home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




























* * *

Несколько лет назад клиника прославилась на всю страну, поражая воображение сограждан дерзостью операций, на которые замахнулись молодые амбициозные хирурги во главе со своим загадочным и демонически красивым (что особенно вдохновляло буйные фантазии экзальтированных столичных журналисток) руководителем. Шквал восторженных, возмущенных, интригующих и скептических публикаций в прессе, потрясающие своей откровенной демонстрацией малопонятного и почти неизвестного доселе явления, а главное, иллюстрированный рассказ о том, как обыкновенные люди, пусть и талантливые хирурги, ничтоже сумняшеся вторгаются в епархию традиционно Божью, волновали и будоражили обывателя, который жадно требовал новых подробностей. И получал их.

На самом деле в клинике не происходило ничего сверхъестественного, хотя, разумеется, следует отдать дань новаторской дерзости группы молодых хирургов, впервые в стране взявшихся за проведение сложных операций по изменению человеческого пола.

Итак, виртуозно владеющие скальпелем руки, освоившие к тому же сложнейшую технологию, могли теперь изменить то, что, казалось, что раз и навсегда дается человеку при рождении, с тем чтобы остаться неизменным до последнего его предела в этой жизни.


Разумеется, все было не так просто, и не каждый желающий, вздумавший вдруг под воздействием разного рода обстоятельств реально испытать себя в образе, прямо противоположном себе нынешнему, мог с легкостью попасть на операционный стол, чтобы после, с той же непосредственностью, попроситься обратно, в собственную, первородную, так сказать, ипостась.

Здесь принимали лишь тех несчастных, чье тело не могло существовать в гармонии с собственным сознанием, поскольку, создавая их, Всевышний, намеренно или нет, совершал страшную для будущей особи ошибку, наделяя женской психикой мужское тело, и наоборот. Возможно, ошибался так жестоко и несправедливо не сам Создатель, а ротозейничали те силы, коим доверен был этот ответственный процесс. Но как бы там ни было, тысячи вроде бы мужчин и вроде бы женщин на планете проживали свои жизни в тайных, неведомых миру страданиях, часто не зная их причины и страшась поведать кому-либо о своих непонятных, странных, а оттого пугающих стремлениях и порывах. В этих мучениях не одно поколение несчастных, порой лишившихся рассудка, отринутых и осмеянных обществом, сошло в могилу, так и не познав радости жизни, прежде чем наука распознала этот недуг. Тогда их нарекли трансвеститами, но прошло еще довольно много времени, прежде чем человеческое и научное сообщество достигло тех нравственных и профессиональных высот, которые позволили подступиться к оказанию им конкретной помощи.


Первой в тогдашней еще империи, ломая лед имперской косности и трусости перед любым новшеством, за дело взялась ныне знаменитая клиника.

С той поры прошло почти десять лет. Ажиотаж несколько улегся, хотя журналисты традиционно тянулись за жареным сюда, в сверкающие стерильным хромом операционные. Уже поведана была миру не одна душещипательная история вживания в новый, желанный и от рождения заложенный в сознание образ Наташи, Маши или Тани бывшего Миши, Паши или Вадика. Уже свершилось несколько трагедий, когда вживание оказалось слишком болезненным, настолько, что обретший вроде бы себя человек жить в новом качестве на смог и не захотел. Уже искусство хирургов вовсю эксплуатировалось толковыми менеджерами шоу-бизнеса, и по стране разъезжали с шумным успехом яркие шоу трансвеститов. Правда, в головах сограждан все еще царил некоторый сумбур, и пациентов знаменитой клиники по-прежнему путали то с гомосексуалистами, то с транс- или бисексуалами, но клиника этого не замечала, множа свою славу и расширяя деятельность. Уникальные операции поставлены были на конвейер, и целая плеяда хирургов могла теперь похвастаться своим богоподобным творчеством и овладением таинствами самых глубинных сил природы.

Впрочем, некоторые традиции клинка хранила неукоснительно, и в их числе обязательный ритуал прощальной беседы ее основателя и бессменного руководителя с каждым выписываемым пациентом.

Некогда юный бунтарь и сокрушитель устоев давно превратился в заслуженного, награжденного всем, чем можно, популярного более самых прославленных эстрадных див профессора. Он уже немного устал от славы и постоянного ажиотажа вокруг себя и своего детища, а более всего — от необходимости неизменно высоко держать однажды поднятую планку. К тому же теперь, когда рухнула ненавистная ему империя, ему приходилось лично решать массу вопросов, которые раньше решались сами собой, если удавалось добиться се, империи, капризного расположения и покровительства. Он добивался, ненавидя и борясь с ней, и все же сумел пробиться в блестящую когорту фаворитов, теснивших друг друга у подножия трона, но теперь это не имело ни малейшего значения. Теперь следовало все завоевывать и добывать сначала. Словом, он устал, однако выдрессированный недремлющим оком прессы был по-прежнему моложав, подтянут и демонически (что продолжало будоражить души уже нового поколения экзальтированных столичных журналисток) красив.

Разумеется, официоз нынешних прощальных бесед-напутствий ничем не напоминал те долгие задушевные разговоры, сопровождаемые неизменным чаем, а случалось, и рюмкой-другой коньяка (тогда профессор еще употреблял алкоголь, чего категорически не делал теперь), с первыми пациентами, бывшими в полном смысле этого слова творениями его тонких нервных рук. Тогда все операции делал он сам, позволяя лучшим своим последователям-единомышленникам лишь ассистировать, и, выпуская в свет очередное свое произведение, он и боялся, и тревожился, и переживал за него, посему говорили они долго и задушевно.

Теперь ситуация была совершенно иной, но отказаться от этого ритуала профессор почему-то не хотел. Возможно, это была последняя нить, связующая его с тем дерзновенным процессом, почти бесконечно торимым ныне в нескольких блестяще оборудованных операционных клиники, от которого он отстоял теперь достаточно далеко. А может, это было подсознательное, эгоистичное весьма, стремление навсегда соединить столь радикальный переворот в жизни лично с ним, с его именем в сознании каждого пациента, покидающего клинику, укрепляя таким образом эту мысль и в сознании общества в целом. Не исключено, впрочем, что ни о чем подобном профессор ни сознательно, ни подсознательно не помышлял, а поступал так в силу годами сложившейся привычки.

Сегодня ему предстояло напутствовать перед началом новой самостоятельной жизни Валерию Игоревну Кузнецову, бывшую еще недавно Валерием Игоревичем Кузнецовым, двадцатишестилетним программистом из Нижнего Новгорода, потратившим на решение своей врожденной проблемы, как следовало из документов, более трех лет. Эти годы вместили в себя прохождение многочисленных комиссий, сначала на областном, а позже на федеральном уровне, ожидание своей очереди в клинике и сам процесс преображения, состоящий из весьма длительного цикла сложных операций.

«Упорный. Вернее, упорная, — с некоторой долей уважения подумал профессор, пролистывая историю болезни и наталкиваясь на упоминания о серьезных осложнениях и связанных с ними дополнительных операциях, которые пришлось перенести Валерии Кузнецовой. — Ну, посмотрим, что они там наваяли».

Женщина вошла в его кабинет уверенно и несколько даже вызывающе. Этот стиль поведения был профессору хорошо знаком. Он являл собой не что иное, как защитную психологическую реакцию очень ранимого, душевно хрупкого человека. «Да, вы все про меня знаете, вы, можно сказать, сотворили меня собственными руками, и для вас я, конечно, не женщина. По мне все равно, и я держусь так, как теперь буду держаться всегда: уверенно, гордо, любуясь собой и заставляя любоваться других. То, что знаете вы, останется в этих стенах, а их я покину уже через несколько минут. Так что извольте принимать меня теперь такой, какая я есть!» — говорил этот наивный эпатаж, как правило, присущий тем, кто пережил превращение наиболее мучительно и тяжко.

— Здравствуй, Лера, — негромко обратился к ней профессор в своей несколько расслабленной и слегка небрежной манере, которая лучше любой другой расставляла все и всех по своим местам, но про себя отметил отличную работу своей команды и несомненную завершенность внутреннего перевоплощения. Перед ним предстала действительно женщина, фигуру которой отличала, возможно, некоторая угловатость, а черты лица были немного крупноваты, но при всем том это была именно женщина, и беглый взгляд на нее не оставлял того странного ощущения, которое возникает зачастую при виде трансвестита. Ощущение это с трудом поддается описанию, но, возникая, оно заставляет оборачиваться вслед тому, кто вызвал его, со смутным чувством какого-то необъяснимого обмана и желанием разглядеть вроде ничем не примечательный объект получше. Здесь это ощущение не возникало даже смутно, причем необходимо заметить, что профессор оценивал продукт своего детища крайне взыскательным профессиональным взглядом.

Беседа их продолжалась чуть более двадцати минут, стороны обменялись традиционными в таких случаях любезностями, и Лера Кузнецова решительно покинула огромный профессорский кабинет, удаляясь довольно широким шагом, не лишенным, впрочем, некоторой необъяснимой грации.

«Умеем, черт возьми», — еще раз удовлетворенно подумал профессор, глядя вслед удаляющейся женщине, и тут же забыл о ее существовании на свете.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ | Ящик Пандоры | * * *