оголтело обозвавшего вас бандитом?

— Это публичное и демонстративное попрание Основного закона государства лицом, призванным стоять на страже соблюдения законности. Во-первых, истерика господина Чайки должна была хоть как-то оправдать военные действия, развязанные им против меня в Ленинградской области. Во-вторых, стал бы генпрокурор оглядываться на Конституцию в конкурентной борьбе со своим заместителем Бастрыкиным. В-третьих, Чайка попросту расписался в своей профессиональной импотенции, с избытком компенсируемой подлостью, цинизмом и уверенностью в безнаказанности.

— А как быть с почетным званием «лидера тамбовского сообщества»?

— Странно получается. — Кумарин остановился, резанул меня острым прищуром и продолжил: — Азербайджанские, грузинские, армянские, цыганские, китайские банды уважительно и толерантно называют культурными автономиями, но как только речь заходит о землячествах великих русских городов, то сразу на все лады милицейского наречия принимаются шельмовать. Помнится, как-то в девяностых годах меня вызвала в прокуратуру следователь Помарина, которая была гражданской женой начальника РУБОПа майора Гусева. И в конце нашей беседы спросила, являюсь ли я лидером «тамбовского сообщества». «Интересный, — говорю — у вас семейный подряд: муж ловит, жена сажает». «А вы что, видели свидетельство о браке?» — не растерялась следовательша. «А вы видели Устав тамбовского сообщества?» — переспросил я. Больше вопросов она не задавала.

— Как вы оцениваете состояние современной правоохранительной системы?

— Нет системы как таковой. Остался лишь красивый рекламный фасад, а за ним правовой нигилизм, откровенный и безжалостный беспредел, безудержная коррупция и бесцеремонное вымогательство. Далеко ходить не надо. За месяц до моего ареста в Питере похитили девочку и мальчика. Сначала похитители вышли на руководителя агентства журналистских расследований Константинова и потребовали выкуп — миллион долларов. Константинов их путал дней десять, пока не подключился второй переговорщик. Похитители говорили с ним единожды и сразу вычислили, что он — мент. Рыбак рыбака… После того как переговоры чуть не были сорваны, я переключил их непосредственно на себя. На другом конце провода звучал уверенный милицейский голос. Я не владею гипнозом, которым пользуется господин Бастрыкин, но мне приходилось долго общаться с этими товарищами. Поверьте, что все их ужимки, повадки, жесты, профессиональный сленг ни с чем не перепутаешь. Мы вызволили детей. И если у прокурора Санкт-Петербурга осталась совесть, он подтвердит, что после освобождения девочки мне при нем звонили из Генпрокуратуры с просьбой поделиться с ними лаврами спасителей и что по совету городского прокурора я их послал по общеизвестному адресу. Вот и получается, что я, якобы бандит, вырвал ребятишек из рук ментов, которых мы бы взяли, если бы не помешали войсковые маневры.

— Как идет расследование, ведь скоро будет год вашего заключения?

— Все обвинения в рейдерстве и организации покушения на Сергея Васильева основываются исключительно на показаниях инвалида второй группы Бадри Шенгелии, грузинского Аль Капоне, как его называют в Питере. Со слов этого единственного свидетеля обвинения, я в его присутствии попросил Вячеслава Дрокова найти два автомата. И когда Шенгелия спросил: «Зачем Слава ищет автоматы?», я якобы сказал: «Да, мы Васильева хотим убить, чтобы забрать терминал». За этот грузинский идиотизм прокуроры пообещали Шенгелии на выбор или шесть лет условно, или небольшой реальный срок, чтобы уйти за отсиженным в СИЗО. Иных чувств, кроме брезгливости и жалости к больному, сломленному человеку, разменявшему на пилюльки совесть и порядочность, Шенгелия у меня не вызывает. Хотя следствие всеми средствами пытается доказать обратное. На моих бывших сокамерников давили опера, мол, пишите, что слышали, как Барсуков рассказывал в хате, что отрежет Бадри голову и будет играть ею в футбол. Однако даже следователям Следственного комитета при Генпрокуратуре очевидно, что болезненные «воспоминания» Шенгелии ни один суд при рассмотрении дела по существу не примет. Поэтому все это время они терзают людей, вербуя их в лжесвидетели. Через пресс-хату, в которой заправлял пожизненно осужденный Олег Пылев, сначала пропустили Шенгелию, затем Павла Цыганка (проходит по делу о рейдерстве. — Примеч. авт.), молодого, крепкого, под два метра ростом. У Цыганка, в отличие от Бадри, хватило здоровья и сил, чтобы выдюжить и не пойти на «сотрудничество», хотя Пылев конкретно требовал показаний против меня. Из мурманской зоны привезли некоего Славу, уже осужденного на 25 лет, предложив сокращение срока за показания. Когда этот Слава отказался от прямого оговора меня и Дронова, ему предложили в качестве компромисса показать, что Дронов просил у него автоматы. Но и эти потуги следствия оказались тщетными. Братьев Олега и Андрея Михалевых, обвиняемых в расстреле кортежа Васильева, полковник Г.Н. Захаров и подполковник Д.Н. Денисов запытали до такой степени, что их еле-еле реанимировала «скорая»… Вань, пожалуй, хватит, — тяжело вздохнул Кумарин, прикусив нижнюю губу.

— Сердце, Сергеич?!

— Нормально. Сейчас отойдет, — процедил сквозь зубы собеседник, откинувшись на шконарь.

С большим трудом текст беседы мне удалось передать адвокату. Интервью вышло полгода спустя, когда с Кумариным мы расстались. Открытое мнение Владимира Сергеевича стоило ему десяти суток карцера, щедро выписанных администрацией изолятора.

— Скука и горе — два врага человеческого счастья, а жизнь — слабое колебание между ними, — премудро и грустно изрек Жура, лежа на шконке, блуждая взглядом по потолку.

— Ну, ты гонишь, Серый! — удивился Олигарх снизу.

— Гонят, Олежек, дерьмо по трубам, а это Шопенгауэр, — пояснил Жура, не отрывая от потолка глаз.

— Шопен куда? — дернул рваной улыбкой Олег, стараясь говорить тихо, чтобы не оборвать хрупкий сон Сергеича.

— Слышь, Олег, может, в домино на пару?

— Давай, Журавский. — Олигарх полез за костяшками.

— Как приятно и забыто. Меня Журавским только девочки звали в начальной школе, — сладко завспоминал Жура, усевшись напротив Олега. — Значит, играем на твою шконку.

— Щаззз… Ага, — то ли улыбнулся, то ли поморщился Олигарх.

— Ну, если не хочешь на шконку, тогда давай на просто так.

— А проиграть не боишься?

— Чего бояться-то?

— Если проиграешь, в лучшем случае фуфлыжником останешься.

— А ты в курсе, что фуфлыжник — это не тот, кто отдать, а кто получить не может?

— Короче, играем без интереса, — вконец запутавшийся Олег стал нервно набирать фишки.

— Итак, воровской фарт против лоховского счастья, — Жура начал с «один: один».

— Один: четыре, — вслух сходил соперник.

— У тебя сколько детей, Олега? — развлекал себя разговором Жура.

— Четверо. Три дочки и сын.

— Старший — сын?

— Нет, сыну пятнадцать лет, а старшая — дочка, ей двадцать.

— Учится?

— Ага, в МГИМО. — Олег скинул с рук последнюю костяшку. — Закончил. Считаем.

— Короче, пиши мне. — Жура поперебирал губами, суммируя собственный остаток.

— Пиши примерно… семьдесят.

— Что значит — примерно?

— Че придираешься? Примерно семьдесят.

— Здесь восемьдесят девять. — Олег победно загрузил Журу.

— Пиши сразу сто. Мелочный ты, Олежек. Только время тратим.

— Время пожалел? Трамвай стоит.

— Хорош чесать. Давай дальше. — Жура раздраженно перемешал кости. — Дети-то у тебя от одной жены?

— От двух.

— То есть две малые у тебя от второй?

— Нет, через одного.

— Ух, ты! Как это?

— Старшая от первой, сын от второй, дочка, которой одиннадцать, от первой, и, соответственно, которой четыре, — от второй. Но все дети живут со мной.

— Тяжело справляться?

— У нас с ними очень доверительные отношения. Девчонки делятся со мной даже тем, чем с матерью боятся.

— Старшая тебя внуками еще не осчастливила? Четверки есть?

— Нету.

— Пожуем и эту. Бери тогда.

— Я ей сказал: живи с кем хочешь, но чтоб никаких детей и никакой свадьбы.

— А если залетит? — Даже Жура опешил от такой отцовской позиции.

— Аборт сделает… Считаем! Ха-ха. Все тебе.

— Олег, сегодня бог фарта за тебя. Как играешь! Ты просто человек-игра!

— Да, ладно, — Олигарх светился довольным азартом.

— А сыну, говоришь, сколько?

— Пятнадцать.

— Скоро женщин водить начнет.

— Надеюсь…

— Что значит «надеюсь»?

— Он у меня такой тихий, худой, больше за компьютером. Вот один мой знакомый, когда сыну исполнилось семнадцать, купил хорошую дорогую проститутку, ну, и организовал якобы случайное с ним знакомство. Вот я тоже склоняюсь к такому варианту.

— Смотри, Макаренко, вырастет у тебя малый мажором, как присядет на шею, будешь ему шелестеть всю жизнь. Сколько у меня таких знакомых было. Один Петя Сосковец чего стоит! У него папа кем-то в правительстве работал. Короче, бабла… Он сам не знал, где у него дно. Так вот, Петя гердос нюхал. Что только папаша ни делал, чтобы сына вылечить: закрытые клиники здесь, в Европе — без толку. Сейчас, наверное, уже сторчался. А еще был у меня знакомый Жека, тоже чистая живность, кокаиновая голова — тридцать два—тридцать три года. Всех знает, везде тусует, вечно на черном «хаммере» обдолбанный по встречке. Менты тормозят, он ксиву им в зубы, те под козырек. Заехали мы как-то к нему юзануть на хату. А там все стены, прикинь, в фотках — папа его в генеральской форме с Владимиром Владимировичем на шашлыках, в обнимку.

— И кто у нас папа?

— Я откуда знаю? Далекий я от всей этой политики.

— Фамилию-то дружбана своего помнишь?

— Это… Как его… Выскочило… Типа Казанов, Казанев…

— Карзанцев?!

— Во! Точно! Карзанцев. Есть такой, да?

— Еще бы. Способный генерал-полковник. Это надо за полтора года умудриться тридцать пять раз триппер поймать.

— Откуда знаешь?

— Было дело. Его жена моей знакомой плакалась. Шарик-то реально тесный… Все! Рыба! Считаем. Тебе хватило?

— Ну, ты мошенник!

— Серега, даже у следствия язык не повернулся предъявить мне мошенничество, только хищение и легализацию…

— Олежка, ты такой правильный, что будь я на месте судьи, никогда бы не подумал, что такой мужчина может быть расхитителем… Чистый маньячила!

Проснулся Сергеич, поставил кипятить воду.

— Что, мурло, проиграло? — зевнул Кумарин.

— Да невозможно с ним играть, — возмутился Серега.

— С чего ты-то такой способный, Сереженька?

— Просто я работаю, ля-ля-ля, волшеб…

— На администрацию. — Сергеич перебил мотив старой песни.

…Жура продержался еще пару дней — сдался. Вернувшись с вызова и задумчиво поблуждав по хате с полчаса, он забрался на нары к Кумарину и втихушку покаялся о надеждах, которые возлагали на него опера. Надежды были не слабые и вполне мотивированные. От Сереги требовали дать показания, что якобы он слышал, как Кумарин грозился отрезать голову Бадри Шенгелии и играть ею в футбол. В случае отказа опера пригрозили Сереге возбудить против него уголовное дело по факту вымогательства денег у бывшего сокамерника Бессонова. Жура держался, подкармливая мусоров завтраками, избегая идти на прямой конфликт с оперчастью. С тех пор все беседы с «погонами» докладывались Кумарину. Оперативная работа в изоляторе № 1 по сидельцу № 1 была не просто погублена, но и перекручена против мусоров. И хотя нехитрый куплет «Просто я работаю на администрацию» насвистывался в хате регулярно, для Сереги он уже не звучал столь навязчиво.

В качестве премиальных за откровенность Сергеич разрешил Журе минут десять поиграть телевизионным пультом. На экране тут же вспыхнуло Муз-ТВ с засаленной рожей Трахтенберга.

— Володь, погляди, как с него жирок сцедили, — подключился к просмотру Олигарх.

— Рома же ваш, питерский. Там у него клуб был «Хали-гали».

— Был я в этом клубе, где он занимался всем этим безобразием, был один раз, хватило меня на несколько минут. Кстати, по просьбе москвичей был. Почему-то нравится москвичам всякая похабщина. Спустя какое-то время звонит мне хороший приятель Игорь Крутой, просит помочь по ситуации с Трахтенбергом. Приехал Рома, рассказывает, что ребята построили под него «Хали-гали» и заключили контракт, по которому ему еще похабничать у нас три года, а он, мол, хочет работать в Москве.

— Уезжай и спокойно работай, — говорю ему.

— Нет, — ноет Рома. — Если уеду, они меня убьют.

— Не переживай! — успокаиваю его. — Если убьют тебя, мы у них убьем троих. Рома вконец обделался. Встретился я с этими ребятами, договорились, что компания Крутого выплатит неустойку и заберет Трахтенберга в Москву. Меня пригласили на последнее выступление этого жидка в Питере, где Трахтенберг слезно благодарил за освобождение и обещал по звонку в любое время дня и ночи рассказывать свежие анекдоты.

Сергеич закончил рассказ конфискацией у Журы пульта, убавив звук и переключившись на четырехчасовые новости.

— Сколько можно, дядя, эти новости слушать, — заворчал Серега.

— Да замолчишь ты, наконец, молдаван! — рассмеялся Кумарин, устраиваясь на нарах.

— Вань, у тебя есть че почитать, а то старый ни разу не дает ничего смотреть?

— Сереженька, хочешь, я тебе три раза дам? — ласково спросил Сергеич снизу.

— Хочу! А чего?

— Три раза в рыло! Ха-ха. Чего читать собрался, мурлыкин?

— Что-нибудь такое, чтобы цапануло.

— Иди, «Доместос» понюхай, может, цапанет, наркоман хренов, — продолжал веселиться Сергеич.

— Все! Больше я с тобой не разговариваю. Вань, есть что-нибудь трогательное?

— Молдован, определись вконец, тебе поесть или потрогать?

— Куприн где-то валялся, — сквозь смех еле выговорил я. — Повести и рассказы.

— А чего он писал? — Серега старался говорить полушепотом, дабы не быть услышанным Сергеичем.

— «Гранатовый браслет», почти классика, только на любителя, — я отрыл в бауле потертое издание из тюремной библиотеки и передал соседу.

Куприна хватило Сереге ровно на три ночи. Толстый фолиант был не проглочен, а скорее, прожеван, словно недоваренный кусок старой говядины, который приходилось жрать за неимением ничего съестного.

— Вань, а этот Куприн случайно не суициднулся? — поинтересовался Серега, подводя итоги прочитанному.

— Нет. Почему спросил?

— Я бы от такой постной житухи наверняка вскрылся. Фуфлогон какой-то. Написал бред тоскливый. Тоже мне великая русская литература.

— Расскажи-ка, Сережа, о чем прочел? — улыбнулся Сергеич.

— Ну, природа-погода, две подружки встретились, одна дурней другой. А вся движуха, короче, в Германии происходит. И заплыл туда один Вася, его в России за бизнес кинули, чуть в лесу не потеряли, и он сквозанул на последнее бабло в какой-то немецкий колхоз. Там этот Вася запутал богатую бабу, тоже из наших, тупо решив подобедать у той бабла. Ну, там лясим-трясим, вместе везде лазили, летали по синеве. А у Васи невеста, молодая, красивая, ждет, надеется и верит. И по концухе он реально запал на эту старую телку, а лохушке своей расход выписал.

— И все?

— Почти. Совсем немного осталось дочитать. И один этот фонарь на сто восемьдесят семь страниц.

— Молдаван, а ты «Войну и мир» читал?

— Не-а. Я кино смотрел.

— Внимательно смотрел?

— Жевал-дремал. А что, дядя?

— Расскажешь нам как-нибудь в своей оригинальной интерпретации.

— Вань, посоветуй лучше что-нибудь в библиотеке взять, только не русское. Хватит.

— Попробуй Гюго «Человек, который смеется», — посоветовал я в корыстном расчете на захватывающий пересказ.

Сказано-сделано, и через неделю Марина Львовна в своем неизменном синем фартуке, скрывающем псиновские погоны, просунула в кормушку томик французского классика грязно-желтого цвета с белым фантиком инвентарного номера под отклеившимся по краям скотчем.

Повертев в руках издание и удручившись мелким шрифтом, весь терзаемый сомнением правильности литературного выбора, Жура все же решился. Он принялся за чтение, пыхтя себе под нос и перебирая губами текущий текст. А мы с Сергеичем принялись расставлять фигуры в предвкушении закрученных баталий, поглотив все внимание Олега, который партии через три стал потихоньку ставить под сомнение целесообразность тех или иных ходов. А через пять уже не стеснялся давать советы.

— Играйте сами, — махнул рукой Сергеич, сдав мне последнюю партию. Олег тут же уселся напротив меня.

— На «к», — раздалось из хлопнувшей кормушки.

— Куцый, — крикнул сверху Жура.

— Ключников, — раздраженно отозвался Олег.

— Принимаем передачу, — распорядился лейтенант, просовывая пакеты в дырку. Олигарху зашли ломаные «Мальборо», пара палок колбасы, кусок сыра, шесть зеле-

ных лимонов и половина соленой форели. Сигарет было примерно с блок, но их все выпотрошили из пачек и переломали.

— В жэ ананасы, рябчиков нах, день твой последний пришел Олигарх, — печально продекламировал Серега, разжевывая колбасную дольку. — Хороша колбаска, жирнючая, правда, Олег, а кто тебе такие вкусные дачки таскает?

— Собирает жена, возит водитель.

— На чем ездил-то?

— На бэхе 760-й.

— Едем в бэхе, две тэтэхи, справа Гиви — тоже вор… За сколько брал?

— За сто сорок.

— С охраной ездил?

— Да, двое.

— По сколько им башлял?

— По пять штук баксов.

— Они тебя за такие деньги точно только охраняли?

— В смысле? — нервно покраснел Олег.

— Олежа, ты так не напрягайся. Вот, к примеру, Жирик своего водителя периодически опускает. Когда этого обиженного спросили, как он докатился до такой жизни, он ответил:

«Володя для меня столько сделал, я ему не могу отказать». Еще такой же безотказный — водила Юдашкина. Но тот, наоборот, пашет и шефа, и его жену. Так что здесь нет ничего страшного, все в порядке вещей. Не стесняйся.

— Ну, это значит для тебя в порядке вещей, — огрызнулся Олигарх.

— Олег, не нервничай так и никого не бойся. — Серега снова отвлекся на колбасу. — Володя, дай мне масла сливочного.

— Дай в Москве пирогами подавился. Ты вконец обнаглел, мурло?

— Да я тебя по-братски попросил…

— Я так отнимаю, как ты просишь.

— Да уж. Чужое забрать как свое найти, — задумчиво профилософствовал Серега по пути к холодильнику.

Вид еды разжег аппетит, время шло к трем, а мы еще не обедали. Трапеза предполагалась скудно-стандартной, исключала вкусовые восторги, без изысков душила чувство голода и с переменным успехом боролась с авитаминозом. Из овощей доступны только морковь, лук, чеснок и подмороженная капуста. Потому в ежедневный рацион старались обязательно включать капустный салат. Основным блюдом оставался рыбный супчик. Соленая рыба сначала вымачивалась в холодной воде, затем варилась в чайнике вместе с указанной выше растительностью и брикетом «Доширака». Получалось очень даже ничего. По крайней мере, вкуснее того, что можно представить себе при прочтении рецепта.

Обычно готовил я под неусыпным контролем Сергеича, осуществлявшего творческое руководство. В собственноручной готовке сплошные плюсы. Во-первых, ты все делаешь на свой вкус, во-вторых, нудная обязанность отскребания остатков супа со спирали и стенок чайника передается по эстафете Олегу или Сереге.

Пока я, заливаясь слезами, режу лук, Владимир Сергеевич моет морковку.

— Сережа, иди сюда! — на требовательный зов Жура моментально отрывается от чтения. — Это что здесь на раковине лежит?

— Это мои брови. Две чистые брови, — оправдывается Жура при очной ставке со своей шерстью.

— Если чистые, ты их себе в салат добавляй, — сердито советует Сергеич.

В ответ Жура тут же цепляется к Олегу, имевшему в этот момент неосторожность закурить на пороге.

— Лысый, тебе без волос не холодно? Смотри, чтобы за скинхеда не приняли. Яйцевидная башка, офицерская выправка — вполне сойдешь. Хотя на тюрьме лучше сидеть скином, чем олигархом. Для тебя, коммерса, — это чистое стойло, а скину всего лишь брови обреют, на тряпку уронят, подзатыльников надают, на крайняк могут кукарекать заставить. На общем было несколько хат, где скины сидели, так они по утрам между собой через улицу перекукарекивались. Представляешь, Олег, себя со сбритыми бровями?

— Сам себя представляй, — огрызается Олигарх.

— Ты в курсе, что стрелочник хуже пидараса?

— Как мне сидеть, я сам разберусь, — ощетинился желваками Олег.

— Да не нервничай ты так, Олежек, здесь тебе пока нечего бояться… Я примерно год назад на «шестерке» сидел с Али Каитовым и Пашей по Черкизовскому рынку.

— Каитов, Каитов, что-то знакомое…

— Да зять президента Карачаево-Черкессии, у которого во дворе депутатов расстреляли. Так вот, вызывает меня к себе Тагиев (начальник ИЗ-77/1. — Примеч. авт.) и заявляет:

«Если у Каитова появится труба, меня порвут, а я тебя». Мы с Али порешали, как все сделать красиво. Затянули трубу. А Каитов все время Пашу подкалывал, мол, покажи, как «зверей» резал, «я вот зверь, как бы ты меня убил?». Но беззлобно так, веселья ради. А у Пашиной девушки намечался день рождения, и он вскользь об этом упомянул. И Каитов по каталогу выбрал самый дорогой букет, баксов за шестьсот, и от Пашиного имени заказал на адрес девушки… Прикинь, что с ней было! Это ж чуть ли не первый букет в ее жизни. Паша к нам заехал с общей хаты. Там его грузины чуть не опустили. Пришлось ему оттуда сломиться, что само по себе уже западло. Мы ему говорим: «Давай, напишем курсовую, чтобы этих грузин вломили за беспредел и чтоб у тебя потом проблем не было. Но учти, если вдруг окажется, что сотрудничаешь с администрацией, ты нам очень серьезные проблемы нарисуешь, и тогда спрос уже будет с нас». Паша всю ночь не спал, будит нас под утро и сквозь слезы рассказывает: «Не надо отправлять курсовую, я агент “Жора”, слежу, чтоб телефона в хате не было».

— Как же их вербуют? — усомнился я.

— Легко. Заезжает первоход на тюрьму, его сразу дергают к себе опера. И как обыкновенную формальность дают на подпись бумагу о сотрудничестве, а затем тупо шантажируют: «Не будешь стучать, уроним бумажку где-нибудь, и пойдет цинк по централу, что ты сука».

— Сидел я с одним Пашей, но с другим — Скачевским. Якобы скинхед, дохлым армяном грузят. Такой воспитанный, отличник, спортсмен-студент, горнолыжник, мама — завуч в школе, папа — полковник ФСБ, и такая засада.

— Я тоже с ним сидел, — оживился Олег. — Хороший парень. С нами еще Вадик Николалев был. Пашу при нас водили на очную ставку со свидетелем. В статисты менты взяли двух баландеров. Свидетель показывает на баландера. Следак у него уточняет: «Вы уверены? Посмотрите внимательно». А он кричит: «Это он! Абсолютно точно! Мне эта ужасная родинка каждую ночь снится!»

— Олег, тебя здесь принимали? — разливая настоявшийся супец, уточняю я.

— В Питере. Прилетел из Германии, меня на границе и хлопнули. Как раз в этот момент в московском офисе шел обыск.

— В столицу везли «столыпиным»?

— На ДЭУ в сопровождении оперов. Все на шифрах, раз пять проверялись… Володь, сделай, пожалуйста, погромче. — Олег отвлекся на телевизор, когда Сергеич, переключая каналы, случайно набрел на «Фабрику звезд».

— Пожалуйста. — Кумарин недоуменно прибавил звук.

— Матушка моя. — Олигарх сладострастно приник к ящику, где на сцене в боевой раскраске скакала измочаленная малолетка с не по возрасту расхлябанным выменем. — Викусик мне очень нравится.

— Ты что, Олигарх, всю эту шоблу-воблу по именам знаешь? — опешил Серега.

— Конечно, я их постоянно с детьми смотрел.

— Зачем?

— Надо же с ними о чем-то говорить.

— Слышь, семьянин: две жены, четверо детей, сорок два года, седые брови, правильный, как треугольник, как ты с таким счастьем умудряешься еще на пионэрок заглядываться? А-а-а?! — Серега погрозил пальцем Олегу. — Я смотрю, ты, Олежа, еще тот ценитель-любитель. Как тебя супруга терпит?

— Она у меня умница, понимающая. И у нас друг от друга секретов нет.

— Здорово! А это как? Изменяешь, да еще ей потом об этом рассказываешь?

— Мы не считаем это изменой. Для меня это как нужду справить — естественные физиологические потребности. Люблю-то я только жену.

— Слушай, Олег, — мы все, сдерживая глумливые улыбки, изображали на лицах строгую сосредоточенность, дабы не спугнуть нашу лысую откровенность. — А если дочки узнают, какой у них папа похабник?

— И что? Ну, узнают. Чем не повод для гордости? Во как наш папа зажигает!

Ну, что на это скажешь! Олег был человеком открытым как… мусорный бак. Изо рта его всегда смердило омерзительной интеллигентно-офицерской скабрезностью. И даже когда он был закрыт, по хате носился гнусный душок предощущения, что помойка сейчас откроется.

— Какой ты молодец, Олег! Я о таком бате всегда мечтал. Хочешь, я тебя буду называть отцом, а ты меня усыновишь? — Серега искательно заглянул в глаза Олигарху.

— Мне четверых хватает, — неестественно резко отбрил тот.

— Твоим спиногрызам определенно нужен старший брат. А я буду в ближайшие лет двадцать тебе передачки на зону слать, за младшими присматривать, за вдовой… извини, за женой твоей, чтоб она, папа, с нашими ярдами не потерялась. Ты не спеши говорить «да», все взвесь, подумай, с сокамерниками посоветуйся.

— Да, нет уж, обойдусь, — коброй зашипел Олег.

— Скажи, папа, ты сейчас такие обидные вещи говоришь от жадности или от бессердечия. Хотя, знаешь, сыновняя любовь беспредельна и растопит любой сердечный лед.

— Способный ты, мурлыкин, родственниками обрастаешь.

— Мне кажется, — откликнулся Серега на замечание Кумарина. — Я нужен Олегу.

— Нужен, как хрен на ужин. Олег, ты не вздумай соглашаться.

— Я знаю, Володя, — с идиотской миной развел руками Олег.

— Во! Послушайте, что Гюго пишет, — оживился Серега, который умудрялся во время разговора не отрываться от чтения. — «Излишняя совестливость превращается в недуг». А я-то думаю, с чего мне последнее время так хреново?!

…Чем ближе становился Новый год, тем больше Олега охватывал будоражущий нервоз, которым его распирало поделиться с сокамерниками.

Как-то на прогулку мы вышли только вдвоем. Жура спал, Сергеичу не здоровилось — отнимались ноги. Спорт не шел, Олег уже с неделю маялся нервным бездельем, увеличив вдвое дневную никотиновую нагрузку. И вот выяснилось почему.

— К Новому году должен выйти, — загадочно поведал мне Олигарх, еле услышанный за криком радио. — Поменяли начальника следственной группы, очень порядочный товарищ, собирается возбуждать дело против следаков, которые меня закрыли.

— По поводу?

— Поводов хватает. Они там все в дерьме. У меня на обыске телефон — подарочный «Верту» пропал, где-то десятку евро стоит. А у этих телефонов специфика — они все именные. Пробили мою трубу, оказалось, что она теперь в пользовании замгенпрокурора. Уже как с неделю ко мне ходит этот новый следак — снимает показания на мусоров. Думаю, до Нового года уйду на подписку. Дело, наверное, замнут. Только вот с пятьдесят первой придется слезть, дать чисто формальные показания. Но я не форсирую, жду предложений… Надеюсь, праздники на Мальдивах отметить.

— Открытку не забудь прислать, чаю, курева, — улыбнулся я столь глупой наивности.

— Слушай, Олег, а кто вас крепит?

— Меня, — Олигарх посмотрел на вышку — вертухая не было, и зависнув над моим ухом, шепотом: — Лично Игорь Иванович. Лично!

— Сечин? А ему какой резон?

— У меня векселей на четыреста миллионов долларов. Если меня нагоняют, я их смогу обналичить. Если нет — бабки уходят Сечину. Ничего, Медведева изберут, присядет Сечин лет на десять, вот увидишь.

— Ой ли!

— Зуб даю, как миленький заедет на Лефортово или на «девятку». Будет ему Олимпиада!

По радио зазвучал проигрыш рекламы сети кинотеатров.

— «Киностар!» Узнаешь? — Олег воссиял елейной улыбкой с оттенком ностальгической грусти.

— Нет, а должен?

— Я с детьми каждые выходные ездил в «Мегу», разойдемся с ними по разным кинозалам, потом соберемся прямо там же в ресторане — покушаем, в магазинах затаримся и домой. Эхе-хе…

— Не вздыхай, воссоединитесь скоро.

— Скорей бы. Водочки охота. Краба свежего и водки. У меня напротив офиса кабак был, туда по четвергам с Дальнего Востока на самолете краба доставляли…

И Олег засобирался на волю в ожидании следователя с подпиской. Он перестал писать письма, что раньше являлось основным его времяпровождением, забыл спорт и прогулки, с легким, но заметным высокомерием вольноотпущенника стал отдаляться от нашего уголовного коллектива, имевшего весьма мрачные перспективы. На все шутки Журы он теперь брезгливо морщился или снисходительно улыбался. В дань общественному вниманию Олег выбрал жанр автобиографии, в которой пристойнее всего звучала история о дерзости маленького Олежки, вытряхнувшего из цветочного горшка любимую герань нелюбимой учительницы и испражнившего в освободившуюся глиняную емкость свой кишечник. За этот подвиг Олигарх тут же удостоился очередного прозвища — засранец. Но это не отрезвило Олега, фонтан его воспоминаний продолжал бить тухлыми брызгами финансовых достижений и любовных приключений со студентками и старшеклассницами. Нервное ожидание свободы спровоцировало кишкоблудство и, как следствие, Олег зачастил на дальняк, что не могло не быть отмеченным Журой.

— Что, братуха, клапана совсем разболтались? — посочувствовал он Олигарху после очередного похода последнего.

— В смысле? — покраснел Олег.

— Что ты жрешь, что так срешь? Может, черви? Это, по-моему, за сегодня уже четвертая попытка.

— А ты считаешь? Ха-ха! — Олег попытался перейти в контрнаступление.

— Олежа, я было начал, но постоянно со счета сбиваюсь.

— Я же у тебя не интересуюсь, почему ты руку из штанов не выпускаешь? — зарычал Олигарх.

— Это я грыжу массирую, — невозмутимо объяснил Серега. — Я за тебя переживаю, а ты мне хамишь. Прав Гюго: «Сердце неблагодарного человека хранит только пепел».

— Вот метут в два веника, — усмехнулся Сергеич, прерывая дебаты.

Нервишки возбудили старые Олеговы кожные болячки. Следующим утром Жура застукал Олигарха с тюбиком мази явно не косметического назначения.

— Что это, Олег? — приступил Серега с допросом.

— Да так, мазь… профилактическая. — Олигарх поспешил спрятать тюбик в тумбочку.

— Кожное? — не отступал Жура.

— Ну, да… — Олег потупил глаза.

— Так у тебя грибок! Почему хату в курс не ставишь? — В камере явственно повеяло серьезным скандалом.

— Не грибок, — замялся Олег. — Это, м-м-да, сыпь.

— Чего ты нам чешешь, засранец?

— Это не заразное. Ну, внешне не заразное.

— Что ты выделываешься, как вошь на гребешке? Давай по сути. Здесь тебе не консилиум, а зэки злые.

— Это венерическое. Ерунда, но противная. — Олигарх сполз на полушепот. — Поймал перед посадкой, залечить не успел.

— Казанова лысая! — заржал Серега. — Жена-то в курсе?

— Конечно, она же мне и передает лекарства.

— Тоже лечится? — с неподдельным сочувствием вопросил Жура.

— Я не хочу это обсуждать. — Олег завалился на шконку и повернулся лицом к стене. Конец переживаниям Олега положил в предпоследний рабочий день 2007 года. От следака Олигарх вернулся смертельно бледный, но расслабленный.

— Ну, как? Домой? — Серега участливо свесился с верхней шконки.

— Совсем козел охренел! — с порога выпалил Олег. — Знаешь, что он мне предложил, Володь?

— Рассказывай.

— Он мне предложил явку с повинной, судиться особым порядком и гарантировал восемь лет строгого вместо пятнадцати.

— А ты? — Участие Журы деградировало в издевку.

— Послал его на…

— Значит, Новый год вместе встречаем, — констатировал Сергеич.

— Получается, что так, — удрученно вздохнул Олег.

— Из Сереги Деда Мороза сделаем…

— Как это, дядя?

— Возьмем положняковой пасты, выкрасим тебе бороду, а из пакета кефира я тебе пилотку красную вырежу с помпончиком…

— С чем, с чем? — напрягся Жура. — С погончиком? С каким погончиком?

Олега как разморозило, он вернулся в спорт, уже не отказывался от игры. Возобновил переписку, отправляя по нескольку посланий в день, стал меньше курить, и даже взял у Марины библиотечный каталог, чтобы заказать книги, в чем прежде замечен не был.

В эти дни страна жила предвкушением праздника, ну, а мы — двухнедельного душняка. Пока все празднуют, мы сидим, давясь телевизионными объедками синтетического счастья. Новый год сродни условному рефлексу. Когда серое прозябание строго по расписанию разбавляется двухнедельным угаром, жизнь останавливается, а на режимных объектах приобретает характер управляемого хаоса, когда и без того наша самая «уважительная причина» — «забухал» приобретает священно-неприкосновенный характер. А значит, всех, кого еще не посадили, ждет входяще-исходящее оливье, прозрачный градус и ворох мишуры на облупившейся елке. Мы же, зэки, будем довольствоваться пьяными рожами и долгоиграющим перегаром мусоров, отсутствием писем, ларька, передач и свиданий, и, вероятно, двумятремя часами телевизора в новогоднюю ночь. Однако праздновать надо! Даже с таким диким реквизитом. Праздник — это пульс радости, а радость — иероглиф счастья. Поэтому выбора у нас не было.

В предпоследний день уходящего года была смена старлея, который некогда был капитаном. Ему лет тридцать пять. Всегда искренне вежлив, всегда с участием и сочувствием относившийся к арестантам, за что периодически подвергался разжалованию из капитанов в старшие лейтенанты. Служба вертухаем ему явно претила, он всегда неловко улыбался, словно извиняясь за свои псиновские шевроны. Зэки его любили, за глаза не поносили и оберегали от хамства. Еле заметный от снятой звезды след на погоне внушал если не уважение, то внутренний протест, поддержку и арестантскую солидарность с ДПНСИ.

На вечернюю проверку старлей вошел в хату с пушистой сосновой лапой. Его лицо предвкушало удовольствие от произведенного сюрприза.

— С наступающим вас Новым годом! — четко, громко, по-офицерски поздравил, вручив Сергеичу лапник.

— Спасибо, и вас с наступающим, — поблагодарил Кумарин, заставив старлея пожалеть, что не притащил елку.

Сосенка мягко покалывала ладонь, иголки еще источали живую нежность, освещая хату лесным малахитом. Дабы продлить неотвратимое увядание, лапник опустили в бутылку с водой, которая обновлялась каждый час. Вместо игрушек решили украсить карамелью в ярких фантиках, но пестрые бумажки лишь скрадывали живую красоту.

… Тридцать первого с утра мы принялись за генеральную уборку, остаточную стирку и помывочные процедуры. К вечеру хата блистала, застиранные футболки сменились модным новьем, воздух разряжал французский автошейв. Дело оставалось за «поляной» и выпивкой.

Праздничный стол — журнальный, самодельный из полочек — был накрыт «скатертью» — глянцевым журнальным разворотом с рекламой какого-то тихоокеанского курорта: сочетанием золотых языков пламени с бирюзовой чистотой смиренной стихии. Новогоднее меню состояло из рыбной и колбасной нарезки, сырной тарелки и аккуратно расчлененных фруктов. Не хватало только традиционных фужеров с игристым янтарем.

Но и здесь новогодний антураж был соблюден неукоснительно. Из пустых пластиковых бутылок мы вырезали новогодний хрусталь, а вместо шампанского своего часа в холодильнике дожидался двухлитровый «Буратино».

Итак, все было готово, оставалось лишь пережить поздравления вертухая и бывшего чекиста и под бой курантов загадать одно на всех желание — домой.

Проверка припоздала минут на сорок. ДПНСИ — «контуженый» майор был явно нетрезв: мятый камуфляж украшало, словно орден, плевкообразное пятно, рот перекашивал ликеро-водочный героизм, а глаза посылали друг друга на хрен. Взгляд источал сучье злорадство и рабье презрение к государевым врагам. Майор вошел в хату, сфокусировался, прищурился и молча, пренебрежительно, с оттяжкой кивнул подбородком.

— С наступающим Новым годом, товарищ майор, — снисходительно улыбнулся Сергеич, лукаво перехватив взгляд ДПНСИ.

Майор шарахнулся глазами, лицо суетливо задвигалось. Он видел с душою накрытый стол, изящные бокалы и запотевшее «Буратино», он не мог про себя не отметить наш безукоризненный внешний вид, веселые лица без тени тюремной скуки и горчинки самопального хмеля. Он видел праздник, ему недоступный, даже с его двумя полосками и звездой, даже с его седыми висками и заплеванным мундиром. Он ерзал глазами, убегая от наших, в которых боялся увидеть жалость за очередной отмеренный год его паскудной жизни.

Презрительное самодовольство было побеждено злобствующей завистью, которая судорожной гримасой стянула лицо майора. Но у него еще оставался шанс не подавиться, выхаркать собственное дерьмо. Он ждал, когда мы его попросим не выключать телевизор. Неестественно зависнув в молчаливом ожидании, через секунд двадцать майор выдавил: «Телевизор сегодня до часу». И снова тишина. Майор вжал шею, рожа пошла пунцовыми пятнами. Он вытер о форму вспотевшие ладони, ковырнул в ухе обгрызанным ногтем и выскочил из хаты.

Из открытой форточки потянуло автомобильным выхлопом. Неужели кого-то привезли? За два часа до Нового года! Здорово! Воспоминание на всю жизнь.

Наша решка выходила на внутренний дворик, который от «Матроски» отсекали отдельные шлюзовые ворота. Во дворике разгружали и загружали воронки, справа красовалась резная беседка с аляповатым подобием фонтанной вазы по центру — образцом зодчества хозбанды. Слева на приколе стояли два синих, с глазками-бойницами, броневика импортного производства. У этих мордатых инкасаторских машин своя история.

Чтобы не маяться в тесной духоте железных ящиков «газелей», «буханок» или в утрамбованных человечиной клетках зилков-автозаков, Ходорковский для себя и своих соратников приобрел эти два «форда», которые помимо недюжинной брони обладали климат-контролем, просторным салоном и мягкими кожаными креслами. Но тяга к роскоши на этапе быстро вышла боком юкосовским сидельцам. Сломался кондиционер, разумеется, совершенно случайно, и естественно, в обоих чудо-воронках. Герметичность консервной банки, дотоле обеспечивавшая пассажирам безопасность и комфорт, теперь в летний период превращали «форды» в душегубки.

— Давайте девок на стену повесим! — Серега извлек из стопки прессы календарь «Комсомольской правды» на 2008 год с двумя близняшками.

— Мусора посрывают, — засомневался Сергеич.

— Телок не тронут! Святого же чего-то должно в них остаться. Скотч у нас еще есть? Под скотчем подразумевались наклейки на шампунях, которые полосками нарезались прямо на флаконах, а затем аккуратно сдирались под необходимый размер.

Украсив стену, Жура принялся любоваться затеей. Разлили «Буратино», выслушали Президента, а когда защелкали куранты, вздрогнули… за Новый год, освобождение и близких. Кто-то пытался говорить, но тосты казались такими же бутафорскими, как хрусталь и шампанское. Поймали тишину.

По телевизору гуляла Красная площадь, за решеткой взрывались салюты. Каждый думал о доме, семье… разошлись по камере, не желая выдавать другим нахлынувшие чувства и оберегая соседей от заразной тоски.

Это был уже второй год, встреченный мною на тюрьме. Из тех, с кем отмечали приход седьмого года, — никто не освободился. Бубен выхватил двенадцать лет строгого и уехал, под Тулу. Алтын получил девять и отправился куда-то далеко на восток.

Слово офицера — кремень! Майор погасил телевизор ровно в час ночи… Пару шахматных партий в Новом году и на покой.

Новый год, порядки новые,

Колючей проволокой наш лагерь обнесен. И все глядят на нас глаза суровые.

И каждый знает, что на гибель обречен…

Бравурно-весело напевает Жура, уплетая традиционный новогодний тюремный торт из сгущенки с печеньем. Первое января 2008-го, судя по переломанным, растерзанным и излохмаченным солнечным бликам, прорвавшимся к нам из-за решки, выдалось чисто-небесным и морозным.

По хате носятся перегары насущной радости, которые не может отравить даже предстоящее двухнедельное безделье. Телевизор негромко потрескивает песнями-плясками, Олег по второму кругу перечитывает декабрьские «Деньги», Сергеич занят гимнастикой для глаз на специально оборудованном тренажере, сооруженном из подручных материалов: снизу на металлические решетки верхних нар налеплены наклейки от бананов и цитрусовых. Яркие пятна нужны для концентрации и фокусировки взгляда при исполнении комплекса из семнадцати упражнений. Лежа на спине, Владимир Сергеич мог часами закатывать глаза в разные стороны по соответствующим траекториям.

Докушав торт, Жура взгромоздился на «пальму» с томиком Гюго. Последние дни книга его полностью поглотила. Он старался читать по ночам, чтобы не отвлекаться и не терять переплетения сюжетных линий. Но сегодня Серега решил не дожидаться тюремного полумрака дежурного фонаря. До развязки остается страниц пятнадцать и ожидание неминуемого финала Серегу явно тяготит. Осмысление французского классика выливается в тираду цитат, которыми последние дней десять Сергей щедро балует камеру, находя в них или отражение собственных мыслей, или ответы на свои неразрешенные вопросы.

— «Но детям неведом тот способ взлома тюремной двери, который именуется самоубийством»! Каково! А?! Может, ломанемся всей хатой? — восторженно предлагает Серега.

— Ломанись фаршем через решетку, — усмехается Олег.

— Олег, ты боишься смерти? — с серьезным лицом вопрошает Серега и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Смотри, как здесь написано: «Смерть — свобода, даруемая вечностью»! Б…, прямо в десятку! Олигарх, давай сорвемся отсюда. Вскроемся и сорвемся. Сначала ты, а я следом.

— Я не согласен, что смерть — это свобода. — Олег почесал лысину, оторвавшись от «Денег».

— А вот с этим согласен? Слушай: «Равнодушие — это благоразумие. Не шевелитесь — в этом ваше спасение. Притворитесь мертвым — и вас не убьют…»

— Что-то в этом есть, — нахмурив лоб, раздумчиво бубнит Олег.

— Олежек, ты в курсе, что ты — насекомое? — без намека на иронию продолжает Жура.

— Что ты сказал? — рычит Олег, бледнея от злости.

— Да я, Олежа, на тебя бы в жизни такое не подумал, это Гюго про тебя написал. Вот, слушай сюда: «Равнодушие — это благоразумие. Не шевелитесь — в этом ваше спасение. Притворитесь мертвым — и вас не убьют. Вот к чему сводится мудрость насекомого», — медленно и торжественно декламирует Серега. — Не веришь? Сам прочти!

В этот миг по телевизору в хаотичном переключении каналов мелькнул Копперфильд, парящий над сценой.

— Как я хотел на этого фокусника дремучего попасть, когда он в Кремле выступал, — все свое внимание Жура мометально переключил на телекартинку. — Володь, а ты был?

— Конечно, это ж мы его в Россию приглашали. Разве я вам не рассказывал про последний фокус Копперфильда?

— Нет. А как он с девками летает? — раззадорился Жура.

— Ну, слушай, мурлыкин, — продолжал разминать глаза Сергеич. — В Питере Копперфильд попросил найти двух девушек, которые согласились бы летать. Концерты проходили два раза в день: одна летала в первую смену, другая — во вторую. Единственное требование, которое к ним предъявлялось, вес каждой не должен превышать сорока восьми килограммов, поскольку это являлось условием страховки от несчастных случаев. Подготовленная ассистентка садилась на условленное место, к ней цепляли прозрачный провод, и в нужный момент она взмывала вверх. Одна девчонка была женой моего товарища, с которым мы и пришли на концерт. Сначала Лена сидела с нами, а потом пересела через два ряда в условленное место, оказавшись рядом с моим знакомым, который занимался нефтью. Я повернулся и говорю ему шутя: «Андрей, смотри, чтоб тебя не перепутали».

После концерта в «Голливудских ночах» устроили большую вечеринку, куда пригласили Копперфильда. И уже ближе к концу подходит ко мне Андрей, бледный как смерть, и, запинаясь, спрашивает: «Владимир Сергеевич, что у меня за проблемы? С кем меня могут перепутать?» Я объясняю: «Чтоб тебя Копперфильд с Леной не перепутал». Он только тогда въехал, что это была постанова…

— Ты хотел про последний фокус Копперфильда? — напомнил Сергеичу Олег.

— Концерты шли с большим успехом. И ребята решили сделать еще два лишних представления — одно в Питере, одно в Москве. Но в последний момент управляющие этого фокусника за полчаса до начала программы потребовали к уже полученным двум миллионам долларов еще двести пятьдесят тысяч. Начали шантажировать, угрожая сорвать концерт, если деньги не будут выплачены немедленно. В итоге шоу задержали на час, пока не привезли наличные. Естественно, эта еврейская шпана попросила документы на вывоз налички. Ребята купили за пятьдесят баксов в банке соответствующий бланк-справку с указанной суммой, где от руки написали «деньги вывожу нелегально». На таможне клоунов приняли, а деньги за вычетом полтинника комиссионных вернули обратно.

— Эх, Володя, жалко, мы с тобой на воле не познакомились, — вздохнул Серега, шелестя страницами.

— С учетом рода твоих занятий — исключено.

— Что ты имеешь в виду?

— Наркоту.

— Да, ладно, это прокладки мусорские, — отмахнулся Жура, возвращаясь к чтению. Сегодня баланду развозит Васильевна. К зэкам она относилась участливо, даже сердобольно. Она всегда с радостью выковыривает из слипшейся сечки куски разварившейся селедки, и у нее можно было разжиться солью. Васильевна поздравила всех с Наступившим. Пряча глаза, предложила водянистой пшенки и налила Сергеичу смердящий химией вишневый сок. Каждый отказ от баланды Васильевна воспринимает недоуменно и обидчиво, постоянно переспрашивая. В этом ощущается какая-то юродивая теплота и забота об обездоленных зэках. Она несла в себе свет, свет пережитой трагедии, наверное, утраты, наверное, сына. Порой, на радость Васильевне, мы специально набирали вонючего варева, но как только кормушка закрывалась, баланда спускалась в унитаз. Завязать с ней разговор не получается, в ответ на любые вопросы и реплики она невпопад, но искренне начинает нахваливать тошнотворные щи, известковую перловку или ячку на комбижире, с помощью которой можно было прослеживать очередность работы собственных органов пищеварения.

Диетчикам два раза в неделю полагается манка или рис на воде. И если Светка жадно нацеживает лишь полшленки, предписанной Сергеичу, то Васильевна от души наваливает каши на всю хату. Деликатесом на «девятке» считается сечка с вареной селедкой. На вид — натуральный свинячий корм — толчонка. Такими цимусами обычно откармливают поросят. Конечно, в чистом виде есть это тошно. Но весь смысл в селедке, точнее в ее ошметках, среди которых попадаются и крупные — сантиметров в пять. С одной щедрой раздачи у Васильевны можно наковырять 50–70 граммов единственного источника белка и фосфора.

…Серега в растерянной прострации закрыл книгу, резко закинул голову, уткнул глаза в потолок, словно боясь выронить их из глазниц.

— Ты как? — Я с недоумением уставился на спортсмена.

— Не знаю! — хохотнул Серега, лицо которого душевным шрамом обезображивает глупая натужная улыбка, а хрусталики туманятся влажной дымкой. — Я плачу?! Ха-ха! — Серега, промочив рукав, издал странное подобие смеха, споткнувшегося о подступивший к горлу комок. — Никогда с книг не плакал. Я вообще никогда… Это же п… Я теперь убивать не смогу.

В тюремной игре «на интерес» есть потолок в триста долларов. Если арестанты доходят до потолка, то должны отправить курсовую положенцу централа и получить от него добро. Четверть выигрыша идет на воровское. Возвращают долг по предварительной договоренности: или сразу, или в конце месяца. Отдавать можно и вещами по утвержденным тарифам, к примеру, 200 рублей — полотенце, 50 рублей — трусы, 10 рублей — зубная паста… «На просто так» играть запрещено. Не вернуть долг — «фуфло двинуть». Девиз игры на тюрьме — «фуфлыжник хуже пидараса…». Но это там, на общей «Матроске», круглосуточно шелестит Лас-Вегас, у нас игра ограничена положняковыми шахматами-шашками, домино и нардами — непременным инвентарем каждой камеры на ИЗ-99/1. Самая честная и умная игра, конечно, шахматы.

На тюрьмах и зонах полно специалистов, которые с предельной или примерной точностью выбрасывают нужные им кости, поэтому равноправие сторон в нардах утрачивается, шансы лоха выиграть сводятся к нулю. Обычно нарды превращаются в соревнование по ушлости и ловкости пальцев. Домино тоже сложно назвать интеллектуальным занятием: примитивно, однообразно, с маневрами для подвоха. Как и карты, доминишки можно коцать и перекоцывать, приручая к себе удачу.

Шахматы — игра высокая, на фарт в ней победу не обналичишь, не соблазнишь удачей, не передернешь виртуозной пятерней. Шахматы — это состязание умов и характеров. Но и в них, как во всякой игре, заложены метастазы азарта, особенно отзывчивого на человечью слабость и дурость.

К игре «на интерес» и «без него» нельзя подходить с сердцем, нельзя предаваться чувствам, нельзя ставить победу целью игры. Игру надо уметь контролировать. Подлинный класс игры заключается не в легкой победе, а в тяжелом поражении, точнее, в иллюзии тяжелого поражения для противника. Если вы научитесь искренне радоваться своим проигрышам, считайте, что главный — психологический реванш над соперником вы одержали. В противном случае… Вот что бывает в противном случае.

Для Олега шахматы — эта древняя мозговая головоломка — оказалась тем самым «маргарином», в который въезжают двумя ногами. Наскучившись ролью зрителя, он потихоньку стал влезать в турнирную сетку камеры. Сначала с лицемерными ахами и охами и с дешевенького пошиба чичиковским «давненько я не брал в руки шашек», но вскоре успехи Ключникова стали впечатлять. И если Сергеич оставался для Олигарха вне зоны доступа, то Журу Олег разделывал под орех, а из пяти партий со мной, минимум две оставались за ним. И все бы ничего, если бы не жгучая жажда реванша, одолевавшая Олигарха.

Он не прощал сопернику ошибок даже тогда, когда тот неосмотрительно ставил фигуру под бой. Ключников не скрывал, а порой и выпячивал злорадство, выхватывая с доски заблудившуюся лошадь или оступившегося офицера. И когда сосед, отвлеченный на телевизор или на мечту-занозу, мысленно возвращался к доске, то видел перед собой ликующий оскал Олега, сжимавшего в правой руке халявный трофей.

Выиграв, Олег долго растолковывал сокамерникам ту блестящую комбинацию, которую ему удалось провести. Чужую же победу он обязательно списывал на свою «дурацкую ошибку», допущенную на одиннадцатом ходу партии, таким образом поплевывая в сторону противника независимо от исхода сражения. Каждый свой успех Олигарх отмечал песней-танцем, который представлял из себя нечто среднее между лезгинкой и брачным танцем мармазеток. И хотя эта сальная пляскотня не могла не забавлять общество, столь бурное проявление самовлюбленности наэлектризовывало хату с каждым разом все тяжелее скрываемым раздражением.

Через дней пять, когда количество ежедневно разыгрываемых партий приближалось к двадцати, шахматы выродились в эстафету внимания и нервов под обезьяньи «па» Ключникова.

— Надо что-то делать с этим козлом, — прорычал Жура, как только Олигарх отлучился на свиданку. — Одолело, животное.

— А давайте проигрывать ему всей хатой, — предложил я.

— В смысле? — взбодрился Серега, предчувствуя, но еще не осознавая удачный розыгрыш шахматных баталий.

— Три дня подряд проигрываем ему спецом, а потом дружно делаем его в сухую.

— Догадается, — засомневался Сергеич. — Хотя можно попробовать.

— В сухую-то сложно будет его слепить. — Жура трезво оценивал свои возможности.

— Мурлыкин, ты же такой способный, неужели не справишься?!

— Боюсь, дядя, не оправдать твоих надежд.

И в победах, и в танцах Олег оказался неутомим. Беспроигрышность не только не насторожила Олигарха, наоборот, распаляла азарт и лелеяла веру в собственную непобедимость. Не смутила Олега даже череда поражений Сергеича.

— Пешки тоже не орешки, — на пятой партии Кумарин забрал солдата, тут же потеряв ферзя под дикий восторг Олега.

— Если хочешь, переходи, Володь, — снизошел Олигарх, кладя королеву в карман. — Но здесь я целую комбинацию выстроил, чтобы ферзя твоего поймать.

— Что уж теперь, — искусно досадовал Сергеич. — В картишки нет братишки.

— Володя, тебе мат. — Олег поморщился кокетливой улыбкой. — Как тебе партейка?

— Молодец, на классе играешь, — вздохнул Кумарин, изображая горечь поражения. — Иди, с Вано играй.

Бодались мы долго, и лишь преимущество в одну пешку в эндшпиле позволило Олигарху прорваться к заветной горизонтали, не оставив мне ничего большего, как сдаться.

— Олег, а ты азартен? — поинтересовался Серега, расставляя фигуры.

— Нет, — замотал головой Олигарх.

— В казино-то, поди, захаживал?

— Конечно, но больше ста баксов я там принципиально не оставлял.

— Какой ты, папа, принципиальный. Е-2 — Е-4.

— Какое Е-2 — Е-4? Ты черными играешь! Поставь на место, — усмехнулся Олег, выдвигая пешку от ферзя.

— Да! Я колбашу, кони дохнут. Какой ты правильный, Олежа. Кстати, тебе говорили, что ты на москвича похож?

— Говорили, — буркнул Олег, подобедав у Журы туру.

— Когда в ресторан приходил, на цены смотрел или тупо заказывал, что тебе нравилось?

— Не смотрел. — Олег двинул пехотой на королевский фланг.

— Обычно, когда люди за ярд стоят, они перестают ценами в меню интересоваться.

— Это ты к чему? — в ход пошла белая кавалерия.

— Определяюсь со своим наследством.

— Кому оставить? — Олигарх весь поглотился игрой.

— Нет, с кого получить. Интересно, а почему москвичи говорят или на уровне театра, или на уровне гомосексуализма?

— Тебе шах! — Олега потряхивало в предвкушении скорой концовки.

— Ну, ушел! Что дальше?… Ты в театре, наверное, ни разу-то и не был. — Серега убрал короля с прострела.

— Мат! — Олег замкнул офицером спасительную диагональ.

На следующий день Олигарх продолжал громить хату, как Тухачевский тамбовских крестьян. Одолевали ли его подозрения и сомнения? Кого угодно и в чем угодно, но только не себя в неумении или бездарности. Даже когда мы спокойно играли между собой, оставляя гроссмейстеру короткие минуты на отдых, Олег, окидывая мимолетным взглядом расстановку фигур, снисходительно ронял свое «неправильно пошел».

Нещадной критике подвергались все без исключения, и, как ни странно, прежде всего Сергеич. Самым тяжелым в эти три дня оказалось сдержать хохот и скрыть улыбку. Но задуманная нами система работала, как таджики, — безотказно, с перерывами на сон и еду. Единственный сбой случился на третий день, когда у Сереги не хватило смекалки. Пока Жура соображал, как ему проиграть с преимуществом в ферзя и коня, Олег, досадуя «на ошибку на четырнадцатом ходу», сдался. Больше досадных промахов не было.

Наконец пришел день-икс. Я удостоился чести первым обыграть Олигарха. Это не составило особого труда. За три дня Олег настолько расслабился, что через десять минут ушел по фигурам в глубокий минус. Я же не спешил. Ободрав белых, как колхозную яблоню, провел пешку в ферзи и следующим ходом влепил мат. Далее Олег пошел по рукам, как переходящее знамя соцсоревнования, — от победителя к победителю. Олигарх имел шансы выиграть у Сереги и у меня, но и эти шансы мы обнулили. Во время игры, наблюдая за партией, рядом всегда стоял Сергеич, положив руку игроку на плечо, или на его спину, или на голову, или на шею: в зависимости от фигуры, которой следовало пойти. Дополнительная корректировка огня осуществлялась методом пальпации.

На шестом мате кряду пунцового Олигарха с разжеванной в кровь нижней губой выдернули к адвокату.

— Ваня, с таким тылом у меня бы уже Каспаров под шконкой кукарекал, — хохотнул

Серега в ожидании Олега.

Олигарх вернулся, баталии продолжились. Еще двенадцать поражений, как с куста, его окончательно добили. Натянув «колпак», Олег пошел в категорический отказ.

— Лысый, давай поиграем, — не отступал Серега.

— Не хочу, — отмахнулся Олигарх, погрызывая фильтр.

— Почему?

— Потому что не хочу!

— Сейчас или вообще?

— Не знаю.

— Как это — не знаю? Хорош морозиться, Олежек.

— Я и не морожусь. Настроения нет. Будет — сыграем.

— Что ты ломаешься, как девка! Играть давай! — Я подключился к разговору. — Всей хатой тебя упрашивать, что ли?

— Вань, выражения выбирай, — заерзал Олигарх. — Хотите, играйте между собой.

— Да ты не обижайся, Олега, — уговаривал я сокамерника в надежде на продолжение аттракциона.

— Обижается знаешь кто?!

— Ты-то точно знаешь, сиделец матерый, за годишку понаблатыкался. Ладно, Олег, не расстраивайся…

— Да мне по хрену!

— По хрену пидору чулки.

— Начинается… — Олег изобразил глубокий вздох. — Если и злюсь, то только на себя. Спешу, тупые ходы делаю.

— Что поделать, раз ты такой тупой, — заржал Серега.

— Ты сам тупой! — выпалил Олигарх.

— В курсе, что стрелочник хуже пидараса?

— Умный самый, да? Хорошо, давай сыграем! — Олег подскочил к доске.

— Сейчас я тебе покажу, кто в земле редиску красит. — Жура был настроен не менее решительно, но поглядывал в сторону Сергеича, поглощенного чтением свежих газет.

Первой жертвой беспечности Журы стал офицер, потом под раздачу угодили две пешки. Глаза Олега сверкали неумолимой кровожадностью.

— Моргнул, браток! Нам такие позарез нужны! — Сергеич, оторвавшись от газет, подошел к доске и, опираясь на Журино плечо, вникал в суть происходящего.

— На ничью согласен? — Серега распрямил грудь.

— Щаззз… Он мне хамить будет, а я ему подарки делай.

— Соглашайся, Олежа, верняк! Для тебя это выход, хоть при своих останешься, — упивался Жура.

— Короче, или ходи, или сдавайся, — уверенность Олега в неизбежности своей победы оставалась непоколебимой.

— Я так пошел. — Жура, ведомый рукой Кумарина, напал пешкой на коня.

— «Белые розы, белые розы, беззащитные шипы…», — торжество своей стратегии Олег обычно выражал песней. — Мат…, а, нет, шах.

— Паскудный у тебя репертуарчик, и шахи твои паскудные. — Жура, морщась, водил фигуры, до конца не понимая замысла Сергеича.

— Еще раз шах. — Олег наседал ферзем.

— Кончились твои шахи. — Жура спрятал короля в карэ из пешек.

— Пока вот так пойдем. — Олег подтянул к центру коня. До победы оставался один ход.

— Мат! — Серега эффектно уронил дожидавшуюся своего часа ладью на королевскую горизонталь.

— Как это? Как…

— Доигрался хрен на скрипке! — лениво протянул Жура.

— Смотри-ка, выиграл! — удивленно воскликнул Сергеич. — Как же ты, Олег, умудрился такую партию молдовану сдать?

— Как тебе? — Серега, требуя одобрения, посмотрел на Кумарина. — Три фигуры у меня выигрывал.

— Красиво, Сережа! — восхитился Сергеич, невольно асфальтируя раздолбанную психику Олега.

Для Олигарха шахматная эпопея только начиналась. Его зашибленная мания величия жаждала мести. И, надо отдать должное, к своему реваншу Олег решил готовиться основательно. На следующий день он выписал из библиотеки всю шахматную литературу, из которой отдал предпочтение толстенному фолианту в четыреста страниц. Исследовательской педантичности, проявленной Олегом при штудировании шахматного талмуда, мог позавидовать всякий начинающий ученый. Не менее трех часов в день Олигарх проводил за книжкой, конспектируя изученное и повторяя пройденное, прерываясь только на наблюдение за чужой игрой, делая какие-то мудрые пометки в отдельной тетради. Выдержка, с какой Олег огрызался на наши приглашения сыграть в шахматишки, невольно распространялась на все остальное совместное житье-бытье.

На «девятке» своя градация ценностей, свои атрибуты успеха. Шмотками здесь никого не удивишь: последний черт может ходить в тапках от «Prada» за пятьсот евро, а полы, бывает, моют шотландским кашемиром за четыреста. В закрытой системе с отсутствием денежного оборота и барского фетишизма привычка к кичливой респектабельности находит здесь весьма оригинальную интерпретацию. Потолок материального счастья на 99/1 — новый матрас. Для коммерческих рыл это как долгожданный «Майбах». Если тебе удалось правдами и неправдами поменять свою измочаленную тряпку с отсыревшими комками ваты на девственный матрас, еще пропитанный запахом складского новья, хотя бы спустя полгода после заезда на «девятку», считай, что ты совершил рывок в первую десятку «Форбс» формата 99/1. Тебе начинают завидовать соседи — бывшие генералы, министры, залимоненная комса, которая спит с проваленными в железные прорехи шконок коленями. А ты, как белый парень, закинув ногу на ногу, полистывая журнал «Власть», попыхивая сигареткой, наслаждаешься мягкой гладью, ласкающей твою спину.

С матрасом Олегу фартануло, как с теми лохами, которые в середине девяностых так и не дождались от него проплаченных на несколько миллионов долларов нефтепродуктов. Втихушку от нас заряженное им заявление на замену матраса вдруг стрельнуло, и как-то днем Олигарху просунули в кормушку драгоценную мебель. Олег торжественно водрузил матрас на шконку, обернул простыней и аккуратно заправил одеялом. Сел.

— Как, Олежек? — торжественным полушепотом вопросил Серега.

— Класс! — с придыханием простонал Олигарх.

— Дашь полежать?

— Полежи. — Олег нехотя уступил шконку.

— Здорово! Прям как у меня в спальне. — Жура потянулся на нарах. — Жены только под боком не хватает. Олежка, ложись рядом, я хоть о доме поностальгирую.

— Иди на дальняке ностальгируй, — проскрипел Олигарх, спроваживая Журу со своей шконки.

Но именно в этот день Олег сам зачастил на дальняк, что, естественно, не осталось без комментариев Сереги.

— Завелся наш турбодизель. Слушай, Олежек. — Серега пытался перекричать орущий телевизор и журчащую воду. — Я целый день сегодня не могу в сортир прорваться.

Олигарх стойко молчал, предпочитал не баловать Журу лишним поводом к злословию. Вечерок решили скоротать доминишками на новом матрасе. Через полчаса проигравший Олег вновь удалился на дальняк. Пока шумела вода, мы с Серегой сделали сменку матрасов. Место олигархова сокровища заняла потрепанная подстилка спортсмена, как ни в чем ни бывало застеленная модным бельем.

Олег вышел, хата прятала улыбки. Списав наш с трудом сдерживаемый смех на невоспитанность, Олигарх присел на свою шконку.

— Классный все-таки у тебя матрас. Олежек, может, поменяемся? — Жура не отходил от Олигарха.

Чтобы не разрыдаться смехом раньше времени, я залез на Серегину «пальму». О! То был не матрас — перина!

— И белье у тебя классное, будто шелк, — продолжал изгаляться Серега.

— Итальянское, — процедил Олег.

— Колор, рисунок — супер! Красивое. У меня бабушка на таком умерла.

Хата захлебнулась истерикой. Хохот прервал лишь злобный стук вертухая. Однако спустя минуту брошенное как бы нечаянно: «Олежек, тебе мягко?» — вызвало очередной коллективный приступ смеха.

Нерв порвался. Олигарх подпрыгнул, пара скачков, и он уже стоял в боевой стойке, прижавшись спиной к двери.

— Я знаю, почему вы ржете! — завизжал он. — Знаю, почему я с толчка целый день не слажу! Вы мне… вы мне… слабительное в чай насыпали!

— С толчка ты не слазишь, потому что засранец, — пояснил я. — А вот все, о чем ты сейчас наговорил, придется обосновать…

— Или, Олега, из хаты сломиться. Тут уж без вариантов, — мрачно заключил Жура. Олигарх шарахнулся от тормозов, бледное, придурковатое лицо его, ища спасения, метнулось в сторону Сергеича.

— Олег, как знать, может, и в тюрьме, может, еще на зоне придется посидеть, — после взятой паузы начал Сергеич. — Если будешь так же себя вести, враз под раздачу попадешь. Сломают, и ничто не спасет…

— Тебе, Лысый, матрас поменяли ради смеха, а ты, как Матросов, на амбразуру прешь, — с укором подхватил наставление Серега.

— Вы это… того… Съел я что-то не то, ну и это… подумал… Слабит целый день… Извините. — Олег потупил взгляд. — Не знал, что и думать… Здесь был не прав, извиняюсь…

— Ладно, Лысый, не парься. Забирай свой матрас, отдавай мой.

По-военному быстро разобравшись с постелью, Олег залез под одеяло, изображая сонное посапывание.

— Олежа, ты спишь? — через полчаса осведомился Серега, в ответ — сонная тишина.

— Лысый, а Лысый, давай в шахматишки! — Жура все же не терял надежды разговорить мерцающий в тусклом свете затылок. — Спит! Вся тюрьма ночью живет, а он спит.

— Давай, Вань, на шконку Олигарха сыграем, — через пять минут предложил Серега.

— На свою играй, — жалобно закричало из-под одеяла.

…Помимо женщин и шахмат, Олег страдал еще одной страстишкой — любовью к власти. На нее он не претендовал, но мечтал, безрассудно и восторженно, как пионер о вожатой. Президент Медведев и министр обороны Сердюков стали его кумирами, а Путин, Сечин и земляк Олигарха Трутнев — злыми гениями, в которых Олега восхищали ушлость и непотопляемость. Подобострастное «Вся власть от Бога» Олег довел до исступленного: «Целуй сапог, тебя давящий». Ярый апологет реформ в армии и образовании, он одобрял экспансию Газпрома, мировую конъюнктуру на нефть, восхищался походкой Путина, расцветкой его костюма и женой Медведева. Олигарх оказался силен и в геополитике. Он настоятельно предлагал открыть российско-китайскую границу, предоставив «желтым братьям» под освоение сибирские просторы, а Сахалин превратить в японский дом престарелых, чтобы местное население обслуживало дряхлеющих самураев под лозунгом «инвестиции и рабочие места».

— Олег, а что тебя больше всего радует в нашем правительстве? — поначалу подобные вопросы встречали искренний отклик.

— Если в качественном отношении, — Олег почесал лохматую переносицу, — то это, конечно, креативность.

— Ух, ты! — впечатлился я. — А креативность — это что такое?

— Это… это… как бы тебе сформулировать, чтобы ты понял. — Олег закатил глаза, словно двоечник, не теряющий надежды выкрутиться. — Это… способность смотреть в… корень проблемы.

— Если мне не изменяет память, — занудно принялся уточнять я. — По-английски «create» — это создавать, значит, получается, что креативность — это созидание.

— А какая разница? — упирался Олигарх.

— Одна дает, другая дразнится, — тут же выдал Жура. — Не знаешь, не умничай. А то спросим тебя за фуфло, как с понимающего.

Однако в отношении Медведева Жура стойко пребывал на стороне Олега: — Какой Дмитрий Анатольевич красавец! Вот это, я понимаю, лидер! Какая походка — от бедра, как у Путина! Молодец! Вот это выправка! Вот это галстук — «Кристиан Диор», вот это костюм — от Юдашкина… зафаршмаченный получается?! Походила игла художника… Птфу! Герой, пусть и кверху с дырой, но все равно герой!

Но серьезно разговаривать с Олегом не получалось, он лишь цитировал телевизор, не более. Как человек недалекий, не способный свободно оперировать фактами, Олигарх очень болезненно и нервно относился к противному мнению, невольно съезжая на личности, что всегда выходило ему боком.

— Вань, ты экстремист! — как-то неожиданно и резко подвел он итог нашей довольно мягкой полемике.

— Ни хрена себе, какие здесь предъявы пошли, — обрадовался движухе Жура. — А что такое экстремизм?

— Экстремизм — так на милицейском жаргоне обозначается любое выражение неприятия существующей системы власти. Например, отказ от сотрудничества со следствием — это тоже типичное проявление экстремизма, поскольку здесь ты выступаешь против правоохранительной системы — основополагающей части действующей власти.

— Получается, что если я в отрицалове, то экстремист? — искренне удивился Жура.

— Получается.

— Так что ж, выходит, и все воровское — экстремистское! — удивленно рассуждал Жура.

— Выходит, Олег, ты мусор… — в соответствии с логикой Сереги подытожил я, но в ответ услышал лишь водопад на дальняке.

…Шахматная эпопея продолжалась. Олег по-прежнему отказывался играть, но, не выпуская книгу из рук, готовился враз расправиться со всей хатой. Через месяц предложение сыграть поступало Олегу каждые десять минут, превратившись в форменное издевательство. Олигарх увиливал как мог, постепенно растрачивая стратегические на тюрьме запасы толерантности. И они иссякли.

Дело за полночь. Олег посапывает лицом к стенке, мы развлекаем себя заваркой душистого травяного сбора и похожим на сгущенку алтайским медом. Телевизор мусора погасили с отбоем, поэтому в зрелищах явный недостаток.

— Олежа, Олежа, — нараспев зажурчал Серега, проверяя на зыбкость сон сокамерника.

Олигарх действительно спал, отчего-то слегка постанывая.

— Рота, подъем! — гаркнул Жура прямо под его ухом.

— А?! Что?! — Олег подскочил на шконке, недоуменно таращась заспанными глазами.

— Да ничего особенного. Я думал, если не спишь, мы могли бы сыграть с тобой…

— Пошел на хрен со своими шахматами, — взревел Олег, вскакивая с нар.

— Что ты сейчас сказал, пидр лысый? — похоже, шутки полетели в сторону.

— Я…

— Лучше молчи. Я тебе, сука, сейчас кадык вырву. Ты на что меня послал?! — шипел

Серега на растерявшегося сокамерника.

— Я того… Сколько можно с этими шахматами, — сник Олигарх, подтягивая к ушам одеяло.

— Мы сейчас уже не за шахматы, ты с людьми сидишь и веди себя соответствующе.

— Я, конечно, виноват, — заскулил Олег. — Не должен был такого говорить. Но…

— Что «но»?! Что «но»?! — по нарастающей заревел Жура. — Ты всю хату морозишь. К тебе по-человечьи относятся… Короче, потеряйся до утра.

Олег поворочался минут сорок, покурил, снова поворочался, покурил, а утром пошла игра.

— Мат тебе, Касабланка! — Серега, обкорнав защиту Олигарха, ферзем затянул петлю на королевском поле. — Как комбинация?

Олег жевал воздух, восстанавливая ход проигранной партии.

— Эээх! Это я в твоей книжке подсмотрел. — Жура покосился на Сергеича.

— Где?! — к боли поражения прибавилась еще и обида, как после удара в пах.

— На двести семьдесят восьмой странице. Это же классика! Азы. Я думал, ты в курсе.

— Я еще не дошел до туда. — Олег был в полуобморочном состоянии. Выходило, что били его — его же оружием.

— Учись, двоечник. — Серега снисходительно похлопал Олигарха по плечу.

После этого дружеского жеста Ключников перестал не только играть, но и говорить. И лишь спустя пару часов полусонную тишину разрушило нервно-истеричное восклицание:

— На какой странице?!

— Что? — Серега недоуменно выглянул со шконки.

— Комбинация твоя, — потерянным голосом уточнил Олигарх.

— На двести семьдесят восьмой, — ухмыльнулся Серега.

— Там нет! — взвыл Ключников.

— Ну, значит, на триста семьдесят восьмой или на двести восемьдесят седьмой, короче, где-то там…

Точку в шахматном образовании Олег поставил через неделю. Книгу, любимую и единственную, Ключников хранил у себя в тумбочке. Договорившись, утром при выходе на прогулку, когда Олег первым вышел из хаты, шахматный талмуд успели изъять и перепрятать.

— Никто не видел мою книгу? — раздалось через пять минут по возвращению.

— Какую, Олежа? — невинно поинтересовался Жура.

— Про шахматы, — в голосе Ключникова мелькнула тень подозрения.

— Лысый, потерял? Ты же с ней не расставался. Когда последний раз из рук выпустил?

— Перед прогулкой в тумбочку убрал.

— Вот видишь! Гулять ходили всей хатой, значит, или ее менты забрали, или сам спрятал и нас в непонятки вгоняешь.

— Ментам-то зачем? — рассуждающе забормотал Олигарх.

— Наверное, не только нас, их ты тоже достал своей заморозкой.

— Может, все-таки книга где-то в хате? — аккуратно выкрутился Олег, опасаясь называть вещи своими именами, к тому же до конца не уверенный в нашей причастности к таинственному исчезновению талмуда.

— Запросто мусора могли спрятать, пошерсти у себя. Перебрав свои баулы, Олег снова вернулся к расследованию.

— Посмотрите, пожалуйста, у себя, — неожиданно предложил Олигарх.

— Олег, тебе надо, ты и смотри, носки только не помни, — огрызнулся я сверху. Выкурив еще пару сигарет, Олигарх застучал в тормоза.

— Старшой, у меня книга пропала, вы не брали?

— Нет, — категорично ответил продольный.

— Как это — нет? А куда она могла деться? — закричал Олигарх.

— В камере поищи, — отрезали снаружи.

На вечерней поверке Олег обратился к дежурному:

— У меня книга пропала.

— Пишите заявление — найдем, — улыбнулся «мальчик-девочка». — Здесь ничего не пропадает.

Цирики исчезли за тормозами. Сквозь злобный прищур Олег торжественно рассматривал сокамерников.

— Что ж, буду писать заявление. — Олигарх ультимативно подбоченился.

— Шмон обеспечен, — задумчиво проговорил я.

— А что остается? — Олигарх нас явно шантажировал.

— Значит, завтра шмон! — обреченно подытожил Серега.

— Ага. — Лысый уже не скрывал злорадства. Запала хватило до следующего утра.

— Олег, это мы книгу забрали, — признался Жура.

— Я знаю, — победоносно бросил Ключников.

— Что же получается, — авторитетно резюмировал Кумарин. — Ты решил вломить хату руками мусоров? Красиво!

— Володя, я… я… — залепетал Олигарх, про себя проклиная шахматы, книжки и сокамерников.

Возвращенную литературу Олег больше не открывал. Играть не стеснялся. Выигрывать ему стало за радость, проигрывать — за счастье. Но осадочек, увы, никуда не делся.

Сегодня на повестке дня рассмотрение Верховным судом кассационной жалобы на решение Мосгора о продлении сроков моего содержания под стражей. В девять заказали «с документами» и повели «на телевизор».

Меня сопровождали два старлея — молодые ребята с соображающими лицами, одинаковой комплекции: невысокие, худощавые, чернявый и светло-русый.

— Что это прокурор зачастил? — спросил я, когда табличка с названием централа осталась за спиной.

— Наверное, хату себе подбирает, — скрамольничал чернявый.

— Все там будете, точнее здесь, — не удержался я.

— Мы уже здесь, — равнодушно ответил тот. — Думаешь, велика разница?

— Одно дело — сидеть, другое — подглядывать.

— Ну, еще неизвестно — кому хуже.

— У вас есть выбор, а значит, свобода.

Вертухай промолчал, задумавшись об услышанном. Пройдя сквозь следственные кабинеты общей «Матроски» третьего этажа, мы поднялись на пятый — последний. Сняв навесной замок со студии 519, вошли вовнутрь. Меня посадили в клетку перед мониторами, расстегнули браслеты. Заседание коллегии назначено на одиннадцать. До выхода в эфир оставался примерно час.

Цирики уселись возле аппаратуры, позевывали, перекидывались ленивыми фразами. Я принялся рассматривать технику. Жидкокристаллический монитор, видеотранслятор, факстелефон-ксерокс… Между тем беседа вертухаев свернула в неожиданное русло. Чернявый со знанием дела объяснял приятелю, как не платить за воду, отматывая назад водопроводный счетчик. Я улавливал в предложенной технологии лишь некоторые наименее напыщенные терминологией фразы: «переход из поступательного во вращательное… очень слабые электромагнитные потоки… фазы… возникает потенциал…».

— Откуда такие познания, старшой? — искренне удивился я.

— Из Академии приборостроения, — не без гордости пояснил тот.

— В академии учишься?!

— Учился. Закончил.

— Неужели?! А здесь тогда что забыл?

— Нормальная зарплата, терпимый пятидневный график, легкая пенсия, соцпакет и отсутствие головной боли.

— Нормальная зарплата — это сколько?

— Пятнадцать—семнадцать тысяч.

— Тогда почему на общий централ не переведешься? Там десятку в день в легкую поднимешь. Здесь-то живых денег нет.

— На живых деньгах и ловят живо. В лучшем случае — по собственному, в худшем — самого закроют. Хочется спокойной жизни. Хотя достало уже все. С первого января льготы поотменяли. Гаишники начали ФСИН долбить. Раньше удостоверение показал и ехал дальше, а сейчас квитанция с нотацией в нагрузку.

— На чем ездишь?

— Форд Фьюжн.

— В кредит небось?

— Ну, да.

К разговору присоединился второй старлей, мне удалось вкратце составить социальные портреты обоих. Технарю было двадцать семь лет, все устремления упирались в пенсию, необременительный бензин, и чтобы его болото, с натяжкой именуемое «жизней», минули бури и штормы. В отличие от холостого товарища, второй старлей к своему четвертаку от рождения успел уже обзавестись семьей — женой из Мордовии и двухлетней дочерью. Образование — средне-юридическое, прописка московская, а в глазах — усталая пустота и суицидальная разочарованность.

— Черкизовский рынок закрывают — одеваться станет негде, — молодой отец изможденно моргнул белесыми ресницами.

— Зачем вам шмотки, вас штанами и фуражками государство обеспечивает, — мне захотелось утешить бедолагу. — Дешево, но выразительно.

— Есть у нас особо талантливые, которые и по улице в форме ходят, — усмехнулся чернявый. — Больные люди.

— Кстати, кто на централе музыкой заведует?

— Техник, ему уже под семьдесят. А радио мы выбираем.

— По какому принципу?

— Во-первых, чтоб вещание без пауз, во-вторых, никакого блатняка, и самое главное, чтобы нам нравилось.

— Почему диски не ставите?

— Да у нас только радио и усилитель.

Неожиданно заработала аппаратура: головка с видеоглазом развернулась в мою сторону, на экране появилась картинка из зала Верховного суда. Сначала минут двадцать ораторствовал я, затем голубое пятно женского подобия, именуемое прокурором, потом одно из трех черных пятен под зернистой желтой курицей. Удручал не приговор — «решение Мосгорсуда оставить без изменения», удручала стремительно прогрессирующая близорукость.

По окончании прямого эфира младший цирик достал наручники.

— Браслеты впереди застегни, — попросил я.

— Извини, не положено. Нам же потом влетит, — замялся технарь. — У нас только один наручники впереди носил.

— Это который?

— На «ш», — шепнул белобрысый, рефлекторно оглянувшись по сторонам.

— Шенгелия, что ли?

— Ага. Сам жирный, руки короткие, за спиной не сходились, — усмехнулся чернявый.

— Ну тогда в следующий раз у меня тоже не сойдутся.

Перед стеклянной тумбой с Марьей Васильевной, загораживая проход, толпились трое в подбитых кожей алясках, «как у Путина», с дорогими телефонами и барсетками.

— Пропустите человека, — промычал крайний, скользнув по мне липко-шершавым взглядом. В его руке корки с бордовой обложкой отливали золотом «ФСБ России».

…В камере шла готовка. Олег кашеварил солянку с колбасой, которая зашла к нему накануне. Запах из чайника шел довольно странный, Олигарх уверял, что это тонкие нотки восточных специй.

— Обожаю восточную кухню. — Олег как мог отвлекал наше внимание от зловонного чайника. — Ах, как меня в Узбекистане принимали. Какой плов, какие девочки, вах, вах, вах! Олег-джаном все звали. Такое уважение!

— Знал бы ты, Олежа, что такое джан, ты бы сейчас не хвастался, — прищурился Серега.

— Это же как его… дорогой, — растерялся Олигарх.

— Не надо строить иллюзий. Никому об этом больше не говори. Это здесь тюрьма — не тюрьма, а на общем кому скажешь и все: конечная остановка — сквер Большого театра.

Блюдо было готово. Настораживала только пряная вонь, по уверению Олигарха, смесь имбиря с хмели-сунели, и зеленоватая масляная пленка, затянувшая варево.

— Володя, ты уверен, что это полезно? — вполголоса обронил Жура, дабы не огорчать усердного повара.

— Все полезно, что в тебя полезло, Сереня, — обнадежил его Сергеич, доставая свою шленку.

— Ну, как? — восторженно-ожидательно вопросил Олег, когда все сняли пробу.

— Непривычный вкус, — вежливо уклонился я, вылавливая из зеленой бурды куски колбасы, почему-то приобретшей бледно-салатовый оттенок.

— Может, добавочки, тут еще много осталось, — с хозяйским радушием угощал Олег, пытаясь воодушевить нас собственным примером.

— Спасибо, наелись, — дружно отказались мы.

Гастрономический эффект не заставил долго ждать. Первым приступ тошноты ощутил Сергеич, потом стало выворачивать всех остальных. Если я, Жура и Олег отделались обильной рвотой, то у Кумарина налицо были все признаки тяжелой интоксикации, подкосившей его на несколько дней.

— Ну, че, Лысый, довыделывался?! Такого человека отравил, — зашипел Жура, когда

Сергеич наконец заснул. — Ну, и нас в довесок.

— Олег, что за дрянь ты заварил? — поддержал я Серегу.

— Колбаса как колбаса, соевая, наверное, — пожал плечами Олигарх.

— Слышь, Олигарх, а какого хрена она у тебя соевая? Хозяин заводов-газет-пароходов… Олег.

— Жена, когда покупает, откуда может знать — соевая или не соевая, — оправдывался

— Как откуда?

— Ну, колбаса же запечатанная продается, как она ее попробует?

— Слышь, Лысый, ты в натуре дебил или над нами решил поглумиться? Хотя если ты такой дебил, то откуда у тебя столько бабла?

— Олег, может, тебе жена мелко мстит за все твои измены? — смеяться было и трудно, и больно.

— Мелко?! Чуть всей хатой не преставились! — шепотом заревел Жура. — Хотя, пожалуй, вряд ли она будет мстить ассиметрично.

— Хрен угадал! — огрызнулся Олег.

— Да не переживай ты так, Олигарх. — Серега дружески похлопал его по плечу. — Если у мужа не будет рогов, чем же он будет фигачить врагов!

Не успели рассосаться новогодние праздники, как вокруг нашей камеры начались масштабные маневры. В первый же рабочий день — четырнадцатого января Журу вызвали к операм, которые в очередной раз потребовали от него дать показания, что Кумарин грозился отрезать голову Бадри Шенгелии и сыграть ею в футбол. В случае отказа от показаний опера обещали возбудить против Журавского дело по факту вымогалова у бывшего сокамерника Бессонова. О всех деталях состоявшегося разговора Жура сразу же поведал Сергеичу.

В этот же день Олигарх вернулся от адвокатов, радостно бормоча под нос «жизнь моя блатная, злая жизнь моя, словно сто вторая мокрая статья».

— Что случилось, Олежа? Мы стали на ярд богаче? — удивился Серега столь неожиданной перемене настроения соседа.

— Все хорошо! — Олигарх счастливо улыбнулся сжатым ртом, вставляя ломаную сигарету в фильтр.

Остатки дня Олег почти ни разу не присел, нахаживая круги, похихикивая, лукаво поглядывая на нас. Новость, полученная от адвокатов, распирала его, он собирал всю волю, чтобы не растрепать ее сразу по возвращении в хату. Через пару дней терпение истощилось, молчание стало невыносимым, удерживать в себе восторг души дальше не хватило сил.

Сначала с глазу на глаз Олег доверил новость Сергеичу, но, не испытав предвкушаемого наслаждения от столь ограниченной аудитории, решил расширить ее мной. Улучив удобный момент, когда на прогулку мы вышли только вдвоем, Олигарх поведал о своей радости.

— У меня рассмотрение Верховным Судом касатки на продление сроков содержания назначили на тридцать первое января, — издалека начал Олег.

— Рад за тебя, хоть на телевизор прогуляешься, — усмехнулся я.

— Вань, выхожу! — Лицо пермского олигарха подернулось шершавым блаженством.

— Конечно, ты и так Новый год должен был на Мальдивах встречать.

— В этот раз без вариантов, — блаженство сменилось бравадой, но Олег до последнего пытался сохранить интригу.

— Заканчивай, Олег, — отмахнулся я, удачно зацепив самолюбие Олигарха.

— Короче, — не выдержал Олег и зашептал. — Адвокат занес в Верховный семнадцать… Они взяли. Взяли! На тридцать первое уже назначена нужная коллегия. Выхожу!

— Семнадцать… мультов чего? — настала моя очередь удивляться.

— Того самого, не рублей же, — разъяснил Олег, раздражаясь моей недогадливостью. Он явно не бредил.

— Должны нагнать?..

— А куда им теперь деваться. Бабло взяли, слово дали. Здесь уже заднюю не включишь.

— Олег подул в замерзшие ладони.

— Ладно, давай заниматься, а то в конец околеем.

— Нормально. — Олег грелся предвкушением свободы. — Через две недели буду почеловечески на воле заниматься.

Эти две недели казались Олегу муторно-долгими. Он отказался от спорта, не ходил на прогулки, непомерно жрал, гонял и курил. Наконец настал день «икс». Изнемогший от бессонницы Олигарх с утра пораньше уже сидел на шконке в новеньком спортивном костюме, теребил в руках папку с документами. Долгие часы ожидания отстреливали в его сознании тяжелым боем кремлевских курантов. Стрелка неумолимо бежала к границе, отделяющей «еще рано» от «уже поздно». Два часа — пора! Тишина. Три — уверенность слабеет, но надежда пока ликует. Тишина! 15.32 — в тормоза застучали: «На “к” с документами». Все вздохнули.

— Точняк на свободу, Олежа! — оживился Серега. — Братуха! Не вернешься к нам больше!

— Олег, оденься попроще, — вмешался я в общую радость.

— Зачем?!

— Как уйдешь, вещи твои будем дербанить, не мусорам же оставлять.

— Я куртку заберу, — подхватил идею спортсмен. — Лысый ее по-любому минимум за трешку евро брал.

— На тебя она не налезет, — съязвил я. — Бери трусы, они безразмерные.

— Лады, — легко согласился Жура. — Тебе — куртку, мне — матрас и шконку. Остальное мерить будем.

Пребывая в нервной невесомости, Олег вжался в тормоза. Мысленно он пребывал уже дома.


…Через полчаса Олигарх вернулся. Его потрясывало, на лбу выступил крупный пот.

Ломая пальцы, он раздражал слух хрустом суставов.

— Что случилось, Олег? — Вопрос Сергеича вывел Олигарха из оцепенения.

— Другая коллегия… почему-то… — процедил он, не отрывая взгляда от стены. — Оставили в силе.

— А бабки? — воскликнул я.

— Обещали вернуть… Вернут, суки, куда они денутся… Я выйду, по-любому выйду скоро, очень скоро, — словно заклинание, отрешенно бормотал Олег.

Нехотя и вскользь Олег проронит потом о потере части суммы при возврате, правда без уточнения цифр. Ключников — не первый и не последний, кто, попадая под обаяние своих адвокатов, становился для них заурядным лохом. Защитнички, не довольствуясь баснословными гонорарами, частенько берутся за «неформальное» решение вопросов по отдельному прейскуранту, срубая маржу со взяток или целиком теряя их в своем кармане. Крайним за кидок адвокатская изворотливость выставляет перед клиентом непременно кого покруче — от Генерального прокурора до заместителя главы Администрации Президента. Да и кидок — не кидок, ведь такие люди не кидают! Взяли, помнят, должны! Они — не пожарники, а у тебя не горит. А если тебе «должен» свободу Председатель Верховного суда, а то и сам Верховный, то и шконка мягче, и баланда слаще. Так богатенький зэка невольно становится рабом своего адвоката, словно ухажер капризной красавицы, требующей плату за призрачную надежду. Отказаться платить — значит распрощаться с призраком свободы, а признать потерю денег — признаться самому себе, что тебя развели. И лоху за счастье шелестеть дальше, лишь бы не чувствовать себя лохом.

В подобной ситуации оказался и Олег. Однако адвокаты недооценили его решимости. Он требовал от них результата, который и прогремел на всю страну в конце марта, спустя два месяца после описываемых событий. Именно тогда руководителя Главного следственного управления Следственного комитета при Генеральной прокуратуре Дмитрия Павловича Довгия, лично курировавшего дело Ключникова, отстранили от занимаемой должности в связи со служебной проверкой по факту получения им взятки в миллион с лишним евро якобы за освобождение Олега Коляды — подельника-паровоза нашего Олигарха. Не пройдет и полгода, как Довгий — следователь номер один Российской Федерации, известный в узких кругах питерского судейского корпуса своей нетрадиционной сексуальной ориентацией, заедет к нам, на «девятку», в соседнюю хату.

Информация о коррупционном скандале оказалась полной неожиданностью для Коляды, но не для Ключникова. Новость Олигарха не удивила, однако испугала, и только когда взяткодателем объявили Коляду, соседствующего этажом ниже, лицо нашего сокамерника резанула злая, язвительная улыбка.

— Твое бабло стрельнуло? — догадался я.

— Мое. — Олег облизнул пересохшие губы.

— А при чем здесь Коляда?

— При том, что основной фигурант, — сиплым голосом пояснил Олег.

— Молодец, Олежа, — радовался Жура. — Подвел пидора под взятку. Да ради такого можно и бабками, и свободой пожертвовать. Правда, подельника подставил, но оно того стоит.

— Адвокат придет, видно будет.

Но ушлый адвокат не пришел ни в этот, ни в последующие дни. Он срочно слег в военный госпиталь во избежание ненужного к себе внимания со вполне реальными тюремными перспективами.

— Не нервничай, Олег, — как мог, успокаивал Серега Олигарха. — Может, он не в больничке.

— А где? — подозревая недоброе, осторожно спросил, как огрызнулся, Олигарх.

— В соседней камере, — заржал Жура. — Попробуй отстучись!

Раз в полгода каждому зэку обязаны делать флюорографию, чтобы подтвердить его туберкулезную благонадежность. Заключенных ИЗ-99/1 выводят на общую «Матроску», поскольку на «девятке» рентгена нет. Из 610-й нас повели всех, кроме Сергеича. Дорожка набитая: сначала до «подковы», за которой застегивают браслеты, потом мимо Марьи Васильевны, потом мимо ожидающих свидания с клиентами адвокатов… Возле конечной будки «девятки» протараторить толстому прапору с пистолетом свою «визитку», далее по коридорам и лестницам до широкого подвального продола, больше похожего на пыточную: клетка, стол, огромный вертикальный поржавело-облупившийся агрегат.

Возле стола и в коридоре толпятся арестанты. Нас как вип-сидельцев набивают в тесный обезьянник.

Первым «фотографироваться» идет Серега. Врачиха, женщина-функция, не поднимая глаз, заполняет журнал. Возле нее сгрудились три подзалипших наркомана.

— Фамилия, имя, отчество, — машинально барабанит тетя.

— Пи-чуш-кин, — по слогам нараспев несет Жура имя только что арестованного бутовского маньяка, порешившего несколько десятков граждан. — Не узнала, сестренка?

Наркоманы, выпучив глаза, вжимаются в стенку, преисполнившись и интересом, и ужасом, рассматривают самозванца.

— Не задавили тебя еще, урод? — седеющая «сестренка», не отрывая взгляда от стола, продолжает писать. — Ну, дальше?

— Что дальше? — растерялся Серега.

— Имя, мать твою, отчество?

— Владимир Владимирович, — быстро сориентировался Жура.

— Владимир Владим… — пропись оборвалась, глаза поднялись. — Пичушкин, сука, думаешь, я с тобой шутки шутить буду?!

— Он Журавский, — гасит гнев доктора сопровождавший вертухай.

— Владимир Владимирович? — недоверчиво уточняет врачиха с невольным уважением в голосе.

— Сергей Александрович, — бурчит Жура.

— Пошел на аппарат, клоун хренов, — разочарованно рычит врачиха, нервно зачеркивая сделанные в журнале записи.

На обратном пути Серега, недовольный успехом своего выступления, решает повторить номер.

На «Пичушкина» толстый прапор с пистолетом лишь постучал пальцем по лбу и кивком подбородка потребовал правильного ответа. Зато дверь туалета рядом с КПП вдруг стремительно распахнулась, и на пороге в приспущенных брюках и съехавшей на левое ухо фуражке вырос Версачи. Расстреляв нас глазами и что-то пробормотав, полковник удалился обратно, хлопнув дверью.

— Считай, что карцер ты себе заработал, — заржал довольный прапор. Дома нас ждал Кумарин, отчего-то заметно помолодевший.

— Володь, да ты усы сбрил! — первым среагировал Олег.

И в самом деле усы отсутствовали, впрочем, лицо это обстоятельство не меняло.

— В последний раз я их сбривал в восемьдесят девятом, когда в розыске был, — ностальгически улыбнулся Сергеич.

— Сеня, почему Володька сбрил усы? — Жура приобнял Олигарха, заставив последнего поморщиться.

Но договорить ему не дали, выдернув из камере с документами. Вернули через пару часов, злого и бледного.

— Ты чего такой взъерошенный? — Кумарин понял, в чем дело.

— Грузят, Володь! — Жура подтвердил его догадки. — Предложения предлагают, даже не знаю, что делать… Чертовы спички… — Серега судорожно сорвал серную головку о черкаш в тщетной попытке прикурить.

— Ты вроде как бросил, молдаван? — прищурился Сергеич.

— Нервничаю я, дядя, нервничаю.

— А ты пятьдесят первую статью Конституции бери и не нервничай. И здоровье сохранишь, и психику сбережешь. Иных рецептов здесь быть не может.

— Ну, да! — задумчиво вздохнул Серега. — Ни ссучить, ни скрысить, ни сдать… А все-таки жалко, Володя, что мы с тобой на воле не познакомились.

— Я тебе десятый раз толкую, что это было бы невозможно.

— Фонарь все это! — вскинулся Жура. — У меня строительный бизнес. С Мордовии ребята работали, молдаване опять-таки… Хотя дорожку я бы сейчас раскатал. — Жура характерно дернул ноздрей, вздохнул и задумчиво поморщился. — Может, у лепилы есть че? Кто сегодня дежурит?

— Молодой — Сергей, — прикинул Олег.

— Он же постоянно закинутый, — обрадовался Жура. — По-любому, или что-то жрет, или марки клеит.

Старший лейтенант медслужбы, тезка нашего Журы, похожий на школьника-акселерата: худющий, длинный, с громоздкой головой, обезображенной двумя слюдянистыми глазами-плошками. К непомерному росту лепилы не смогли подобрать форму должного размера, потому затерто-застиранные камуфлированные штаны обрывались строго на щиколотках, а на сорок пятых ластах болтались клеенчатые желто-фиолетовые кеды. Выражение его лица всегда отдавало легкой психической патологией, говорил он заторможенно, невнятно, словно с трудом сдерживал смех, что поначалу принималось арестантами за издевательство. Расплывающиеся под жирными линзами глаза, казалось, существовали отдельно от мимических движений физиономии. Выслушивая зэков, медик постоянно «дакал» и «экал», потряхивая своей несуразной башкой. Он всем все обещал, но ничего не решал и не делал, каждый раз ссылаясь на провалы в памяти. Зато поймав его на фуфле, можно было смело клянчить донормил и активированный уголь, почти никогда не встречая отказа. Но Жура хотел большего.

В положенное время кормушка отвесилась.

— Больные есть? — просопел в дырку фельдшер, тускло блеснув очками.

— Здравствуйте, доктор, — моляще всунулся Серега в распахнувшийся просвет.

— Добрый вечер, — раздалось снаружи.

— Доктор, — простонал Жура. — Дайте мне таблеточку, чтоб быть таким же, как вы.

— В смысле? — Врач отчего-то покосился на стоявшего рядом корпусного.

— Ну, таблеточки, веселенькие, какие сами глотаете. — Жура изможденно протянул руку.

Доктор поперхнулся, весь замерев.

— Пожалуйста! — Жура не отступал.

Скрючившись над кормушкой, лепила украдкой снова зыркнул на корпусного, быстро соображая, что это — наркологическая наблюдательность опытного зэка или провокация собственных коллег?

— Значит, нет больных? — вдруг резко выкрикнул доктор, прервав неуместное молчание, и тут же захлопнул кормуху.

— Если бы не корпусной, Серега бы мне насыпал. — Жура забродил по хате. — Ладно, ничего страшного, я его по-любому дожму.

— Может, и выгореть, — поддержал Серегу Олигарх. — Сидел я с одним пассажиром по фамилии Трофелей. Нарколыга, чисто оперской. День сидит ровно, на следующий его начинает ломать, на третий день во время медобхода его выводят в коридор и через пять минут возвращают в хату в раскумаренном состоянии.

…Олег редко оставался на ночной телевизор, обычно после двенадцати отходил ко сну. Но последние несколько дней Олигарх вопреки привычке увлеченно смотрел старый мыльный сериал «Сегун». Судя по зрительской реакции Олигарха, герои и события незамысловатого американского «мыла» оказались ему духовно близки. Когда бледнолицый самурай побеждал в очередной сюжетной передряге, Олег непроизвольно расправлял плечи, глаза отзванивали восторгом, лицо наливалось бронзовой статью лошади маршала Жукова. Однако погремуха «Самурай», предложенная Серегой, к Олегу не прижилась, поскольку последний относился к ней слишком благосклонно.

В этот раз в ночную на продоле дежурил сержант, молодой парень, хамоватый, в меру хитрый и не в конец тупой. С ним-то и предстояло Олегу улаживать вопрос с телевизором.

— Старшой. — Олег завел разговор с тормозами за пять минут до отбоя. — Можно, мы картину посмотрим, она в начале первого начинается.

— Конечно, посмотришь, — заурчало в ответ. — Картину Малевича, «Черный квадрат» называется. Хоть всю ночь к искусству приобщайся. Гы-гы.

— Я серьезно, старшой, — робко попытался возразить Олег.

— Что может быть серьезней Малевича, — гулко заржал продольный.

Телевизор он безапелляционно погасил вместе со светом, получив погоняло на весь централ — «Квадрат».

Через неделю — шестнадцать месяцев моего заточения. Привычка, разбавленная ленью, успокоила, смирила и утешила. Воля, родная и желанная, стала казаться чужой, пока еще жгуче и страстно манящей, но уже совсем далекой. Год изоляции — и ты перестаешь жить свободой, перестаешь понимать ее и чувствовать. Тюрьма наполняет душу так же неотвратимо и без остатка, как вода — легкие утопленника. Бешеная чечетка пульса в борьбе с неизбежностью, захлебывающаяся истерика ожидания свободы сменяются нервной судорогой, онемением чувств и бесцветным, спокойным, холодно-равнодушным взглядом, подпирающим тюремные своды. Долгота казематных будней больше не омрачается тягостным ожиданием освобождения. Происходящее с тобой начинаешь воспринимать как затянувшийся отпуск, как вынужденную реабилитацию от опустошающей суеты, от дежурновыходного пьянства, лицемерия и распутства. Здесь не терзаются душой в вечном поиске причин собственных неудач, с легким сердцем взваливают все на тюрьму: это просто и справедливо. Тысячи проблем растворяются в одной — заколюченном бетонном периметре.

В тюрьме неведом кризис среднего возраста. Во-первых, какой здесь может быть кризис, кроме голодухи. Во-вторых, сам возраст превращается в размытую условность, определенную лишь физическим здоровьем и сроками. Скажем, если тебе тридцать, а корячится десятка, то ощущаешь себя старше и дряхлее разменявшего полтинник, но в чьи планы входит выйти по суду за отсиженное. Неизменные атрибуты возраста — статус и положение в обществе, движимое и недвижимое, социальное и фундаментальное, вечное и переменчивое, наносное и переносное обретают значимость одежды в бане. Вот где подлинное торжество коммунизма: все кругом сироты — меж собой равные и равно бесправные. И хотя порой под старательное пережевывание баланды еще раздаются редкие возгласы: «Ах, какие крабы были в “Славянке”», или «Ох, какая дичь в “Пушкине”», — это всего лишь потрескивают угасающие угли «буржуазных пережитков». Отсутствие какого-либо денежного оборота еще больше придает изолятору сходства с коммунистическими утопиями Мора и Чернышевского. И только отсутствие женщин и труда не превращает нашу жизнь в кошмарные сны Веры Павловны.

Миллионеры и миллиардеры, нефтяники и латифундисты соседствуют с отпрысками беспредельных девяностых, тупо убивавших себе подобных за щедрый счет в кабаке или турпутевку в капиталистическую страну. Здесь равнение по последнему. И будь ты хоть трижды Ходорковским, вкуснее палки сырокопченой колбасы на этом централе тебе не обломится. Ибо все продукты, разрешенные к передаче, жестко ограничены постным списком, даже у олигархов пробуждающим аппетит к баланде. О вольном прошлом сидельцев могут уверенно поведать лишь шрамы: у одних — от ранений, у других — от липосакции и пересадки волос.

В тюрьме все прожитое осознается внове. На воле чужая беда ободряет, чужие поражения и неудачи липкой сладостью ложатся на душу. Злорадство — сестра зависти. И то, и другое, попущенное свободой, отравляют тебя изнутри, изничтожают достоинство, сбивают спесь благородства, вспарывают закупоренные гнойники лицемерия, источающие зловоние порока, словно бутылочного джина, выпускают наружу человеческое ничтожество. Сии грехи не подвластны нашему сознанию, поскольку они существуют вне разума и воли. А тюрьма отпускает их, облегчает душу, очищает сердце…

Не теряя надежды, в лучшее веришь слабо, рассчитываешь на худшее: переполненную голодную хату, сырую и прокуренную, агрессивно-тупорылый контингент, отсутствие возможности тренироваться (пусть даже на клочке в квадратный метр) и читать. Это худшее — реальность, а значит, самое важное — сохранить здоровье. «Красного креста» здесь нет и не будет. Право на медицинскую помощь начинается и заканчивается флюорографией раз в полгода, чтобы убедиться, можешь ли ты сидеть дальше со здоровыми или должен отправиться подыхать на тубонар. Мучают боли от головы до печенки? Смело можешь рассчитывать на колесико просроченного антибиотика. Ноют зубы? Что ж поделать, если их не выбили при задержании. Дырки в карме надо штопать загодя.

Ежедневные часовые прогулки вчетвером на десяти квадратах, обливание ледяной водой, изматывающие отжимания-приседания, ограничения в пище — это борьба за жизнь. Без этого «здорового образа» уже через год железобетонной крытки ты имеешь все шансы стать инвалидом и приобрести уйму всякой хронической всячины.

Здесь каждый божий день — обход доктора, который через кормушку интересуется здоровьем сидельцев, но его основная задача — писать справки для суда об отменном самочувствии заключенных. Единственный толк от лепилы — назначение «постельного режима», то есть возможности укрываться одеялом в дневное время без риска залететь в карцер…

Одна из самых распространенных тюремных болячек — колени. Они дают о себе знать месяцев через пять, проведенных в СИЗО. Сначала — рваная боль, затем колени набухают плотным воспалением, и ты не спишь от невыносимой терзающей рези, отказываешься от прогулок и санобработки, поскольку нести тебя некому. Недели две, месяц — антибиотики мало-помалу глушат боль.

Другая тюремная неизбежность — резко садится зрение, стремительно развивается близорукость. Словно крот, ты быстро отвыкаешь от живого света. Взгляд постоянно упирается в стену на расстоянии вытянутой руки и лишь изредка вырывается на просторы тюремных и судебных коридоров. Прямой солнечный свет на нашем централе — забытая роскошь. В лучшем случае приходится радоваться скудным отблескам, рассыпанным в цементной сырости колодца прогулочного дворика.

Вчера, разъедая заросли колючей проволоки, вдруг расцвело мартовское солнышко. На душе светло, а глазам больно. Даже закрытые глазницы не выдерживают забвенных лучей, яркими вспышками разрывающих привычную полутьму. Отводишь взгляд, стараясь больше не пересекаться с этой, по здешним меркам, аномалией, довольствуясь игрой бликов на подкопченной окурками стене.

На прогулку заказывают минут за сорок. Сонный сползаешь с «пальмы», умываешься, встаешь на молитву. В решетку бьется весна вместе с ласкающей надеждой, которая неизменна вот уже шестнадцать месяцев. Весенний сквозняк для зэка все равно что блеск витрин для нищего: восхищает глаз, терзает душу.

Изменения в природе тягостны Сергеичу. Сердце с пулей чаще дает сбой, приступы резко участились, отнимаются ноги. Клин клином: физкультура и обливание холодной водой — панацея от навалившейся хвори. Но последние три дня сил у него не хватает даже на прогулку. Гуляем втроем. Мы с Олегом занимаемся по отработанной программе, Серега пританцовывает под музыку. На вышке дежурит Квадрат, подолгу задерживаясь над нашим колодцем. Перекидываемся с ним колкостями.

— Давай, если отожмешься пять раз вверх ногами, я не буду вашей хате делать Малевича, — кричит он сквозь музыку Сереге.

— Ты меня унизить хочешь? — возмущается Жура.

— Чтобы унизить человека, мне достаточно выключить телевизор, — властно зубоскалит сержант.

— А это правда, что вам микрофоны в ботинки вшивают? — парирует Серега. — Вот ты стоишь сейчас, сапог свой сверху выставил… Спрашивается, на хрена?

— А вот у меня есть кнопка на коридоре, — ржет Квадрат, заглушая радио.

— Ладно, достал ты со своей кнопкой. Значит, говоришь, пять раз отжимаюсь вверх ногами, и ты о ней забываешь.

— Говорю, — кичится Квадрат.

— Смотри, братуха, если че, фуфлыжником будешь. — Серега с нашей помощью закидывает ноги на стену и вытягивает заветную пятерку. — По телевизору порешали мы с тобой?

— Порешали, — слабо доносится с вышки, и удрученный Квадрат двигается в дозор по другим дворикам.

Сержант сдержал слово, кнопка в его смену остается неприкосновенной.

Я уперся плечами в скамью, закачивая спину. Перед глазами, как ни в чем ни бывало, ползет божья коровка. Сваливаюсь с лавки, чуть не вывернув плечо. Эту тюремную зарисовку не передать, не описать словами. Божья коровка в сером полумраке дворика, среди серых теней на сером асфальте, словно капелька крови, свежей, яркой, живой на бездыханном сернистом трупе. Она переходит с ладони на ладонь, удивляясь, но не возмущаясь теплым завиткам арестантских рук. Перед выходом я аккуратно спрятал живую капельку в просторный конверт из салфетки, который пристроил в карман таким образом, чтобы вертухай не зашиб коровку при шмоне. В хате она быстро одомашнилась и, сделав пару ленивых кругов, приземлилась Сергеичу на плечо…

После обеда Кумарина заказывают «с документами». Он возвращается позже шести, лица на нем нет, глаза полуприкрыты. Тяжело дышит побелевшим ртом, рука сжимает свитер в области сердца. Сергеич валится на шконку и полушепотом просит валокордин.

— Надо врача! — всполошился Олег.

— Не надо, — хрипит Сергеич. — Без толку…

Но Олигарх уже стучит в тормоза. Через полчаса появляется врач.

— Что у вас? — раздраженно бурчит сквозь кормушку.

— Барсукову плохо! Сердце! — объясняет Жура.

— Да здоров он! — рявкает тетка. — Вчера спортом занимался, а сегодня, видите ли, ему плохо! Не надо симулировать! — и повелительно бросает вертухаю. — В эту камеру меня больше не вызывать!

Отчего прихватило Сергеича, мы смогли узнать лишь на следующий день от него самого.

Кумарина привели к члену следственной группы Горейко, который прибыл для проведения ознакомления подследственного с материалами уголовного дела. Следователю не больше двадцати пяти, средней недокомплекции, с откляченной губой, тонкой шеей, которую оттягивала здоровенная золотая цепь — привет бандитским девяностым. Набриолининый мальчонка вырядился в куртку и джинсы “D&G”, на ногах — казаки из крокодиловой кожи за полштуки евро. Из модной спортивной сумки напомаженный и надушенный следователь, заполонивший удушающим приторно-сладким парфюмом комнату, извлек несколько томов.

— В чем виноват Цыганок? — спросил Сергеич, рассматривая первый том. — Твой же ровесник, а его в пресс-хату.

— Молодой, ушлый, хотел красиво жить. — Лицо Горейко сморщила глумливая улыбка. — Меньше спрашивайте — больше читайте.

— Читать это нельзя — оформлено не надлежащим образом, — спокойно заметил Кумарин.

— Самый умный здесь нашелся? Я собаку на этом съел, — повысил голос Горейко.

— Если вы такой опытный, то почему нумерация страниц от руки карандашом? — ровным, спокойным голосом спросил Кумарин.

— А х… его знает, не все ли равно.

— К тому же отсутствует название уголовного дела и указание номера тома, — закончил Сергеич, отодвигая от себя бумажный брикет.

— Э-э! Необходимо расписаться о прочтении, — потребовал Горейко.

— Как я могу расписаться, если не знаю даже, что это такое? — резонно удивился Сергеич.

— Кажется, вы себя неважно чувствуете, вид у вас болезненный. — Горейко с любопытством всматривался в Кумарина. — Так вот, пока не подпишете, не будет вам никаких лекарств, ни воды, ни, как говорится, еды. До утра здесь будете торчать.

— Когда одного спортсмена спросили, что хорошего он сделал в жизни, он ответил: прыгал в длину. Что скажете вы? — улыбнулся Сергеич. — Не давал таблетки? Вы напрочь лишены человеческого достоинства и пытаетесь попирать чужое, отчего-то искренне веря, что этим исполняете свой долг.

— Почему это я достоинства лишен? — обиделся Горейко.

— Достоинство — это законность, сытость и образованность. Как ни крути, одной сытости мало.

Пошел час, второй, третий… На протесты адвоката Горейко отвечал матом, по-видимому санкционированным начальством.

— Как ваше самочувствие? — время от времени издевательски интересовался он. — Вам там не дует, местами поменяемся?

— Конечно, поменяемся, — находил в себе силы улыбаться Кумарин. — Всему свое время.

Обычно уже в пять вечера адвокатов и следователей просят закругляться, на этот раз для Кумарина администрация сделала исключение, продлив в тот день «следственные действия» еще на пару часов…

Время от времени, помимо Горейко, Кумарина навещал милицейский полковник Геннадий Захаров, который курировал оперативно-пыточное направление в сводной следственной группе по делу «ночного губернатора» Санкт-Петербурга. Как правило, эти визиты Сергеич со смехом пересказывал нам.

Как-то Захаров пришел в изолятор с фотоальбомом.

— Вы знакомы с этими людьми? — Полковник выложил фотографию Кумарина с рязанскими.

— Знаком.

— Ну, как? Надежные ребята?

— Откуда я знаю. В тюрьме с ними не сидел, в разведку не ходил.

— Ладно. — Захаров продолжил ковыряться в альбоме, достав фотографию Сергеича с Михасем и Бесиком. — А этих людей знаете?

— Конечно, если я здесь присутствую.

— Знаете, что Бесик — вор в законе?

— Не вор!

— Как это не вор? Вор!

— Вы что, удостоверение вора у него видели?

— У вас хорошие адвокаты, — полковник потерял терпение. — Но они вам не помогут. Не надейтеся. Принят закон о сотрудничестве со следствием, и это сотрудничество может заметно облегчить вашу участь. Вот о чем подумайте.

Кумарину усилили тюремный пресс. Под разными предлогами ему обсушили передачу лекарств и еды. Единственный источник белка на «девятке» — соленая рыба, разрешенная к передаче, но Сергеичу и ее запретили, обосновав имеющимися в медкарте противопоказаниями. Не желая брать на себя ответственности за физическую расправу над заключенным, начальник изолятора собственной волей разрешил Кумарину получать или четыре килограмма вареного мяса, или три килограмма вареной рыбы в месяц. Так мы вспомнили подзабытый вкус вареной курятины.

Адвокаты Сергеича продолжали закидывать Следственный комитет Генпрокуратуры ходатайствами разрешить человеческую диету, указывая при этом на издевательские нормы, выписанные хозяином. Это сыграло роковую роль в нашем питании, не прошло и трех недель, как и эти спасительные блокадные граммы запретили.

— Четыре килограмма было! Кушай на здоровье! — сокрушался Жура. — Нет, мало ему. Вот и дописались.

— А тебе, молдаван, только бы жрать, — похахатывал Сергеич.

— Володь, а давай Прокопенко под взятку подведем. — Жура искрил идеями. — Скажем, например, что ты ему чемодан с баблом всучил.

Снаружи чуть слышно чиркнул глазок. Серега подошел к тормозам и громко продолжил:

— Вот так тебе деньгами швыряться! Вместо того чтобы ребятам по двести евро под дверь подсовывать, ты Прокопенке чемоданами пихаешь… Так тебе и надо! Олег, ты согласен?

— С медициной у нас труба, — увильнул Олигарх от крамольных вопросов сокамерника. — В бытность Шевченко министром здравоохранения он, чтобы вконец не растерять профессиональные навыки, приезжал оперировать в Военно-медицинскую академию. Провел шесть операций — все летальные. А мы хотим чего-то от этих коновалов.

— Олег, так… — хотел продолжить Серега, но Олигарх стоял наготове.

— Кстати, пока не забыл историю, — затараторил Олег. — Второй секретарь Белорусского ЦК лечил простатит у нашего светилы-профессора, который на массаж простаты заряжал своих студентов-практикантов. И вот как-то стоит высокопоставленный пациент буквой «ге» со спущенными штанами, позади сидит студент, одной рукой опершись на ягодицу, другой проделывая нехитрые маневры указательным пальцем. В процедурную входит профессор и, дабы контролировать процесс, молча кладет руку на другое полужопие. У белорусса инфаркт!

— По-моему, Олежа, я эту байку уже где-то слышал. Что-то же я хотел у тебя спросить? Забыл…

Заканчивались четыре месяца, на которые суд продлил мое заключение, со дня на день должны везти в «Мосгорштамп» (Московский городской суд. — Примеч. авт.) решать дальнейшую участь, впрочем заранее предрешенную раньше, чем минуют максимально возможные по закону полтора года, меня не выпустят и судить не будут. В пятницу заказали на выезд. На душе праздник в предвкушении тусовки, эмоциональной встряски. В утреннем запасе четверть часа, чтобы одеться, умыться, отскрести щетину. Стандартные процедуры: вывели на улицу, с рук на руки передали ментам и щелчок затвора клетки за спиной. Следом ко мне подсадили Борю Шафрая, с которым не виделись месяцев пять, напротив решетки рядом с милиционером присела Лиана Аскерова, облокотясь на костыли. В соседнюю голубятню завели Васю Бойко. В первый стакан закрыли вора Каху, во второй стакан, уставившись под ноги, бестелесной тенью прошмыгнул невысокий коренастый мужичок с жидкой щетиной и расхлябанной шевелюрой.

— Олег Пылев, — шепнула Лиана Шафраю на его вопросительный взгляд.

Несколько минут, и всю нашу случайную компанию раскидали по разным воронкам. Мой очередной автозак утрамбован общей «Матроской» и «шестым спецом». Сразу за решеткой натыкаюсь на Френкеля, консультирующего кого-то из глубины машины. За полгода Леша не изменился, такой же с иголочки — костюмчик, накрахмаленная рубашка. Недавно его перевели на «шестерку». Помимо своего процесса, он умудряется судиться уже в качестве истца с администрацией «девятки».

Приехали быстро, благо Мосгорсуд рядом. Из воронка в стаканы разводят парными сцепками. Моим попутчиком оказался Каха, который сразу обозначился — «вор». По дороге успели лишь перекинуться «кто где сидит», Каха сидел в 509-й.

Нас подвели к решетке продола, за которой чернели двери стаканов, по тринадцать с каждой стороны, меня закрыли в пятом.

Мосгор — это вам не Басманка, где боксы, словно малогабаритные кухни. Стакан в Мосгоре — это метр на два на две арестантские персоны. Стойло для скота поболе, чем этот загон для двоих взрослых людей, которые вынуждены ненавидеть друг друга уже только за то, что их заставили делить два квадрата грязного бетона и четыре куба затхлого воздуха.

В моем стакане уже отдыхал пассажир, худой, бритый под ноль, в клеенчатой куртке “Ferrari”. Глаза, словно выбоины на асфальте, заполненные пыльной слизью, кроме насекомого беспокойства, не выражали ничего. Парень сидел два месяца на Бутырке за групповую кражу. По делу проходят трое. Двое в отказе, третий, естественно, москвич, в раскладах.

— Как думаешь, стекло крепко держится? — Крадун кивнул на кусок стекла, скрывавшего под потолком лампу.

— Зачем тебе?

— Забрать хочу. Четки из него можно мастырить, — мечтательно промычал сосед и тяжело вздохнул от осознания тщетности задуманного.

Парень неспешно принялся рассказывать о житье-бытье на Бутырке, где он обитал в наркоманской хате. И хотя крадун уверял, что сам не травится, характерная моторика говорила об обратном.

— Предлагают вмазаться даже бесплатно, — крадун медленно расчесывал щеку. — Потом начнется. А лавэ-то нет.

— Дорого?

— Ага. Вся хата на меду сидит.

— На каком меду?

— Ну, мед… метадон с коксом.

— Почем?

— Двенадцать тысяч: шесть за грамм метадона и шесть за грамм кокаина.

— А бухло сколько?

— Спиртяшка — пятьсот рублей за пол-литра, бутылка водки за тысячу, ну, и ноги — три штуки!

От давящего безделья принимаюсь разбирать надписи на «шубе». Большими красивыми буквами над тормозами — «Позор России! Заказные дела — 80 %», ниже и везде разно-коряво выцарапано: «п.ц.х. 247 ст. 158 ч. 3 Курский», «Мичуринск Валера Симбирнар мтц», «Арчил 99/1 25 л. ст.» (25 лет строгого режима), «Судья Гученкова — палач м.ц. х.404», «Рамадановский — пидор-взяточник», «Пора домой», «Девчата мы с вами мтц х.240», «Жизнь варам» (рядом приписка «писать научися»), «Чайка — петух», «5ц. ст.111 ч.4–9 лет», «Санек Волгоград касатка на смену ни х…».

Быстро же учишься понимать, читаю, уже не спотыкаясь. «П.ц.» — Пресненский централ (ИЗ-77/3), «мтц или мц» — «Матросская тишина» (ИЗ-77/1), «5ц.» — тюрьма на Водном стадионе (ИЗ-77/5).

Стаканник мой закурил, тактично стараясь дымить в сторону воздухозаборника. Каменный мешок наполнился никотиновой вонью — запахом тюрьмы.

О застенках, даже находясь в них, можно порой забыть. Хотя помимо духовного — основного восприятия действительности, — у нас остается еще зрение, расцарапывающее сердце мертвым ворсом решеток, но небо в клетку не такое уж и страшное зрелище. Строгостью линий, жесткостью и холодной лаконичностью оно похоже на немецкий язык и вполне поглощается привычкой. Иногда в этой какофонии металла и скупых отблесках порабощенного солнца слышатся вагнеровские отголоски «ковки меча Зигфрида». Но стоит рядом с тобой в камере задымить сигарете, и тотчас душу глушит кандальный звон собственных цепей.

Хотите знать, как пахнет тюрьма? Нет ничего проще. Зайдите в парилку, влажную, не остывшую, и скурите там пачку сигарет. Баня приобретет классический запах общей хаты.

Меня повели в зал. Длинные коридоры подвалов, узкая крутая лестница, прострелом резкой боли разламывающая колени — вышли из-под земли в уровень тротуара.

В огромном окне Мосгорсуда жила-дышала воля: стоянка машин, пестрая, как детская площадка, снующие сгорбленные граждане с обезличенными лицами, не ведающие счастья незастегнутых за спиной рук.

Зал ослепил блеском дневного света, благородно играющего на мореном дубе судейского пьедестала. Вскоре появился и сам хозяин деревянного трона под двуглавой курицей. Лет ему под шестой десяток, не до конца засаженная лысина, похожая на псиный лишай, и закрашенная седина с явным перебором «натурального блеска и яркости». Из-под черного застиранного балахона торчат уголки рукавов рубашки зелено-лилового перелива с яркими в пятак кляксами золотых запонок.

Господин Откин, так зовут эту подкрашенную фемиду, оказался на редкость въедливым, дотошным и вникающим. Он внимательно ковыряется в бумажках, журит сине-белое пятно — все, что оставила от прокурорши моя порожденная тюрьмой близорукость, задает сторонам вопросы, создавая иллюзию непредвзятости.

— Зачем вам понадобился пистолет? — спрашивает Откин, разбирая протоколы обыска.

— Это не пистолет, это бесствольное травматическое оружие «Оса» с имеющимся на него разрешением.

— Понятно, — мудро изрекает Откин.

Помимо депутатских писем и поручительств, защита просит приобщить к делу свежий номер «Русского журнала» с моей статьей и портретом первого космонавта на обложке.

— А ведь я знаком был с Юрой, — задушевно делится судья с залом.

— С каким Юрой? — переспрашиваю его из аквариума.

— Ну, с Гагариным же! — возмущается недогадливостью заключенного Откин.

Далее следует пятиминутный экспромт в духе «Как ты, брат Пушкин? — Да так както все!».

— В каком размере вы готовы предоставить залог? — резко обрывает свои воспоминания брат Гагарина.

— На усмотрение суда! — не раздумывая выпаливаю я. За шестнадцать месяцев этот вопрос мне задан впервые.

— Нет, скажите конкретно, сколько вы готовы внести? — в словах судьи звучат какието новые, спасительные нотки. На издевательство не похоже, было бы слишком грубо, бессовестно и бесчеловечно.

— Ну, миллион, — прикидываю я возможности родных, друзей и знакомых, все больше проникаясь интересом к происходящему.

— Хорошо! — обрадовался судья, сделав нужную пометку. — Решение суда будет оглашено в понедельник в тринадцать часов.

Откин раскланялся, поправил свою рукотворную шевелюру и исчез за дверью судейской комнаты.

И снова из буйства стекла и света меня отправили в бетонную преисподнюю.

— Старшой, посади к Шафраю, — прошу конвойного на подходе к стаканам.

— Не положено. Их там двое, — бурчит сержант.

— На положено, сам знаешь, что наложено. Сажай! По ходу разберемся!

— Ну, если только пока второго из зала не подняли, — вслух размышляет мусорок и вместо пятого бокса ведет в тринадцатый.

Мои ожидания меня не обманули. Боря ехал в бизнес-классе. Цементный пол тщательно застелен газетами и устлан куртками, деревянный приступок в роли туалетного столика, на котором красуется несколько фотографий (жены-дети), пара бутылок с водой, большой контейнер с бутербродами и два телефона. На фоне этой тюремной роскоши развалился Боря, дробя орешки своими керамическими зубами.

— Ваня, заходи! — гостеприимно суетится Шафрай. — Скидай тапки, падай прямо на пол.

— Самуилыч, ты нигде не потеряешься, — не могу оторвать глаз от телефонов.

— Пока я с тобой и у тебя есть деньги, мы не пропадем, — смеется Шафрай и, сделав театральную паузу, заговорщески: — Бухнуть хочешь?

— Я подумаю.

— Все нормально, старшой! Пока ничего не надо, — машет Боря рукой менту, закрывающему за мной калитку.

— Что есть выпить? — Шафрай меня заинтриговал.

— А что скажем, то и принесут. Здесь все схвачено-перехвачено. Главное, особо не наглеть, как-никак сидим.

— Как со связью? — разглядываю я незнакомые модели трубок.

— Ах, да! — спохватывается Боря. — Все ровно! Звони сколько хочешь!

— Откуда такая красота?

— Босяцкий подгон с последних грабежей, — зубоскалит Шафрай.

— Здесь-то с кем сидишь?

— Классный такой парень, стремяга, смотрящий за корпусом на Бутырке — Саша Чех.

— Чечен, что ли?

— Нет, русский. Просто сам он из Чехова, отсюда и погоняло — Чех. Уже восемь с полтом сидит, из них шесть лет крытки. Сегодня третий день как присяжные вердикт выносят.

Я задумчиво кручу в руке телефон. За год и четыре месяца первый раз выскочил случай позвонить, только вот кому? В тюрьме время вытравливает абонентов, как огонь съедает странички записной книжки…

…Тормоза отворились, вошел приземистый, коренастый и жилистый арестант. Короткая стрижка, светлые волосы, очень знакомое лицо. Машинально поздоровавшись и представившись Сашей, Чех приземлился в позу лотоса, застучал пальцами по кнопкам.

— Это я, мама. Нет еще вердикта. Сейчас перерыв, будут поднимать на вердикт. Не плачь… Все, выводят, перезвоню… Я тоже.

Тормоза снова грохнули, и Саню забрали. Через сорок минут он возвращается в счастливом свечении, охваченный радостной дрожью:

— Присяжные отмели 105-ю. Остались слезы — мошенничество и так далее, — выпалил с порога Чех, принимаясь обзванивать близких.

На продоле начинается суета сбора этапа.

— Волочкова, на выход, — под звонкое милицейское ржание хрипит кто-то в адрес ковыляющей с костылем Аскеровой.

Воронок забивают до отказа. На общем фоне своей анатомической громоздкостью и громким матом выделяются четверо подельников: бычьи лбы, тяжелый вязкий взгляд, трактороподобные фигуры, здоровенные ломовые руки.

— Сейчас Каху посадят и поедем, — объявляет на весь воронок самый породистый бык.

— Кто сказал мое имя? — рявкнуло снаружи.

— Это я, — нерешительно гнусавит бык.

— Кто такой? — снаружи требуют уточнений.

— Андрейка, — застенчиво лепечет глыба.

— Кто такой? Откуда?

— Андрейка, с общего, с «Матроски», — голос стал походить на щенячье повизгиванье.

— Что ты сказал?

— Эта… Что дождемся Каху-жулика и поедем.

— По коням! — раздалось мусорское-залихватское, оборвавшее диалог.

— Кавалеристы хреновы, — буркнул кто-то злобно.

Застучало железо, зарычал дизель, медленно набирая обороты. Попрятав головы в плечи, банда тяжеловесов за всю дорогу больше не проронила ни слова.

…На «Матроске» перекидывают в другой воронок. В обоих рукавах битком мужчины, напротив с ментами и в стаканах — бабы.

Две женщины живо разговаривают с кем-то из-за решетки соседней голубятни.

— Всей семьей страдают, — кивнул в их сторону мой случайный попутчик, подельница которого выглядывает из открытого стакана. Ей под тридцать, аккуратно сложена, выкрашена в рыжий цвет, руки с облупившимся ярким маникюром. На миловидном лице под шпаклевку слоится дешевая косметика. Природная красота Ольги, так ее звали, безвозвратно выжжена каторжанским клеймом крытки и простого женского горя.

— Брагу ставите? — интересуется у нее подельник.

— Пробовали, не получается. — Оля поджала губы.

— Сама чифиришь, небось? — подмигивает попутчик.

— Бывает, — кокетливо скосилась зэчка.

— Ха! Я смотрю, любишь ты кайфануть! — скалится бродяга.

Но мое внимание больше занимают женщины, названные «семьей». Поразительно разные. Одна лет сорока, торгового кроя, подсушенная алкашой, похожая на чернослив. Вторая — моя ровесница Лена, отличается редкой, не тронутой тюрьмой учительской интеллигентностью, которую подчеркивают скрывающие близорукость очки. Застенчиво улыбалась, то и дело поправляя перемычку диоптрий. Судя по отрывкам разговора, женщины золовки, за решеткой сидел муж учительницы и брат сухофрукта.

Автозак останавливается. Лена достает из маленькой спортивной сумки кружевной пуховый платок, повязывает его поверх прямых светло-русых волос. Смрад рассеивается, затуманивается деревенским маревом: расхлябанная завалинка, запах свежескошенной травы, ворчливое потрескиванье сырых поленьев…

— Сухорукова, на выход, — спугивает туманное виденье худощавый, с большой непропорциональной башкой сержант.

Лена не спеша, с уверенным достоинством, проваливается в вечерние сумерки. Перебирая в памяти текущую криминальную хронику в приложении к увиденному мной семейству, ничего, кроме семейного подряда «Социальная инициатива», по утверждению следствия, шваркнувшего граждан за мифические квадратные метры, в голову не пришло.

Вместо дам к нам посадили мордатого мужика с болезненной одышкой и прописью в лице «устал страдать!».

— С 99/1 никого нет? — первым делом вопросил он.

— Есть, — откликнулся я. — Как звать?

— Александр, — пропыхтел мужик.

— Иван, — назвался я. — Где, с кем сидишь?

— В 507-й. С Сергеем Шимкевичем — директором «Томскнефти», Лом-Али Гайтукаевым по Политковской, Осиным из Литвы, его приняли где-то под Псковом с пятью тысячами таблеток экстази, Олегом Михалевым по орехово-медведковским и кингисеппским Андреем Абрамовым.

Попутчик оказался полковником, заместителем начальника какого-то военного института, доктором наук. Сидел Александр Максин за мошенничество.

— Меня Путин медалью почета наградил, а эти суки в тюрьме держат… У меня жена инвалид второй группы…

— Куда возили-то, Александр? — прервал я нытье проштрафившегося полковника.

— На продленку, — всхлипнул Максин.

— Кто продлевает? Басманный?

— Нет, у нас свой, гарнизонный. Кстати, на 99/1 я один такой остался.

— Почему один? Подельник Бульбова здесь сидит. Как же его? Ге-ге-Гевал.

— Это же наркоконтроль! — оскорбился за себя Максин. — Менты!

— Ну, да. Бээс — бывшие сотрудники.

— Я не мусорской, — замурчал полковник. — Я военный!

Организм заряжен на подъем. В полвосьмого уже на ногах. Спрыгиваю со шконки под клацанье кормушки — завтрак.

— Не будем, спасибо! — лениво приникает к тормозам Олег.

Монотонно шебуршат новости, раздражая сонное забытье Сергеича, убаюканное похрапываньем Журы, спящего с натянутым на глаза оторванным рукавом.

Праздник сегодня. Встаю на молитву.

— С Благовещеньем, Вань! — сквозь перебор священных слов раздается голос проснувшегося Сергеича.

Еду на суд без завтрака. Суд — хороший повод поголодать, подсушиться. Голодуха плюс легкий нервяк — самый лучший жиросжигатель.

В начале десятого меня забирают из хаты — еду на суд. Дежурный шмон: стриптиз и опись вещей. Портфель бесцеремонно вытряхивают на стол. Из кипы судебных бумаг извлекают казенного «Евгения Онегина».

— Книги нельзя вывозить, — хромой цирик откладывает томик в сторону.

— Это по делу! — перекладываю книгу обратно.

— Онегин? По делу? — со знанием дела вертухай закатывает глаза.

— Ну, да! Для выступления в суде нужны цитаты из Пушкина, — давлю я, не моргнув глазом.

— «Сижу за решеткой в темнице сырой…» А переписать нельзя было? — вертухаю трудно отказать в логике.

— Очень много пришлось бы переписывать.

— Ладно, забирайте, — раздраженно отмахивается офицер.

Убираю документы и книгу в портфель, меня замуровывают в узком, с зарешеченной бойницей под потолком пенале. По стене медленно отступает бледная тень ядовитого фонаря под медленным натиском покоряющего зенит солнышка. Кто-то нервно ходит за стеной, в соседней каморке. Наверное, Шафрай. Несколько раз ударяю кулаком по стенке. Ответом раздается гулкая морзянка. Сразу улыбка режет лицо. Кажется, зачем? Отчего? Какой смысл в этом перестуке? Так, припарка от одиночества. Минуту назад ты еще был один — живая душа, запертая даже не в клетку, — в каменный мешок. И вдруг нас уже двое! Ты не видишь и не знаешь — кто твой сосед. Это даже лишнее. Душам не нужны лица — живые маски из человеческой плоти.

Загремел запор. «Руки за спину!» Повели вниз. «Зилок» с синей милицейской полосой по кузову, упирающейся в кабину, пыхтел вплотную с нашим крыльцом. Я оказался первым пассажиром. После сверки фамилии, имени, отчества и года выпуска на белый свет меня сажают в дальнюю голубятню. Следующим из подъезда выводят Борю.

— Шафрай Борис Самуилович, пятьдесят первого года. Можно я не поеду, гражданин начальник? — заурчало снаружи.

И после непродолжительного кряхтения во мраке воронка блеснула знакомая лысина, помещенная в соседний рукав автозака.

За Шафраем последовал невысокого роста человечек в коричневом до пят пальто, с запущенной бородой и подслеповатым взглядом. Вася Бойко — хозяин «Рузской Швейцарии». Длинное толстое пальто на тюрьме вещь полезная, особенно во время поездок в суд: кинул на бетонку стакана и спи себе от этапа до этапа.

Привели женщин: хозяйку ресторана «Триш» Лиану Аскерову и главбуха банка «Нефтяной» Наталью Фролову, на фасоне и в косметике, ухоженных и подтянутых. Первая сидела уже почти полтора, а вторая — два с половиной года.

Следом на борт поднялся менеджер среднего звена: характерное телосложение, изможденное креслом и компьютером, большая голова с растрепанными волосами болталась, как шляпа на вешалке. Говорил он быстро и рвано, то и дело дергая затылком, сбивая с глаз сальные пряди волос. Сидел словно на приеме у начальника, коленка к коленке, вогнутая спина почти вплотную сводила плечи, в которые вжималась голова, оставляя от шеи лишь перепончатый кадык. С офисным холопством и женственностью белого воротничка не совладал даже двухлетний тюремный стаж.

Он представился Стасом. Стасом с подобными приметами на централе мог быть только Прасолов, попавший под раздачу менеджер «Нефтяного». «N-банк не сдается и не признается. Генпрок — сосет!» — вспомнилось из росписи стакана Басманного суда.

Еще кого-то загрузили к соседям. Все здоровались и поздравлялись с Благовещеньем. Затем пошло обычное «кто с кем?» и «с какой хаты?». Вася Бойко сидел в 308-й с Адамовым и Тесаком. В конце марта от них забрали Славу Дрокова — забрали прямо с прогулки, отправили в Питер. Прасолов бытовал в 303-й с таможенником Остапченко, фигурантом дела по китайской контрабанде Гавриловым и одним из руководителей Россельхознадзора Волковым, заехавшим на «девятку» второй раз за два года. Стас сообщил, что в 601-й сидят Могилевич и Саенко по «Трем китам», а в 606-й — хозяин «Арбат Престижа» Некрасов и юрист Березовского Блинов. У Шафрая в 607-й соседи оставались неизменные Грибков, Золин, Лисагор и еще Сергей Чекушин из Мордовии.

— Иван, ты в хате с Журавским? — раздался незнакомый голос от соседей.

— Да.

— Привет ему от Октябриныча. Мы с Журой вместе на «шестерке» сидели. Передай, что Али Каитову оставили семнадцать лет, он уехал в Челябинск, а Юрьич получил два года общего, уехал в Тамбов и должен уже уйти.

«Зилок» тронулся. Через метров сто — привал, меня с Прасоловым перекинули к соседям. Кроме Бойко и Шафрая, там сидел незнакомый мне Гаврилов, назвавшийся Октябринычем.

Внешняя дверь воронка открылась, к нам подсадили двоих. Еще один менеджер «Нефтяного» маленький, юркий, с острым лицом хоря, в пижонских очках с тонкой черной оправой Андрей Салимов. Кто второй — патлато-бородатый с пустым полусумасшедшим взглядом, крепкий, но рыхлый, я так и не понял.

В освободившийся рукав менты закинули арестанта, сопровождаемого оперативником, молодым, холеным и жирным ментом в пушистом ярком свитере.

— Дима, молчать! — предупредил опер своего подопечного, усевшись по другую сторону решетки.

— Ты мне что, запретишь с братвой пообщаться?! — расхохотался в ответ неизвестный Дима.

— Вот этого как раз не надо. А то помнишь фильм «Операция Ы». Так вот, будешь п…ть, я тебя привязанным к машине за веревку в суд потащу.

— Ты кто, бродяга? — крикнул кто-то.

— Маньячила страшный, вторые сутки из-за него не сплю, — вместо «бродяги» ответил опер.

— Ага. Пичушкин моя фамилия, — схохмил зэка.

Загруженные пассажиры — обитатели шестого «спеца» «Матроски», как и мы — «особо-опасно-важные», политические, замороженные: Салимов сидел с Сергеем Зуевым («Три кита»), Борисом Теременко («ЮКОС») и Николаем Карасевым («Социальная инициатива»).

— Андрей, у вас дворики без крыши, что ли? Уж больно ты загорелый, — оценил Прасолов внешний вид своего подельника.

— Нет, с крышей… Это автозагар. — Салимов кокетливо улыбнулся, мол, заметили, оценили.

— Вася, ты с бородой на этого похож, как его. — Прасолов весело защелкал пальцами, глядя на Бойко.

— На Лимонова, — пришел на помощь своему бывшему коллеге Салимов.

— Во! Точно! На Лимонова! — обрадовался Прасолов.

— Пора сбривать, — ухмыльнулся в ответ Бойко.

— Ты все пишешь, Вася? — философски изрек, обращаясь к Бойко, Шафрай и похлопал по набитой документами сумке.

— Пишу, молюсь…

— А спишь когда?

— А мне много-то не надо. Сегодня вот спал часа два, а больше не хочется.

— Как там Сергеич? — это уже спросили меня.

— Несгибаемо.

— Передавай поздравления с Благовещеньем.

Прасолов успевал объяснять популярно соседям по воронку, в чем суть его дела:

— Вот, к примеру, я иду в автошколу, честно сдаю на права. Потом законно покупаю машину, ставлю на нее ракетный двигатель и ношусь как Терешкова по Москве, пока не приземлят менты. Меня можно привлечь за превышение скорости, можно привлечь за установку внештатного оборудования, но никак не за езду без прав на угнанной машине… Да, мы уходили от налогов, но все остальное…

Автозак между тем уже завершал маневры в подземных лабиринтах Мосгорсуда. Сначала вывели Шафрая и Гаврилова, меня пристегнули к Аскеровой. Возле конюшен разнуздали.

— Миронов в тринадцатую, — пробурчал угреватый старшой, делая отметку в журнале.

В тринадцатом боксике Шафрай уже застилал пол газетами и курткой. Через пять минут ментенок притащил ему заряженную трубу и литровую минералку.

Расположившись, Боря принялся костерить партнеров, жен и сокамерников:

— Представляешь, пока я год сидел без всякой связи, меня не только за бизнес кинули, но еще и на деньги пытаются выставить… Феликс, мразь, я его в Москву вытащил, хату купил, детей этого урода в институты поустраивал, партнером своим сделал. Так он, пока я сижу, продал мой «лексус», «мерс» и закрыл часть старого кредита, нашего общего кредита! Я перед посадкой договорился о получении под одно производство восьмисот тысяч зелени. Так эта мразь его уже раздербанила, якобы он закрывает убытки… Надо Маринке позвонить.

Шафрай стал нервно нажимать на кнопки.

— Марин, привет! Это Шафрай, — отозвался он на женский тембр, зажурчавший из трубки. — Как перезвонить? Куда перезвонить?!

Связь отключилась. Боря взвыл:

— Сука! Она думает, что у меня здесь офис! Видите ли, занята она! Рот набит — жрет чего-то! Совсем овца заблудилась! Марина, у меня нет возможности тебе перезванивать. Слушай сюда! — с трудом сдерживал ярость Боря, с пятой попытки удостоившись внимания партнерши. — Все решили, что меня уже нет, что я угрелся лет на десять. Решили раздербанить бизнес, а все долги списать на меня… Но при самых худших раскладах я выхожу через два года, а скорее всего из зала суда… Я Феликса уничтожу. Основным себя почувствовал. Комбины против меня мутит… Какие? Такие! Классические… Подослал к моим блатных, те наехали, он пришел — потушил. Феликс сам еще не знает, в какую чепуху влез. Мне достаточно звонка, и его потеряют, его все потеряют… Марина, я знаю, что все не просто. Вали все на меня. Я, находясь здесь, — форсмажор. В крайнем случае офис на Тверской можно будет продать… Какую доверенность? Ты выписала Феликсу доверенность на продажу офиса?! — Шафрай почернел. — Марина, ты ох…?! Как я разговариваю?..

Связь оборвалась. Боря принялся судорожно теребить трубу в тщетных попытках продолжить прерванную беседу.

— Ты чего припотел-то так? — спросил я с искренним участием.

Вместо ответа последовала непечатная характеристика друзей и партнеров. Через пару минут Боря выдохся, почесал лысину и, как ни в чем ни бывало, резко сменил тему:

— Сергей мне сказал, что у его жены есть подруга, головой можно поехать.

— Откуда подруга?

— Откуда-откуда, из Мордовии. Семьдесят четвертого года, учительница английского языка, дочка у нее маленькая…

— Муж-то есть?

— Прогнала… Ща ей наберем.

Порывшись в закодированных записях, Боря извлек клочок бумаги с еле заметными цифрами и взялся за телефон.

— Здравствуйте, Татьяна, — начал Самуилыч с интеллигентным придыханием, затем в двух словах и трех предложениях поведал о воле судеб, занесшей Шафрая на соседнюю с Таниным знакомым шконку. — Сережа дал тебе такую характеристику, что я бы с тобой прям щас с завязанными глазами расписался. Такого не бывает! — зажурчал Шафрай, закрепляя наведенные мосты. — Да, я его старше, но, Танечка, поверьте, это не имеет значения. Бегаю, прыгаю, отжимаюсь больше, чем Сережа. У меня последняя жена твоя ровесница… А можно тебя будет нанять как частного преподавателя английского языка с проживанием в Москве… Я твердо намерен выучить английский… Будем жить в центре, будет и что есть, и на чем ездить… Я очень люблю детей. У меня сын и две дочки, буду рад еще одной… Танечка, я жил с мамой, кормил три семьи, было столько бизнесов — крыша может съехать… Смотрю на тебя и чувствую рациональное зерно… Я же не юноша, мне главное, что у человека в голове… У меня жены были и модели, и шмодели, но кроме головной боли мне не принесли. Что говоришь? Ага… к осени, надеюсь, выйду… Танечка! Мы обречены на победу…

На самом, как говорится, интересном разговор оборвал открывший дверь конвоир, меня повели в зал.

Снова виражи подземелья, узкая служебная лестница, через три пролета упершаяся в судебный зал, огромный и пустой, не считая девочки-секретаря и одинокого адвоката, исподлобья рассматривавшего конвой. Пройдя через зал, мы оказались в коридоре, где толпились зрители и участники процессов, у соседней двери я увидел своих.

Сначала завели меня, закрыв в аквариуме, и только потом впустили родных. Судья Откин заставил себя ждать, объявившись в зале лишь спустя полчаса.

Вердикт: удовлетворить ходатайство прокуратуры о продлении срока содержания под стражей до полутора лет.

— Решение понятно? — не поднимая глаз от бумаг, спросила «ваша нечисть».

— Когда у вас телефон сломается? — обратился я к судье.

— Какой телефон? — не понял Откин.

— Тот, который заместо совести, морали, логики и здравого смысла.

Откин покраснел, наливаясь трупно-отечной бронзой, что-то буркнул себе под нос и исчез в судейской комнате.

Назад ведут тем же маршрутом. В глубине коридора подсвеченные софитами томятся журналисты — здесь заочно судят Невзлина.

Над проходным залом горит вывеска «Слушается дело Френкеля и др.». Внутри яблоку негде упасть: судья, присяжные, защитники, аквариум под завязку. За стеклом выступает Френкель, с уверенностью и напором выстреливая каждое слово. Увидев меня, прерывается, улыбается, приветливо машет рукой.

— Вань, привет! — звякает в микрофон. — Так, на чем это я остановился? — замешкался банкир, вновь обращаясь к удивленному залу, догоняя прерванную мысль.

Скучать в стакане одному долго не пришлось, на обеденный перерыв спустили Борю, за которым в просвете открытых тормозов показался Френкель.

— Ты какими здесь? Продленка? — спросил Алексей.

— Ага, продлили.

— Ты сказал судье, что он животное? — деловито осведомился Френкель.

— Он в курсе, — успокоил я Лешу.

— Таки да, — оскалился Шафрай.

Забрали меня часов в пять первым же этапом. Воронок битком, все с общей «Матроски», половина — грузины. Не жарко, но тело, задавленное человеческой массой, напрягается до такой степени, что потом набухает даже куртка.

Наконец-то «дома». Сокамерники дружно наваливаются с расспросами.

— Как Стас? С кем сидит? — получив привет от Прасолова, интересуется Олег. В это время на экране мелькнул Немцов.

— Легок на помине. — Олигарх тычет пальцем в телевизор.

— В каком смысле?

— Прасолов каждый месяц от Линшица, хозяина «Нефтяного», передавал Немцову по сто штук зелени, — поясняет Олег.

— Правда, он чем-то на пидора похож? — подключается к беседе Жура.

— Кто? Немцов?

— Да нет, Прасолов.

— Ты с ним сидел?

— Угу. Меня вечером закинули к ним в хату, а утром забрали. Такой интеллигентный, длинноволосый, с тонкой кистью, манерный… Я ему говорю, если к тебе будут приставать, отвечай, что ты не гей, а просто такой культурный.

На прогулку выходим всей «хатой». На продоле вертухаи, одетые невпопад, кто в зеленку, кто в синье. Квадрат так вообще в бушлате с меховым воротником. Наряден только Версачи: в золотых полковничьих эполетах, в парадном мундире с какими-то юбилейными висюльками.

Дворик паршивый, рубленый, но простреливаемый солнцем. Душно, наверное, будет дождь. Спертый, недвижимый воздух крепостного бетона пробивают рассеянные отголоски весеннего цветения.

— Говорят, что человеку в день нужно двадцать минут прямого солнечного света, — подбадривает себя Олег, поблескивая лысиной под еле сочащейся струйкой ласкового витамина.

Чуть поодаль в просветах замирают Сергеич и Жура. Я бегаю, пользуясь недвижимостью соседей, стрелки хронометра убивают секунды ломаного колючего циферблата.

Непревычная тишина заглушает даже завывания радио — никто ни слова. Золотые от солнца лица-маски с рассекающими их черными крестами, — это падают тени от решеток, — застыли в строгой трепетной гримасе.

Торжественность картины нарушает уставший загорать Серега:

— Олежек, ты сбоку — вылитый Ленин! Можно я тебя буду называть — мой Ильич?

— А я тебя буду тогда называть… — огрызается Олигарх, по ходу подбирая симметричный ответ.

— Олежка, называй нас, как хочешь, только облизывай почаще. — Жура бьет встречным под хохот сокамерников.

Возвращаемся в хату. Осиротела хата, посрывали мусора со стен иконы. На светлый четверг покощунствовали, помародерствовали. Ничего не тронули, ни тумбочки, ни баулы, а иконы посрывали. Отметили свой милицейско-трудовой Первомай.

Душно. Лица покрывает тяжелая восковая испарина. Что же будет летом?

— Давай, Сереженька, чаек пить и шпилить будем. — Сергеич грузно опускается на шконку, вытирая платком пот со лба.

— Толку-то с тобой играть, — кряхтит Жура, бойко расставляя фигуры.

Галогены ядовито-обжигающе слепят взгляд. Серега жмет на кнопку-клопа, через минут пять — одинокий стук ключом в тормоза, мол, чего надо.

— Слышь, старшой, выключи свет, а то глаза болят, — нежно заводит Жура.

— А телевизор вам не выключить, ха-ха, — злобно звенит на продоле знакомый голос.

— Квадратик, братуха, это ты? Значит, у нас сегодня все ровно будет! Обласканный арестантским доверием вертухай тут же гасит лампы.

— Во, мудак! — вполголоса бросает Серега, отходя от тормозов.

Кое-как протягивается день. Олег в нездоровом предвкушении шустрит возле бутылок, играющих шоколадной пеной. Я пишу за самодельным журнальным столиком, собранным из полки-сетки для овощей и пустых пластиковых бутылок, Серега спит наверху, Сергеич гуляет по хате, гоняя кровь и ветер. Вдруг за моей спиной раздается глухое приземление свободно падающего тела. Оглядываюсь, подскакиваю. На полу лежит Сергеич, веки опущены, дыхания не видно. Подхватываем, кладем на шконку.

— Врача! Старшой, давай врача! Барсуков без сознания! — Серега бешено колотит в тормоза.

Нахожу наконец пульс, бьет ровно, не спешно, значит, не сердце, — обморок. Обошлось. Минута, две, пять…

— Что случилось? — Сергеич открывает глаза, недоуменно разглядывая наши испуганные лица.

Лязгают запоры. Нас троих выводят в бокс.

— Володю скорее всего теперь на больничку отправят. — Олег нервно затягивается сигаретой, забившись в угол стакана.

Минут через десять нас ведут обратно.

— Берегите его, как отца, — с безразличным сочувствием бросает нам вслед Квадрат, захлопывая тормоза.

— Спалили? — с досадливым укором встречает нас Сергеич, приподнявшись на нарах.

— Кого? — улыбаюсь, вдохновленный его неожиданной бодростью.

— Нет! Я успел убрать. — Олег с порога въезжает, о чем идет речь.

— А я лежу и об одном только и думаю, что сейчас компот ваш заберут и хату раскидают.

— Что лепила сказал?

— Ничего. Давление замерил — сто сорок на девяносто, было сто на семьдесят. Нашатыря дал понюхать и до свидания.

Душно. Десятый час — поверка. Впереди дежурный — мордвин, из-за его плеча выглядывает парадное начальство — Версачи, слева проседью отливает контуженый майор.

— Вопросы есть? — дежурно уточняет капитан.

— Воздуха в камере мало…

— А что я могу поделать, — отмахивается мордвин.

— Окно за решеткой приоткрыть, всяко посвежее.

— Вы в школе учились? В физике разбираетесь? — вмешивается Версачи.

— Конечно, не так хорошо, как вы, — бросаю раздраженно.

— Так вот, — мой сарказм взбадривает полковника. — Если открыть окно, воздуха не прибавится.

— Как тогда быть?

— Дышать правильно… На два вдоха делать четыре выдоха, а лучше шесть, но это сложно, голова кружится, — полковник поворачивает к выходу.

— Короче, меньше дышите, — майор дернул уродливо впалыми щеками и нырнул в дверь вслед за начальством.

— Бог не Тришка, у него своя книжка, — буркнул кто-то из сидельцев.

Тихо сегодня. Никого не дергают. Адвокаты в отпусках, следаки в загулах. Кажется, что до конца праздников обойдемся без сюрпризов. Но, увы, скрежет запора как всегда неожиданен, на пороге возникает капитан-недомерок. Обыск!

— Выносим все вещи! — скалится офицер.

— Посуду оставляем, старшой? — зевает в ответ Серега.

— Все забирайте, — блаженно изрекает капитан. — Санобработка будет.

— Это шутка?! — нервно передергивает плечами Олег.

— Никаких шуток!

— Неделю назад санобработку проводили. Вы издеваетесь?! — продолжает возмущаться Олег на усладу слуха вертухаев.

Обычно обыск проводится раз в месяц, иногда — раз в три недели. За семнадцать месяцев моего пребывания на централе первая санобработка случилась неделю назад, необходимость очередной представлялась малоубедительной.

Началась разборка хаты: полочки с овощами, сумки, бытовая химия, бутылки с водой, продукты выкладываются на продол; личные вещи и матрасы — в смотровую. Шмоном почему-то заправляет младший сержант. Парень появился в изоляторе недавно. На вид ему нельзя дать больше двадцати трех лет.

Ублюдочно-оттопыренная челюсть — единственно живое пятно на сухой жилистой физиономии, челюсть и выражает все — чувства, ум, волю. На новом месте он явно планирует сделать карьеру и подходит к службе с рьяной тупой исполнительностью, что заранее обрекает его на ненависть сослуживцев и брезгливое презрение арестантов.

— Что это? — Сержант извлекает из моего баула кальсоны, завязанные концами в узлы — приспособление для физкультуры.

— Кальсоны.

— Я это изыму.

— С каких это…?

— Я вынужден квалифицировать это как средство для побега.

— Тогда расскажи, как с этим можно убежать.

— Ну, это… — сержант задумчиво заерзал челюстью. — Тогда развяжите узлы, иначе я буду вынужден это квалифицировать как предмет для нанесения тяжких телесных повреждений сотрудникам изолятора.

Сержант выступает в присутствии капитана-недомерка, двух летех и двух прапоров. Каждое новое его слово стирает смысл предыдущего, но звучит чеканно, громко и страстно.

— Приспустите трусы, присядьте пять раз, — дело дошло до личного досмотра.

— Ладони подставляй, сержант! — получает он тут же хамский отпор.

Вертухай отчаянно двигает челюстью в сторону капитана, но тот пристыженно отмахивается.

Пропустив через эту процедуру, нас замариновали в коридорном стакане — полтора на полтора метра. Серега устало вздыхает, Олег злобно ноет, проклиная мусоров, Сергеич, словно мрамор, недвижим и безмолвен. Наконец, ведут обротно в камеру. Уже на продоле из камеры в глаза прет какая-то слезоточивая дрянь. Затаскиваем вещи, дверь запирается, гуляющий сквозняком воздух останавливается, моментально наполняя легкие едкой удушливой влагой. Стол, стены, шконки, батареи, зеркало на дальняке — все, буквально все покрыто лоснящимися разводами, разъедающими даже краску. Газовая камера! Боль дробящим свинцом кистеня крушит виски, глаза слезятся кровью рваных ожогов… Блюем почти хором. Принимаемся за уборку, пытаясь водой смыть химию. Вроде стало полегче, то ли вымыли, то ли привыкли. Между рамой окна и решеткой трещина, неглубокая, но широкая, она залита желто-серой жидкостью, залита нарочно, с умыслом. Тряпкой к ней не подобраться, придется ждать, когда испарится сама, а пока глотаем ядовитые пары. Ложимся, чтобы меньше дышать. Обкладываем лица смоченными холодной водой полотенцами, — подобие противогазов.

— Олежек, — стонет Жура с верхней шконки. — Ты кроссы в противогазе бегал?

— Какие кроссы? — недоверчиво шипит крупный бизнес.

— Как какие? Ты же мне сам рассказывал, что когда военным был, бегал кроссы по сто километров по тундре.

— А?

— Ну, по тундре… Забрасывали вас туда на парашютах, ну, вы и бежали, чтоб медведи не сожрали… Олежек, а тебе за это значок дали?

— Какой значок? — еле мычит Олег.

— Значок, что ты дурачок!

Олигарх, сопя, отворачивается к стене, но Сереге этого мало. Улучив отлучку Олега на дальняк, Жура по-хозяйски разваливается на освободившейся нижней шконке.

— Наверху так воняет, — объясняет свой поступок Серега ошарашенному коммерсанту по его возвращению. — Олег, ложись рядышком.

— Да пошел ты! — под соседское ха-ха хрипит Олигарх.

— Не бойся, я по-кентовски, без подъездов всяких. Прикинь, менты заходят на проверку, а мы с тобой в обнимку.

Олег, нашептывая матерные мантры, отрешенно начинает кружить по камере.

Пятого июня везут в Басманный суд на рассмотрение жалобы адвоката на незаконность начала ознакомления с материалами уголовного дела. Жалоба глупая, пустая и бессмысленная, с очевидным итогом. Но адвокатский хлеб требует никчемной суеты, создающей видимость действия защиты. За мои же четыреста баксов, которые адвокат слупит с меня за «жалобу защиты оставить без изменения», два часа придется потеть в зиловской душегубке и часов восемь маяться в бетонной кладовке Басманного подвала. Зато хоть какойто контраст с нашей 610-й. Сегодня присяжные заседатели должны вынести вердикт Квачкову, Яшину и Найденову в процессе по покушению на Чубайса. А значит, решается и моя участь. Совершенная апатия: не думаешь и не хочется. Ни тепло, ни холодно. Душу, словно эфиром, травишь равнодушием. Голова ватная, мысли замерли.

Воронок на редкость новый, краска свежая, лавки еще не изуродованы хабариками. На весь трюм играет музыка, заряжающая из кабины. Для автозака невиданная роскошь. Репертуарчик соответствует моменту, из недоступных взгляду колонок льется гундосое: «Мама. Не ругай меня, я пьяный, я сегодня пил и буду пить…» Следующий трэк развивает тему: «На зеленые погоны упадут твои ладони, заискрятся белые снежинки». Впрочем, звук, отличный от милицейского, не может не услаждать слуха. Через решетку на противоположной стенке, возле коммутатора и кнопок управления светом две наклейки: «Чем больше народа, тем мягче дорога» и «Заходи, садись. Держись и заткнись». Глянцевые надписи дополняют забавные картинки.

Следом за мной в рукав воронка заводят коренастого мужчину со спокойным, волевым лицом, с глубокими, но жесткими глазами. Хызыр — единственный вор на всю Карачаево-Черкесию. Говорит сдержанно, интеллигентно. Каждое его слово заключает уверенность, достоинство и чеканность мысли. Хызыр сидит за наркоту в прямом и милицейском смысле. Обладая огромным влиянием в республике, он поставил запрет на торговлю «дерьмом». Барыги жестоко и безжалостно наказывались. Бизнес, завязанный на ментов, терпел убытки. Были приняты меры. При задержании Хызыру подкинули 27 граммов анаши. Суд длился очень долго — семь месяцев, поскольку свидетели, — все исключительно опера, не являлись на заседания. (Примерно через месяц после описываемых событий Хызыра осудили на шесть лет строгого режима.) Сидит Хызыр на нашем этаже в 605-й.

В Басманке встречает хозяин конвоирки — улыбчивый старлей, закрывший меня в светлый, просторный бокс.

— Как там полковник? — расстегивая наручники, интересуется он судьбой Квачкова.

— Вердикт сегодня.

— Это я знаю. Ничего пока не известно? — с искренним участием волнуется служивый.


Через пару минут старлей затаскивает в бокс грязный, но мягкий стул с широкой спинкой.

— Устраивайся. Пыльный, правда, но какой есть, — извиняется за подарок милиционер.

Определив под голову свернутую куртку, собираюсь скоротать время сонным обмороком. Но тормоза открываются, и в стакан вводят парнишку в дешевом спортивной костюме, с пачкой сигарет и «Желтой газетой» в руках.

— Здорово, — он дежурно протягивает руку.

— Привет. Откуда?

— С «пятерки», с малолетки.

— Лет-то тебе сколько?

— Почти шестнадцать, — парнишка закуривает.

— Зовут как?

— Ленар, — улыбается молодой. — Но можно — Косяк.

— 228-я? — Я высказываю первое пришедшее в голову объяснение кликухи.

— Нет, 105-я, — усмехается малолетка.

— Почему тогда «Косяк»?

— Фамилия моя — Косяк, — поясняет парень. — Ленар Косяк.

— Кого замочил, юноша?

— Таджика, и то не до конца, — машет рукой Косяк. — Поэтому через тридцатую (попытка. — Примеч. авт.)

— Это случайно не у вас банда мальчиков-одуванчиков, пионеров-моджахедов?

— Ну, типа того, — не без гордости подтверждает Ленар свое отношение к подростковой группировке скинхедов-убийц, разрекламированных на всю страну.

— Не похож ты на скинхеда.

— Я не скин, я фанат, у меня подельники скины, — вздыхает парень.

— В школе учился?

— Ага, в одиннадцатом классе.

— За кого болеешь?

— За ЦСКА, — оживляется Ленар.

— Мама, папа, сестры, братья?

— Мама, папа и сестра, старшая, двадцать один год.

— Студентка?

— Ага. На четвертом курсе.

— Ну. И надо вам таджиков резать?

— Я не резал — держал.

— Откуда 105-я? На нанесение тяжких телесных нельзя съехать?

— Адвокат сказал — сложно.

— Почему?

— У таджика восемнадцать ножевых ранений.

— Живучий, собака. Показания давал уже?

— Нет. Он подлечился и сразу в Таджикистан свалил.

— Вот ты можешь мне объяснить, что вас в это скинхедство тянет?

— Не знаю, — парнишка задумался. — Наверное, это модная тема. У нас больше половины на малолетке скинхеды.

— Хорошо, а идею вашу ты можешь сформулировать? Лицо Косяка заходило широкими татарскими скулами.

— У меня по делу два брата родные проходят, у вас на «Матроске» сидят. Так они все знают.

— Это такие маленькие, тщедушные, интеллигентные? С ранцами? — Я вспомнил двух ребятишек с большими глазами и тонкими шеями в обвислых, отутюженных мамой рубашках из «Детского мира». Они часто ездили с нами в воронке. За плечами у них всегда болталось по веселенькому рюкзачку, купленному в соседнем от рубашек отделе.

— Ага.

— Ладно, идеи пока оставим, — я решил зайти с другой стороны. — Что читаешь?

— Я мало читаю, — честно признается Косяк. — А у братьев любимая книга — это Ницше. Я хотел себе загнать, но на «пятерке» Ницше запрещен.

— Как это запрещен?

— Официально. Все пускают, а Ницше нельзя.

— Давно сидишь?

— Полгода.

— Наркоты много на малолетке?

— Вообще нет. Воры на «лекарство» запрет поставили. Все к воровскому тянутся, у нас только один решил жить мужиком и отдельно три пидора. Каждый, кто заехал, должен выучить «воровской уклад жизни нашей» — пятнадцать пунктов. Должен как бы точно знать, что значит каждое слово.

— Например?

— Ну, «вор», «мужик», «дорога» и так далее.

— Усвоил?

— А как же.

Парень собирается с мыслями и, словно на экзамене, принимается докладывать усвоенный материал. Чтобы ничего не упустить, еле успеваю записывать за ним.

— Значит, так, «вор» — это высокоуважаемый человек в преступном мире, добившийся святого имени вора без неподобающих поступков. Он ездит по тюрьмам, лагерям, наводит черноту, греет общее. У вора есть три святых имени: вор, жулик, урка.

— Плачет по тебе высшее образование, Ленар, — за годы учебы в институте я очень редко встречал, чтобы материал так отскакивал от зубов.

— «Дорога», — вдохновленный моим поощрением, продолжает Косяк, — это продвижение воровского хода, а также святая идея вора. По «дороге» гоняется «нужда»: сахар, чай, глюкоза. По «дороге» идет общение. Общение по нашей жизни свято. По «дороге» может решиться судьба арестанта. «Дороги» бывают разные: навесная, конь, перевал, перегон, брос, «Ева», «Север», БД (большая дорога), мокрая дорога (через нычку), — Ленар вздохнул, посмотрел на потолок и перешел к следующему термину. — «Стремяга» — стремится к святому имени вора без неподобающих поступков, ездит по тюрьмам, лагерям, наводя черноту, греет общее. «Мужик» — на первом у него стоит личное, на втором — воровское. Придерживается воровского. «Шнифтовой» — глаза и уши хаты. Глаза заключаются в том, что он курсует все движения на продоле. Уши заключаются в том, что он курсует о всех звуках на продоле. Он гоняет голосовую дорогу — «цепи». «Ночной шнифтовой» — то же самое, что и дневной, но это еще и спина дорожника, его ответственность заключается в том, что при залете в хату мусоров, он морозит тормоза. Ну, кто такой пидарас, понятно. Есть вольные и рабочие пидарасы. Вольные — это те, кто с воли дырявыми заехали, рабочие — опущенные уже на тюрьме. Гашеные — те, кто гасанулся (прикоснулся) через посуду пидора. Зафаршмаченный, фаршмак, чушок, черт — тот, кто не следит за личной гигиеной.

— А сука — это кто? — настала очередь дополнительных вопросов.

— Сука — это тот, кто сдает запреты мусорам в пользу своей выгоды, — не растерялся Ленар.

— Молодец! В теории разбираешься. А как обстоит дело со словарным запасом?

— По-честному, я за полгода от нормального языка даже отвык.

— Я заметил. Общечеловеческие фразы даются с трудом, — усмехнулся я. — Заодно и вспомнишь.

— С чего начать? — Косяк напрягся над шарадой. — Чашка — это фаныч или фанка, тарелка — шленка, раковина — ракушка, матрас — машка, ведро — аленка или аленыч, ложка — черен или весло, телевизор — тэвэха, подставка под тэвэху — язык, туалет — нычка или дальний, огородка дальнего — слоник, одноярусный шконарь — вокзал, там обычно пидор спит — напротив дальнего, двойной шконарь — пальма, лавочка — козел, курево — куреха, фильтровые, одеяло — бычка, каркас шконаря — струны, вольная одежда — волька, дырка в тормозах, чтобы за продолом смотреть — пика, вытяжка — ресница, наркота — кайф, деньги — филка, кисть руки — пакша, кипятильник — кипятло, малява — мулька или эмка, наколка — партак, игла — першня, веник — ковырло, тупой человек — бивень, грязная хата — чушатник, спрятать — сухарнуть, подожди — повремени. Не делал, не делаю и не буду делать — это западло…

— Что за партак на пакше? — рассмеялся я, показывая на левую руку Косяка, безымянный палец которой украшен синим перстнем в виде солнышка: точка и восемь отходящих от нее черточек.

— «В кругу друзей», — поясняет Ленар смысл наколки.

— Тебе оно надо, руки уродовать? Не твое это. Или твое?

— Не знаю, — насупился парень.

— Как не знаешь? Ты, когда выйдешь, пойдешь воровать, стремиться, сидеть и страдать за общее или учиться и работать?

— Учиться и работать. — Косяк вконец погрустнел.

— Тогда зачем на себе масти рисовать? Чтобы потом их сводить или всю жизнь прятать руки?

— Нет. Честно говоря, я о ней уже пожалел. Если буду бить, то только фанатские. Вот, смотри! — Ленар закатал рукав, обнажив правую руку, по которой от локтя до запястья большими вертикальными буквами было выбито “hooligan”. — Надо было, конечно, готикой делать. Красиво получается. У нас пацаненок себе “gop-stop” готикой набил. Класс! Я хотел себе «БЕС» набить, но передумал.

— Что значит «БЕС»?

— Братство — единство — сплоченность.

— Кто вас партачит?

— Скинхед один. Сидит на серьезке, без прикола, но кольщик — гений.

— Много вас в хате?

— Шесть человек. Я за хатой смотрю.

— Чем занимаетесь?

— В карты играем, тэвэху смотрим.

— Читаешь?

— Я не люблю читать.

— Любовь приходит в процессе. У тебя такая возможность грамотешки поднабраться! На зоне школу закончишь, заочно пару лет в институте отучишься, а там и свобода. А пока читай книги хотя бы для того, чтобы русский язык не забыть. На одном «а-у-е» (арестантско-уркаганское единство. — Примеч. авт.) жизни не построишь. Стихи учи, чтобы память не атрофировалась…

— Может, подскажешь, посоветуешь, какие книги? — Ленар окончательно соскочил с блатной бравады.

Набрасываю ему список легкой литературы из школьной программы, добавив пяток от себя.

— Держи, на годишку тебе хватит, — протягиваю записку Косяку. — Есть кому книги загнать?

— Конечно, я папке скажу, он прямо на неделе и загонит, — в глазах паренька светится благодарность и ученический задор.

— Девушка-то есть?

— Не-а. Я не сторонник длительных отношений, — бурчит почти шестнадцатилетний юноша, изучая список литературы.

На этом забавном месте Косяка забирают, больше мы не встречались…

Мою жалобу рассмотрели довольно быстро. Раздраженного своим свиноподобным защитником и лысой судейской сволочью, меня, естественно, без удовлетворения того, о чем просили, вернули в стакан, быстро завернув на этап.

— Ничего по полковнику не слышно? — суетился в конвоирке переживающий старлей.

— Ничего пока, старшой, — равнодушно бросил я, подставляя под наручники запястья.

Дорога домой выдалась долгой и муторной. Шли по запутанному маршруту с непонятными остановками для посадок и отсадок спецконтингента. Тесно, душно, но весело.

Рядом с мусором, напротив затрамбованных рукавов едет древний айзер, дряхлый настолько, что сержант постеснялся даже цеплять его за металлический каркас дермантинового седла.

— Дед, тебе сколько лет? — крикливо вопрошает моложавый голос из соседней голубятни.

— Восемьдесят девять, — шамкает арестант.

— Старый, тебя за что? — подключается другой голос.

— Купил внукам квартиры в Москве. Пришли милиционеры. Сказали, что дешево купил, квартиры забрали, а меня посадили. Ой, тяжко! От баланды изжога…

— Кроме баланды ничего нет?

— Почему нет? Есть. Творог дают, яйцо дают, маленькое, как голубиное.

— Тебе дают, дед?

— Нет, пацанчику дают, двадцать лет, а здоровье совсем плохо.

— А ты?

— А я смотрю, — старый всхлипнул.

— Прекратили разговоры, — неожиданно рявкает сержант.

— Старшой, сними фуражку, а то в натуре на мусора похож! — в аккомпанемент звонкой остроте автозак дрогнул смехом.

Через час меня и еще семерых перекидывают в другую машину. Наша голубятня в основном упакована грузинами. Рядом со мной, демонстративно брезгливо морщась «братской» тарабарщине, скучает еврей засижено-культурного пошиба.

— Братуха, ты откуда? — интересуется у меня сидящий напротив земляк Саакашвили.

— С «девятки».

— Это в платной тюрьме? — оживился грузин.

— Ага, в платной! Фээсбэшники на продоле пироги пекут и нам впаривают.

— А где эта «девятка»? — в разговор влез очередной потомок Лаврентия Палыча.

— Где воры сидят! — улыбаюсь я сквозь зубы.

На мгновение в автозаке воцаряется тишина, и вновь урчит приглушенный грузинский междусобойчик.

— Слышал про Лешу Солдата? — Грузины вдруг заговорили с евреем, наверное пленившись его «умный глаза».

— Что именно? — зевает еврей.

— Был прогон, кто замочит Солдата, того коронуют сразу. Ты его не знаешь?

— Знаю, — скалится еврей. — А деньгами никак нельзя получить?..

Вот и централ. Резной наличник на козырьке. Принимает Валера — толстый прапор. Бокс. Шмон. Хата. Перед тормозами сердце застучало. Вердикт уже должен быть вынесен.

Лица сокамерников сияют.

— Победа! — кричит Серега. — Выходишь!

— Что?! — вдохнул я воздух.

— Оправдали! — обнимает меня Сергеич. — Почти единогласно. Продленка у тебя завтра?

— Завтра!

— Должны отпустить. В любом случае это уже вопрос ближайшего времени.

«Бессонница — насилие ночи над человеком», — сказал французский классик. Глаза сомкнулись только под утро. И снова на этап с надеждой легкой — без возврата. С «девятки» едут Шафрай и Аскерова, через полчаса загружают остатки банды Френкеля с шестого корпуса и общую «Матроску».

Оправдание Квачкова, Яшина и Найденова как общий праздник, обретение уверенности в реальности шанса на спасение. Настроение в воронке под стать эмоциям в очереди за лотерейными билетами, когда у соседа неожиданно выскакивает «Джек пот». По сути всем плевать на счастливчика, а кого-то и зависть подтачивает, но в этой чужой нечаянной радости в каждом вспыхивает вера в собственную удачу.

— Старший, Миронова ко мне запиши, — распоряжается пристегнутый ко мне Шафрай в конвоирке Мосгорсуда, когда летеха распределяет нас по стаканам, внося соответствующие пометки в журнал.

Возле бокса сержант проверяет наши пакеты и вручает Боре сверток с телефонами.

— Если что, познакомились на стадионе, — заговорщески шепчет менту Шафрай. — Только не на «Спартаке», там Козлова замочили.

Свой стакан Борис Самуилович продолжает обживать. Пол застелен новым толстым одеялом, приступок облагорожен, фотографий заметно прибавилось.

— Осталось только обоями обклеить, — оценил я арестантский уют.

— Я пока мусоров не настолько коррумпировал, чтоб они мне ремонты делали, — усмехнулся Шафрай.

— Как у вас в хате дела?

— Боря Лисагор на блатной педали.

— Куда Лисагору-то блатовать? В доле с ментами и прокурорами опускал людей на имущество…

— Пару недель назад пошли в баню, все помылись, вроде и оделись. Ну, я и кричу, чтобы на сквозняке простату не греть: «Старший, мы готовы». А Боря в позу встал и мне предъявляет, мол, ты чего нас всех мусорам грузишь. А на вечерней проверке поднимаем вопрос, чтобы телевизор после отбоя дали посмотреть. «Мальчик-девочка» как всегда уперся — только до двенадцати. Я решил давануть на его милицейскую совесть. Гражданин начальник, говорю, перед вами смена была человечья, проблем с ней никогда не было, а вы такой упертый, прямо-таки как моя мама. После этого мне Лисагор заявляет, что я якобы сдал порядочных пацанов. Я говорю: «Боря, с утра они у тебя мусора, вечером — порядочные пацаны. Ты определись!»

— Как там прибалт поживает?

— Нормально. Такая ушлятина. Заходит кому мед или орехи, он себе в баночку отсыпает, а подъедается с общего. Когда общее заканчивается, он принимается за свой резерв. Все на голяках, а он цимусы жрет. Лисагор ему погоняло дал Физрук и Уточка.

— В честь чего?

— Пожрал, посрал, позанимался. Кстати, жутко пердючий. Говорим ему — будешь газовать, подойди к решетке, чтоб ее сдуло.

— Тебе от Олега большой привет. Приехал с суда такой счастливый — с женой, с детьми пообщался.

— Ага. Убил за два часа все батарейки на трубах, как будто так оно и надо. Как присел на связь, так давай — две бабы, четыре спиногрыза. Когда телефоны сдохли, принялся на вас жаловаться.

— В смысле?

— В прямом. Только, Вань, это сугубо между нами, — расплылся улыбкой Шафрай.

— Боря, ты сомневаешься?

— Короче, Олег рассказывал, что Серега просто тупой, ни во что не врубается. «Ты знаешь, — говорит, — что Миронов экстремист и евреев не любит? А я, — говорит, — очень хорошо отношусь к евреям». Во дебил! Он не Брюс, а Брус.

— Почему Брус?

— Потому что деревянный, — расхохотался Шафрай. — Одного не пойму, как такой дурак на таком бабле оказался.

— Ну, и за что вас любить? Взял и сдал мне Олежку с потрохами.

— Ты не милиция, тебе не западло.

— Что еще рассказывала эта живность?

— Что Кум вас с Серегой на работу к себе взял. А мне, говорит, не надо, у меня с деньгами все ровно. Одной недвижимости в центре на тридцать кислых зелени…

Срок мне продлили. Нервы сдали. Не дочитав до конца своего решения о продлении, судья услышал из клетки отборный мат в адрес свой и прокурора в сочетании с угрозами расправы. Бросив подполковнику юстиции — «пришли ко мне завтра следователя», судья быстро ретировался.

— Ты что творишь?! — взмолился адвокат, приникнув к аквариуму известковым лицом. — Это верная статья, верный срок.

— Да мне по хрену! — не унимался я. — Слышь ты, петух старый, куда пошел? Я еще не закончил! — орал я судье, слабо отдавая себе отчет о возможных последствиях.

— Иван! Считай, что на пару лет ты себе наговорил, — опустил руки защитник.

— Плевать! Уйду за отсиженным, — я потихоньку приходил в себя.

— Это не то отсиженное, — качал головой защитник.

На обратном пути в воронке столкнулись с Русланом, с которым вместе сидели почти год назад.

— Как сам? — обрадовался встрече Бесик. — Еще на «девятке»?

— Пока да. А ты?

— Сорвался с прожарки! Сначала на больничку соскочил, потом на общую «Матроску» переехал.

— Как удалось, Руслан?

— Меня на «девятке» к Олегу Пылеву посадили. Закусились мы с ним. Мне здоровьем с Пылем тягаться без толку. Здоровый, сука! А его на прогулку в наручниках выводили. Я дождался, когда мусора Пылю браслеты нацепили, и спокойно разбил ему голову. Два ребра вертухаи сломали мне сразу, еще одно — чуть погодя. Определили в карцер, где я тут же вскрылся, ну, а дальше — больничка и общий.

— Как сидится?

— Как в раю. Смотрю за хатой. Все есть. Кстати… — Бесик склонился к моему уху.

— Косяк будешь? Убойная шмаль.

— Нет. Спасибо.

— А гердос? У меня с собой.

— Не мажусь я этой мазью.

— И не начинай, — разочарованно посоветовал Руслан. — Бери косяк, не пожалеешь!

— На централ не затащу.

— Тоже верно, мороз дремучий, — сочувственно согласился Бесик.

Вскоре тех, кто с «Матроски», выгрузили. В автозаке остались пассажиры с «девятки» и транзиты на «пятерку».

Возле решетки — ближе к свету и воздуху сидели Шафрай и Погоржевский — «говорящая голова» в группе Френкеля. Богдан Погоржевский шел по делу об убийстве банкира Козлова как организатор. Сотрудничая со следствием, он не стеснялся в показаниях, ломая общую линию защиты, выстроенную банкиром.

Френкель выдвинул интересную, но авантюрную и рискованную версию произошедшего, по идее — классическую, в исполнении — оригинальную. Классика заключалась в том, чтобы загрузить находящегося в розыске и недоступного следствию. Им оказался Андрей Космынин, который должен был стать стрелочником между Френкелем и настоящими заказчиками убийства первого зампреда Центробанка. Выглядело это так.

В марте 2006-го Андрей Козлов подготовил доклад о выводе через банк «Дисконт» миллиардов долларов компаниями, близкими Кремлю, а также персонально заместителю директора Федеральной службы охраны президента генерал-лейтенанту Александру Бортникову и начальнику департамента экономической безопасности ФСБ. Как утверждает Френкель, именно спецслужбы через Космынина заказали Козлова банде Погоржевского, который в темную и по дешевке подписал под исполнение убийства «луганских ниндзя» — Половинкина, Прогляду и рулевого Белокопытова.

Погоржевский с сотоварищами работали и по другим заказам, в том числе на получение невозврата. Именно такой заказ через Шафрая они получили от Аскеровой, которой очень известный бизнесмен никак не мог вернуть три миллиона долларов. Когда Погоржевского взяли, он, чтоб спасти свою жизнь, решил свалить заказ Федеральной службы безопасности на хозяйку ресторана «Триш». В свою очередь Аскерова под милицейскими пытками оговорила Френкеля.

Надо отдать должное Леше Френкелю, который, спасаясь сам, пытался вытащить и стрелков, давших на себя признательные показания на предварительном следствии, предоставив им дорогих адвокатов и окружив заботой в тюрьме. В итоге расклад на скамье подсудимых получился таким: Погоржевский грузил себя и всех, Френкель грузил Погоржевского, а стрелки тупо шли в отказ, несмотря на прежние раскаянья, что в случае обвинительного вердикта обрекало их на максимальные сроки.

Единственный в деле, кому откровения специалиста по «неформальному» решению вопросов погоды не делали, был «пожилой еврей» Боря Шафрай, чье неведение относительно назревавшей мокрухи в суде казалось неоспоримым. Поэтому для Богдана Борис Самуилыч оставался единственным из подельников, с кем можно еще и поговорить. Хотя Шафрай предпочитал слушать, нежели высказываться. Но сгорбленный, осунувшийся Погоржевский с устало-обреченным лицом, похожим на жабью морду, согласен был и на монолог.

— Они же трактористы, — распалялся Богдан о Половинкине, Прогляде и Белокопытове. — Они так на воле не жили, как сейчас в тюрьме. Слаще морковки ничего не ели. На «девятке» посидели, о «Майбахах» заговорили. Я им говорю: вы у себя на мойке в Луганске хоть один «Майбах» мыли? Колхозники, мать их… Меня грузят, что жен их угрожал убить… Папу во Френкеле нашли, а когда у отца сто детей, то десятком дебилов можно и пожертвовать…

Вторник. После недолгих пререканий с самим собой, гулять или еще с полчасика покемарить, я лениво принимаюсь натягивать шорты. Компанию в топтании дворика под разрывы россиянского фольклора типа «летящей походкой ты вышла из мая» мне составил Олег. По возвращению — обливание и быстрый завтрак в ожидании ознакомки. В полвторого заказали «с документами» Олега, через пять минут раздалось на «м». «С вещами!» — последовало продолжение.

Вот так, запросто, легко и безапелляционно меняется привычная жизнь, иногда казавшаяся даже приятной, привычной. Уходят в прошлое люди, ставшие близкими, почти родными.

«С вещами!» И нет другого слова, способного скоро и резко перелистать страницы отмеренного.

— Ваня, на свободу! — заполошил Серега, тряхнув меня за плечо.

— Тихо, тихо, Серый, какая на хрен свобода, — перебирая в голове возможные варианты, отмахиваюсь я от сокамерника.

— Вано, могут нагнать, — почесал затылок Сергеич. — Смотри, за три дня сориентировались, что дальше тебя держать глупо…

— Сомневаюсь, — я врал, и в первую очередь себе. — Так просто соскочить не дадут, крепить будут до последнего.

Надежда вырваться душу не грела. Мирок, суженный сознанием до двадцати квадратов тюремной жилплощади, в мгновение начал лопаться, адреналин горячим газом человеческого воображения расширял границы реальности: ворота «девятки», «кошкин дом», «трамвайные пути», «нимб высоток» растворяли железную клетку, подменяли колючий горизонт забытой далью. Б-р-р-р… Пытаюсь гнать эту суррогатную радость, заставляю себя рассчитывать на худшее. Но надежда упорно продолжает приводить свои аргументы. Времени около двух, а на ознакомку не вызывают. Если следствие в курсе, значит, не исключен банальный переброс в другую хату или на другой централ? Но на Медведково рано. Пока я не закончил ознакомку, резона менять мне прописку у ментов нет. Что остается? Свобода?

В прострации, не спеша, я собираю вещи, по нескольку раз перекладываю их из сумки в сумку.

— Слышь, Вань, — переходит на полушепот Олег, которого только что заказали «с документами». — Помнишь, я рассказывал, где мой офис, ну, на Петровке?

— Вроде да, — сквозь забытье отзываюсь я, не слушая и не понимая Олега.

— Подъедешь туда, спросишь Марину, жену мою. Расскажешь там, что и как.

— Обязательно. Все сделаю, — машинально продолжаю я, отдаленно начиная припоминать, что Олег действительно хвастался как-то принадлежавшим ему особняком по соседству с МУРом.

— Ваня, ты как выйдешь, свистни погромче, чтоб мы знали, — зазвенел с верхней шконки Серега. — Ты умеешь громко свистеть?

— Да замолчи ты! — Сергеич хлестко врезал единственной ладонью Журе по шее.

— Ты че творишь, дядя? — встрепенулся контрабандист. — Ванька-то уходит. Чуйка у меня.

Вывели Олега. Шел третий час дня. Время приближало к свободе. «Ухожу! Ухожу!» — скрипело в висках.

— На «мэ», — бесстрастно стукнуло в тормоза. Надежда запнулась, но сдаваться не собиралась. «Пришел следак с подпиской о невыезде», — вкрадчиво, но уверенно пронеслось в голове. «Не трави душу, наденька, заткнись, само все определится!» — я невольно втягивался во внутренний диалог. «Подписка! Подписка!» — продолжала твердить надежда.

— Под подписку выпускают, Вано, — Сергеич показался мне более убедительным. Обувши тапки, подхватив портфель, я подтвердил готовность.

— Куда меня, старшой? — задрав руки на стену и раскорячив ноги под обыск, спрашиваю шмонающего меня прапора.

— Без понятия, — хмыкнул тот, перебирая складки моей одежды.

«Ну, да. Где ты и где понятия»… Все как обычно: коридор, подкова.

— Куда на «мэ»? — кричит выводной.

— В десятую, — раздается дребезжащий тенор Марьи Васильевны.

Следачка № 10 — привычная, мною обжитая, окна на улицу, черный прыщ видеоглаза торчит под потолком. Минуты через три заходит следователь. Тот же золотой галстук, тот же полосатый костюмчик, черная рубашка и в тон — придурковатая улыбка. Очень гармонично. Дежурно протянув влажную ладошку, капитан юстиции занял центральную табуретку и принялся раскладывать содержимое потертого портфеля, украшенного жирными подтеками. На свет извлекаются три тома уголовного дела, бутылка квасной газировки и толстый “Playboy”, чтение которого следователь осиливает третью неделю. В скользких мышиных глазках Девятьярова кроме суетливого равнодушия ничего.

— Вова, куда едем? — злобно выдавливаю я из себя, четко осознавая, что подписка на сегодня отменяется.

— В смысле? — Глазки Девятьярова подернулись жирком недоумения.

— Заказали с вещами, я решил, что переводят на другой централ.

— Я не в курсе, — замельтешил следак. — Я бы знал.

— Значит, в другую хату, — завершаю я пустой разговор.

Подходит адвокат, начинается ознакомка. Обломанная надежда жалобно поскуливает, заглушая трезвое осознание происходящего.

Тупо листаю страницы двенадцатого тома под скрипящий шелест похабного глянца и шипящую квасную отрыжку Девятьярова.

— Владимир Анатольевич, не рыгай, не в прокуратуре, здесь ты среди людей, — не выдерживаю я.

От растерянности следак выдает смачно на бис, оскорбленно задвигав зардевшимися щеками.

— На сегодня хватит, расход, — через полчаса вымученного чтения я засобирался в хату.

В камере я с порога наталкиваюсь на вопрошающие взгляды.

— Старшой, куда его? — Серега подскакивает к закрывающему тормоза Квадрату.

— Домой! — ехидно ухмыляется цирик, хлопнув железом.

— Ну, видишь! Домой!

— Слушай больше мусоров! Следак и адвокат не в курсе, вызывали на ознакомку. В другую хату тусуют, без вариантов.

— Да брось… Стал бы Квадрат…

— Ему-то что. Ссы в глаза…

— Давай, Вано, по кофейку на дорожку. — Сергеич похлопал меня по плечу. Усевшись по обе стороны самодельного столика, Сергеич на шконку, я на топчан, выдуманный из ведра, разлили кипяток по кружкам. Запузырился аромат молотых зерен. Вмиг стало тепло и грустно. Сергеич достал из пластиковой майонезной банки ломаные подслащенные сигареты, по вкусу и цвету в нашем воображении отдаленно напоминавшие кубинские сигары. Разлохмаченные приемщицей папироски вспыхнули, оживив кофейный чад терпким табачным переливом.

Сергеич курит не в затяг, перехватывая цигарку большим и указательным пальцами, заворачивая ее в ладонь. Впервые за полтора года пришло ощущение дома, наполненного близкими душами, неистребимой верой, несгибаемой волей и неистощающимся счастьем, что с любовью и смирением принимает каждый новый день, дарованный Господом. «Дух бодр, плоть же немощна».

Владимир Сергеич собственным примером, даже не примером-подвигом (разве не подвиг — страдания превращать в радость?), выписал нам запрет на малодушие, уныние, отчаянье. Он не сдавался и нам не оставлял выбора, он улыбался, и мы смеялись, он шутя превозмогал дикие боли, и нам было стыдно плакаться даже в свою рубашку, забыв проклятия, благословляя судьбу.

— Вань, если попадешь в общую хату, сразу же переговори со смотрящим, объясни ситуацию. Будь спокойнее, не ведись на провокации. Всякий конфликт своди на нет, сам никогда не обостряй. В остальном сориентируешься. — Сергеич задумчиво отхлебнул кофеек.

— Понял, Владимир Сергеич, не растеряюсь.

— Вот ведь жизнь, может, больше и не свидимся, — прозвучало уверенно, но с пронзительностью порванной струны. В его глазах впервые мелькнула слабинка, поспешно спрятанная в лукавом прищуре.

— Ну, на это, Сергеич, даже не надейся. Будем пробиваться к тебе через застенки секретарш и помощников, — на заупокойную лирику я не был настроен.

— Так что не удивляйся, когда мы с Ванькой позвоним тебе с Московского вокзала:

«Володя, мы в Питере, куда двигать дальше?» Но Олега с собой не возьмем, у него и без нас все ровно, — подхватывает Жура, не удержавшись от соблазна куснуть Олигарха.

Отпирают двери. Пора! Навертывается слеза детской сентиментальности. Не спеша выносим вещи, крепко обнимаемся. «Покидая родимый дом»…

Все! Стена, замороженные тормоза, неподъемный шнифт и снова эти ненавистные коридоры.

Провели в смотровую, в углу стоит спортивная сумка, с которой я полтора года назад заехал сюда. На сумке болтается картонная табличка «Миронов И. Б. 0034687».

— Библиотечные книги давай сюда. — Квадрат забирает стопку ветхого чтива и небрежно швыряет ее прямо на пол.

— Значит, уезжаю? Куда?

— Там будет легче. Оттуда уходят, — сочувственно подбадривает Квадрат. — Посмотри, все ли вещи на месте, и распишись в квитанциях.

Он извлекает из папки толстую кипу желтых и зеленых бумаг, — опись всего, что заходило в вещевых передачах. Проставив на каждом листе «вещи получил, претензий не имею», с любопытством жду следующих указаний.

— Заноси все в стакан, я тебя там пока запираю.

С трудом утрамбовав тюки и пакеты в дальний, глухой и тесный бокс, я еле протискиваюсь в дверной проем. Левую ногу подпирает большой куль со склада, набитый конвертами с газетами и письмами. На каждом из них жирным фломастером нарисована резолюция оперчасти «Без права выдачи».

«Что-то новенькое, но этим мы уже где-то кашляли, — разглагольствую я про себя, ковыряясь в пакете. — Без права выдачи… без права выдачи… Верной дорогой идем, товарищи». Что ж, посмотрим на запрещенную корреспонденцию. Ага, газета «Русский вестник», выпусков двадцать, распечатка выступления Суркова, статья Солженицына о февральской революции в «Российской газете», распечатки передач «Эха Москвы»: Доренко, Латынина, Бунтман… номера «Русского журнала», распечатки с «Компромат. ру», «АПН. ру», двухтомник стихов читинского поэта Михаила Вешнякова… Это даже не тридцать седьмой Сталина, это «1984-й» Оруэлла… Большой брат, запрет на информацию, на историю, искусство, поэзию.

Сдавленный грузом и зелеными стенами, в слепом аварийном освещении, долго перебираю запрещенную на «девятке» корреспонденцию «без права вручения!». Даже томик травоядных рифм «без права». Б-р-р-р, да это же просто ночной кошмар студента, обожравшегося перед сном антиутопиями… Но если мне не изменяла память, даже герои Оруэлла подравнивались психотропными колесами. А у меня и уголь активированный перевелся.

Когда заехал на «девятку», чуть ли не первое письмо получил от Оксаны, она училась на три курса младше меня, но как-то сразу влилась в нашу компанию. После университета потерял Оксану из виду, и вдруг такой сюрприз, письмо, полное искренних переживаний и слов поддержки. Где-то в январе 2007-го, получив от нее второе по счету письмо, я сразу и добросовестно написал ответ, обременив Оксану просьбой присылать интернет-аналитику, благо, девочка училась в аспирантуре и трудилась в рекламе. Больше писем от Оксаны я не получал, конечно, грешил на нее, но грешил без обиды, понимающе. Забвение — хроническая болезнь всякого арестанта, с которой быстро смиряешься. Писать вдогонку письма типа «почему молчишь?» не позволяла гордость, и вот сейчас я держал в руках три толстых письма, где в графе «отправитель» каллиграфически выведено «Оксана», а рядом — жирнокорявое «Без права вручения». Внутри — блестящая информационная подборка по моему делу и недоумение безответной тишиной…

Уже давно ныла раздражающе спина, ход времени терялся, стена из зеленой превращалась в желтую, просачиваясь ядовитыми пятнами в голову. В ушах гудело как после мощного удара. Гул нарастал, пятно расползалось. Я то и дело колотил в тормоза, но, кроме сверлящего виски гула, ничего не слышал, не слышали и меня, продол оставался пуст. Позвоночная боль обездвижения очень скоро превратилась в жжение. Мышцы, кости, нервы стали вдруг непосильным бременем, которое до кровавой хрипоты, до смертельного изнеможения сдавливало душу. Пятно! Чертово желтое пятно, оно повсюду, словно отражение литературного бреда из чеховского «Спать хочется». Оказывается, это была не наркологическая фантазия Антона Павловича, одуревшего от марафета в своей Ялте. Это желтое пятно нельзя выдумать, как нельзя придумать и ту ненависть, поразившую крестьянскую девочку, задушившую младенца.


Часть первая ФЕДЕРАЛЬНАЯ ТЮРЬМА НОМЕР ОДИН | Замурованные: Хроники Кремлёвского централа | Часть третья ШЕСТОЙ «СПЕЦ»