home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 8

Симультанные до известного места дела

Баба-с-Возу торговала спичками вовсю – с каждой минутой кобыле становилось легче. Она весело ржала, предвкушая момент удаления с воза и самой Бабы-с-Возу, но не рассчитывала на это в ближайшем будущем: торговля хоть и шла бойко, однако закончиться обещала далеко не прямо сейчас, поскольку спичек оставалась еще чертова прорва.

А солнце палило нещадно.

– Нет, ну на кой им все-таки тут спички? – в сто первый раз спрашивал Бабу-с-Возу Карл Иванович, внутренний эмигрант, согласившийся сопровождать ее, но уже раскаявшийся. – Солнце жарит с утра до ночи – все и без спичек воспламеняется как ненормальное.

– А если дожди затяжные? – иезуитским голосом интересовалась Баба-с-Возу. – Тут, Карл Иванович, знаешь, дождь как зарядит – месяцами носу из дома не высунешь. Ты Маркеса читал?

Разморенный на солнце Карл Иванович, внутренний эмигрант, стыдливо тупился и качал головой.

– Эх, Карл Иванович… ты же в интеллигентном возрасте, твою мать! Маркеса-то в таком интеллигентном возрасте можно прочесть? Или нельзя прочесть? Хоть какие-нибудь общеизвестные вещи – «Исабель смотрит на дождь в Макондо», «Полковнику никто не пишет»… я же не требую от тебя «Сто лет одиночества» читать или, скажем, «Осень патриарха»!

– Когда дожди пойдут – спички-то как раз и отсыреют, – аргументировал свое невежество Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Ну, это уж дело не твое. И не мое: я их сухими продаю, – преждевременно оправдалась Баба-с-Возу. – Вот, гляди-ка! – И она с силой чиркнула спичкой, которая воспламенилась во мгновение ока.

– Их бы хоть предупредить как-то, туземцев этих, чтобы в сухом месте спички хранили… – сетовал Карл Иванович, внутренний эмигрант, лишенный возможности предупредить в силу незнания местного наречия.

– Я должна предупредить? – акцентировала Баба-с-Возу. – Да мне-то ведь только лучше, что спички отсыревают: простой экономический расчет!.. Ты же в интеллигентном возрасте, Карл Иванович! А в разговоры с ними я не вступаю: я в ихнем языке ни бум-бум.

– Бум-бум, бум-бум! – радостно отозвались близлежащие на солнце туземцы, для которых это, видимо, что-то значило.

– Я же просил Вас, мадам, не употреблять в присутствии аборигенов никаких парных конструкций: этак можно и скальпа лишиться! – Карл Иванович хорошо умел скрывать раздражение, но как раз в данный момент скрыл плохо, ибо скальпом своим дорожил пуще глаза.

– Ой, я и забыла насчет парных конструкций! – опомнилась Баба-с-Возу и, в свою очередь, не преминула сделать замечание: – Ты бы, Карл Иванович, золотишко-то припрятывал куда-нибудь: когда оно в таком количестве, это наводит на размышления.

– Во-первых, у них мозгов нету для размышлений, – парировал Карл Иванович, внутренний эмигрант. – А во-вторых, мадам, что им наше золотишко? У них, видите ли, даже стрелы в колчанах и те золотые. Убьют тебя такой стрелой – самым богатым покойником будешь.

Так всегда говорил Карл Иванович, а золотишко, тем не менее, рассовывал по мешкам. И мешков этих было уже за сорок. Сорок с небольшим мешков, полных золотых слитков. Очень прилично.

Один коробок спичек продавался за один слиток золота – это Карл Иванович, внутренний эмигрант, придумал. За что своевременно и удостоился скупой похвалы Бабы-с-Возу: ты, Карл Иванович, дескать, дурак дураком, а своего и моего не упустишь. Причем, вводя это товарно-денежное соотношение, Карл Иванович, внутренний эмигрант, по рассеянности забыл распорядиться о величине слитков – и отныне, кичась друг перед другом мускульной силой, каждый из туземцев норовил принести слиток помассивнее. Самые массивные приносили местные пигмеи, надрываясь как идиоты, чтобы казаться сильнее всех.

Туземцы обожали спички. Не то чтобы спички нужны были им для дела: «для дела» они пользовались огромными выпуклыми стеклами, в которые ловили солнце, воспламеняя сухие пыльные грибы. Этих лениво тлеющих грибов повсюду было видимо-невидимо, так что недостатка в огне не наблюдалось. Спички же использовались для другого: спичками туземцы баловались. Что с них взять… дети! По сердцу им было зажигать спички, и всё тут: зажгут – и тык в глаз соплеменнику или все равно кому! С тех пор, как Баба-с-Возу начала бойкую свою торговлю, количество одноглазых туземцев росло, что называется, не по дням и по часам, а по минутам и секундам.

Мало-помалу появлялась мода на разнообразные повязки, прикрывавшие выжженные глаза. Повязки носили охотно, украшали их золотом и драгоценными каменьями, всячески манипулировали причудливо завязанными узлами… Понятно, что сразу же возникли две враждующие группировки: правоглазых и левоглазых. Правоглазые и левоглазые подлавливали враг врага в джунглях и тузили – на то ведь они и туземцы, чтобы тузить…

Озабоченность Бабы-с-Возу и Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, вызывало только одно обстоятельство: явный переизбыток спичек при ограниченном даже и у туземца количестве глаз. Дефицит здоровых глаз возникал постепенно, но угрожающим пока не становился: плодовитые туземные женщины все-таки продолжали производить на свет достаточное количество двуглазых потомков.

Почему-то случилось так, что правоглазых стали считать реакционной силой, а левоглазых – прогрессивной. Трудно сказать, что сыграло здесь основную роль, только левоглазые выступали за широкие международные контакты, рост просвещения, перепись населения, поддержку культурных объектов и субъектов, в то время как правоглазые были адептами национальной самобытности и вместе разного рода шовинистических устремлений. Левоглазые носили пестрые повязки с красивыми бантами, повязанными на затылках, правоглазые – исключительно трехцветные повязки, розово-зелено-желтые, в соответствии с традиционно безвкусным сочетанием цветов национального флага, причем не с бантом, а с узлом – и не на затылке, а непосредственно и строго на месте выжженного глаза. Украшения тоже варьировались в зависимости от характера ориентации: левоглазые презирали золото и пользовались исключительно драгоценными каменьями – правоглазые же, напротив, налегали на металл.

…Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, сначала отстроили себе небольшое бунгало, поскольку и ту и другого не раз уже хватал здесь солнечный удар… правда, потом отпускал, но ненадолго – и через некоторое время снова хватал. Так что пришлось перебраться в сооружение посолиднее, в нижнем этаже которого располагался спичечный магазин под бодрым названием «Прометей», а в верхнем хозяева жили. Через непродолжительное время кобыла их умерла от жары, и теперь ей было уже совсем легко.

В подвале дома размещался огромный склад, где хранилось золото. Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, даже и не подозревали, пожалуй, о том, что сделались самыми богатыми людьми в мире. Их золотой запас исчислялся уже чуть ли не тоннами. Впрочем, они давно его не исчисляли – тем более что надежды вернуться туда, откуда они приехали на южную оконечность африканского материка, не оставалось больше никакой: путешествовать с таким количеством золота глупо. Умно они чувствовали себя только здесь, потому что золото, которым они владели, не придавало им дополнительного веса в глазах окружающих. Да и то сказать: в сих краях достаточно было отойти от дома километров на семь-восемь, отломить от первой попавшейся скалы первый попавшийся кусок горной породы, золотосодержащей горной породы, – и остаток жизни можно было жить припеваючи туземские народные песни. Правда, идти полагалось через джунгли – так что Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, не ходили. И правильно: золото доставлялось им прямо на дом – причем не в виде вкраплений в породу, а готовыми слитками.

Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, располнели до неузнаваемости: в конце концов они перестали узнавать даже друг друга и потому каждый день по нескольку раз заново знакомились. Кроме того, своими заплывшими жиром глазами они видели немного – вероятно, даже меньше, чем поджарые туземцы одним, и скоро все местное население слилось для них в общее понятие Одного Туземца: ровно столько помещалось в заплывших жиром глазах.

А между тем туземное искусство обращения со спичками постоянно совершенствовалось: теперь верхом ловкости считалось засунуть зажженную спичку в ноздрю или в ухо соплеменнику. Поскольку спичка, попадая в тесное пространство, немедленно гасла, потребность в новых и новых коробках всегда была не только актуальной, но и исключительно острой.

За сравнительно короткое время Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, сумели основательно искалечить полноценное до момента их появления племя и настолько вывести его из строя, что в истории данного племени смело можно было ставить точку. Одноглазые туземцы бродили по джунглям с коробками спичек, вербуя себе союзников уже в мире богатой африканской фауны: то и дело попадались тут и там одноглазые или глухие на одно ухо крокодилы, бегемоты, слоны… они тоже группировались в отряды, нападавшие друг на друга. Вскоре одноглазость и односторонняя глухота сделались национальным признаком данной общности людей и животных.

Едва появившегося на свет младенца немедленно подвергали социализации: обряд социализации предполагал выжигание глаза спичкой и сопровождался соответствующим ритуальным наложением той или иной повязки. Что касается односторонней глухоты или односторонней утраты обоняния, то их оставляли на будущее, когда ребенок достигнет совершеннолетия. Впрочем, до совершеннолетия никто из детей пока не доживал – и не потому, что вымирал, а потому что описываемые события и произошли-то всего за несколько месяцев.

В конце этого срока из джунглей вышел человек в сильно изношенных трусах и прямо-таки оскорбил население племени красовавшими на измученном лице двумя глазами. Его чуть не подняли на смех и грех: только Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, носили здесь по два глаза каждый – притом, что заплывшие два глаза в сумме как бы все равно давали один.

Незваного гостя, как татарина, препроводили в покои.

– Откуда у Вас два глаза на лице? – строго, но справедливо спросил его Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Вопрос поставил гостя в тупик, но он ответил как мог разумно:

– Я приехал издалека.

– Зачем ты приехал издалека? – тихо и злобно осведомилась Баба-с-Возу.

– Чтобы убить лично Вас. – Гость пристально взглянул на Бабу-с-Возу. – И еще лично Вас. – Тут он остановил оба глаза на Карле Ивановиче, внутреннем эмигранте.

Хозяева сжались в два сравнительно небольших, но исключительно крепких комка из плоти и крови.

– Чуете, кошки, чье мясо съели? – спросил гость и захохотал жутким смехом, как будто это персонально его мясо было съедено.

– Не чуем, – вопреки логике ответили кошки.

– Говнюки! – вдруг сказал гость, и в условиях жаркой Африки слово это резануло слух многим.

– Как резануло слух, не правда ли? – обратился Карл Иванович, внутренний эмигрант, к Бабе-с-Возу.

– Правда, – согласилась Баба-с-Возу. Потом взглянула на гостя и спросила: – Сколько ты хочешь?

– Все, – просто ответил тот. – Плюс чтоб вы оба немедленно сдохли.

– Выпейте африканского кофе, – предложил Карл Иванович, внутренний эмигрант и, чиркнув спичкой, зажег сухой пыльный гриб под кофейником.

Тут с гостем случилось ужасное: судорога легко пробежала по его членам, не миновав ни одного (а членов было великое множество), и дьявольский огонь зажегся в глазах (важно подчеркнуть, что в обоих). Из-за голой спины выхватил он маленький дамский пистолет, который, видимо, был засунут под резинку трусов, и метким выстрелом прострелил Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, руку, чиркнувшую спичкой. Тот покатился по полу, воя, словно раненый в живот. На лице его застыл немой, как рыба, вопрос: «За что?»

– За предательство! – застыл на лице гостя немой, как та же рыба, ответ.

Баба-с-Возу заверещала и, подбежав к окну, распахнула его, крича что-то на местном наречии, которым она во мгновение ока овладела. Несколько правоглазых туземцев вбежало в комнату. Их правые глаза горели, а левые дымились.

Гость стоял, не двигаясь и не проявляя никаких признаков беспокойства. Между Бабой-с-Возу и правоглазыми произошел короткий и явно не приятный ни для кого из присутствующих разговор, после чего правоглазые бросились к гостю с откровенно плохими намерениями. Властным жестом рук и ног он остановил бросок… Он остановил бросок / Властным жестом рук и ног. Стихи… Эпос. Остановил, стало быть, и – заговорил.

Он говорил по-русски, этот гость, этот герой. Речь его текла плавно и непринужденно. Он рассказывал о самой светлой и прекрасной идее человечества – о построении Абсолютно Правильной Окружности из спичек в масштабе всего восточного полушария. О тысячах и тысячах добровольцев, уже принесших себя в жертву великой этой идее. О бескрайних просторах Северного Ледовитого океана, скованного вечными льдами, о темных глубинах океана Индийского, из которых то и дело подымаются шторм за штормом и штормом погоняют, чтобы поглотить утлые челноки людей со спичками в руках…

И о многом другом рассказывал он в свойственной только ему неторопливой манере. О вреде курения, о пользе вегетарианства, о предтечах импрессионизма, в частности, об Эдуарде Мане с его «Завтраком на траве», о самобытной культуре эскимосов.

Увы, темные и тупые правоглазые не вняли его речам. С рычанием бросились они на человека в трусах, но, не успев пробежать и метра, пали, сраженные меткими стрелами левоглазых. Да, они не понимали по-русски, эти милые левоглазые, но речь человека в трусах услышали сердцем, причем издалека, – и она, речь эта, прозвучала для них музыкой сфер.

– Мурамбу-дамбу-амбу! – воскликнули они.

– Какой выразительный язык! – заметил на том же языке, вмиг овладев им раз и навсегда, человек в трусах.

В эту минуту всем стало понятно, что в борьбе правоглазых и левоглазых победили левоглазые. Победил прогресс. Победил разум. Победила жизнь.


Нет, ну какой же он все-таки молодец, наш с вами Деткин-Вклеткин! Какая все-таки умница! Проницательный читатель уже, наверное, догадался, что это была она. То есть умница, я имею в виду. То есть Деткин-Вклеткин.

Когда настоящее художественное произведение еще не началось, образ Деткин-Вклеткина, признаюсь, сильно настораживал меня. Я считал, что он нежизнеспособен. Что он вял и рефлексивен.

Что он аморфен. И я решил как можно скорее принести Деткин-Вклеткина в жертву. Все равно кому… первому, кто под руку подвернется!

Я не учел лишь одного – Силы Любви. Любовь творит чудеса, и приведенный случай не исключение. Весь в трусах, с дамским пистолетом в руках (где он взял этот пистолет, черт его знает!) Деткин-Вклеткин один-одинешенек ворвался в становище врагов и защитил там самое дорогое, что есть у его возлюбленной – то есть у Марты, если кто не понял! – идею Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Не случайно, видимо, говорят: любить – значит делать общее дело.

Впрочем, я думаю, что читатель сильно заинтригован появлением Деткин-Вклеткина на южной оконечности африканского континента. И пора бы уже объяснить, наконец, сей географический фокус. Объясняю. (Не знаю, правда, как это у меня получится: Деткин-Вклеткин возник там настолько неожиданно, что мне едва ли удастся свести концы с концами; художественное произведение… оно все же не резиновое! Многие романисты, кстати, игнорируют этот факт, считая само собой разумеющимся, что иные герои резво скачут из одного места в другое – вопреки всем возможностям человеческой природы и естественных наук. Но так поступают обычно легкомысленные и безответственные художники слова. Вдумчивые же и ответственные оказываются способными настолько задурить читателю голову, что прыжок героя с одного континента на другой будет воспринят не только как оправданный, но и как просто сам собой разумеющийся. Тут важно то, долго ли автор литературного произведения предается объяснениям, и ясно одно: чем дольше, тем лучше. Читатель – существо слабое и быстро утомляемое: утомившись, он готов принять за чистую монету не только монету не вполне чистую, но и вовсе не монету. Именно так я и предлагаю поступить вам, дорогие мои, ибо вы даже не подозреваете о том, какие мощные механизмы находятся в руках маньяков, именуемых писателями. Тут я, пожалуй, и закрою уже скобки, если вы еще помните, что они у нас открыты.)


Стало быть, что ж… Когда Редингот спровадил в сумасшедший дом обезумевшую Марту и вернулся назад, Деткин-Вклеткин решил: я закончу дело, начатое обезумевшей Мартой. Он на лету подхватил недописанную стенограмму и принялся дописывать ее. Между тем участники Умственных Игрищ вели себя просто дико, прижимая к груди – к грудям – незаконно попавшие к ним шары и отказываясь снова положить их в барабан. Кстати, безобразное свое поведение они мотивировали тем, что барабан все равно разбился при падении со сцены в зал… и возразить им на это было, увы, нечего. Никого, казалось, не заботил тот факт, что шары, на которых обозначены самые трудные участки траектории Абсолютно Правильной Окружности из спичек, бесхозно катаются по полу.

– Вот скотство! – к Деткин-Вклеткину на крыльях любви подлетела крупная собака. – Я так и знал, что этим все кончится, всегда этим кончается. А Вы знали, Человек в трусах?

– Я не знал, – ответил Деткин-Вклеткин, стенографируя происходящее.

– Просто ума не приложу, что делать… Вообще-то мне предписано осуществлять контроль за ходом жеребьевки. Может быть, мне искусать тут всех? – Собака тревожно посмотрела по сторонам. – Пожалуй, начну с Вас, – обратилась она к Деткин-Вклеткину, – потому что у Вас почти все тело голое.

Деткин-Вклеткин вздрогнул, почувствовав укус в голень, но сосредоточиваться на чувстве боли не стал, а продолжал стенографировать, как и стенографировал.

– Если я всех так вот по разику кусну, выразительно получится? – спросила собака.

– Если именно так, то выразительно, – сердечно заверил его Деткин-Вклеткин. – Кусайте.

В дверях возник Редингот.

– Слава Богу! – вскричала собака. – Наконец все станет на свои места.

И действительно: увидев Редингота, участники Умственных Игрищ быстро стали на свои места.

Редингот подошел к столу и объявил:

– Сейчас мне срочно требуется уйти восвояси, это мой долг. Но прежде чем я туда уйду, я хотел бы закончить начатую мною процедуру как можно быстрее.

– Я было собрался искусать всех, – шепнул Рединготу в пол-уха Сын Бернар.

– Хорошая мысль, – вполголоса одобрил Редингот. Потом сказал во весь голос: – Пока я тут разбираюсь с картой, прошу всех присутствующих выстроиться в очередь и по одному подходить к Сын Бернару. Он решил тут искусать всех до одного. Тем одним, до которого он будет кусать, прошу считать меня. Меня кусать ни к чему, я уже укушен. Чтобы сэкономить время, прошу каждого, кто подходит к Сын Бернару, заранее приготовлять то место, в которое он предпочитает быть укушенным.

– Мягкое место, чур, не подставлять, – предупредил Сын Бернар. – Кусать туда не буду: не люблю.

Редингот взялся за изучение карты, а вокруг него кольцом обвилась чуть живая от страха очередь. Короткий крик знаменовал начало каждой конкретной процедуры искусывания. Короткий крик знаменовал и ее завершение. Держась кто за что горазд, укушенные люди рассаживались по местам. Некоторые плакали.

– Ну, что ж, – сказал Редингот, не обращая внимания на плач, – анализ карты убедил меня в подлости всех здесь присутствующих. Но я не буду говорить об этом ни слова. Я скажу о другом: чуден Днепр при тихой погоде. А теперь пусть ко мне подойдут те, кто готов работать в наиболее трудных условиях. Кто первый?

– Я первый, – тихо сказал человек в трусах.

– Кто Вы, человек в трусах? – спросил Редингот.

– Это неважно, – сказал человек в трусах. – Я просто один из нас.

– Вижу, – не солгал Редингот.

– В данный момент я стенографистка, поскольку Марта сложила с себя эти обязанности на стол… Выбираю самый трудный участок.

– Северный Ледовитый океан, – уточнил Редингот и с интересом взглянул на человека в трусах, ожидая паники.

– Большое спасибо, – ответил тот. – Кому сдать стенограмму?

– Погодите! – остановил его Редингот. – Нужно ведь еще спички получить.

– Ах, да… – сконфузился человек в трусах. – Чуть не забыл про спички, это же самое главное!

– А Вы милый, – неожиданно сказал Редингот и неуклюже поцеловал Деткин-Вклеткина в область среднего уха. Потом насупившись посмотрел в зал: – Есть среди вас еще такие же милые?

– Нет-нет, – откликнулись из зала. – Таких же милых среди нас ни одного больше нет.

– А какие есть? – полюбопытствовал Редингот.

– Всякая шваль, главным образом, – признались в зале.

– Это очень и очень обидно, – резюмировал Редингот, целясь взглядом в первый ряд. – Но если добровольцев больше имеется, тогда – назначаю. Так… Во-о-он я вижу жирную такую морду в пятом ряду, довольно старую…

– Это мою? – встал из пятого ряда добрый молодец с гуслями в руках.

– Именно Вашу, голубчик. Вы как раз и поедете в район Индийского океана на утлом суденышке. И не вздумайте утонуть: я Вас с океанского дна мертвым достану и надругаюсь над телом, понятно?

– Понятно, чего ж тут не понять, – ежедневным голосом сказал добрый молодец с гуслями и ударил по струнам. – Как говорил Симонов: «Жди меня – и я вернусь».

– Ой, вот только без военной патетики, – попросил Редингот.

…Уже через час самые трудные участки пути были распределены подобным грубым образом. Церемониться со всякой швалью Редингот необходимым не считал.

А вот с Деткин-Вклеткиным он церемонился часа полтора: и обнимал его, и целовал, и всячески привечал, а потом прослезился и сказал:

– Свидимся, Бог даст. Вы поосторожней там, в океане.

Получив спички и рацию, Деткин-Вклеткин отправился в сторону океана на вертолете, предоставленном ему организаторами Умственных Игрищ, так и не повидав Марту наедине, но испытывая блаженство от того, что делает дело, так или иначе (так или иначе – он не выяснил) связанное с ней.

Ну, а потом… После того, как Случайный Охотник загубил одну из общих спичек человечества, Деткин-Вклеткин долго брел назад – до тех пор, пока дорогу ему не преградило душераздирающего вида существо в меху и перьях одновременно.

– Тьфу, тьфу, рассыпься! – сказал ему опытный в таких делах Деткин-Вклеткин.

– Сам рассыпься, голыш! – раздалось в ответ.

Деткин-Вклеткин обиделся не на жизнь, а на смерть этого существа, которое умерло практически сразу же после своих слов.

– Ты зачем шамана нашего только что убил? – спросил Деткин-Вклеткина откуда ни возьмись появившийся самоед, непрестанно жуя.

– Я его не убивал, – возразил Деткин-Вклеткин. – Я только предложил ему рассыпаться, полагая, что он привидение. И он тоже предложил мне рассыпаться – не знаю почему. А потом он упал и умер. Я же, понятное дело, обиделся.

– Вставай, шаман, он обиделся, – сказал самоед.

– Не обижайся! – сказал мертвый Шаман, поднимаясь с земли. – Я пошутил… А ты чего такой обидчивый?

– Я просто замерз и плохо контролирую свои эмоции, – отчитался Деткин-Вклеткин как на духу.

– Еще бы не замерзнуть, когда ты голый. Голый и в Африке замерзнет, как тут у нас любят говаривать и говаривают.

– В Африке не замерзнет, – усомнился Деткин-Вклеткин.

– Ну, тебе, голыш, видней, – сказал Шаман. – Ты, я вижу, спичку ищешь?

Подивившись проницательности Шамана, Деткин-Вклеткин спросил:

– Вот Вы, наверное, знаете, в чем смысл жизни?

Шаман затрясся и промолчал.

– Не очень понятно, – отнесся Деткин-Вклеткин. – Ну да ладно. Дайте мне тогда, пожалуйста, одну спичку. А то мой знакомый подонок прикурил… извините за выражение, и нарочно забросил обгоревшую спичку далеко в снег.

– Я спичками не пользуюсь, – заявил Шаман. – И тебе не советую. Вот, взгляни. – И он выдул изо рта пламя.

– Здорово! – сказал Деткин-Вклеткин. – Молодец. Теперь спичку выдуйте.

– Спичку не могу, – признался Шаман.

– Тогда коробок спичек, – проникся масштабами Деткин-Вклеткин.

Шамана просто передернуло всего.

– Мелкий ты. Как первый робкий снежок, едва покрывший землю. – Такие были его слова. Потом Шаман ни с того ни с сего добавил: – Ограничены возможности человека.

Деткин-Вклеткин засомневался, но спорить не стал. Спросил только: – Это Вы к чему?

– Могу я просто так, ни к чему материализовать в слова некоторые соображения ума, как ты считаешь? – дождавшись своей очереди спрашивать, спросил Шаман, причем не без раздражения.

– Материализуйте, – уступил Деткин-Вклеткин.

– Уже материализовал, – напомнил Шаман. И похвастался: – Я, между нами говоря, что угодно материализовать могу.

– И Марту? – чуть не задохнулся Деткин-Вклеткин.

– Которую Марту? – обалдел Шаман.

– В трусиках горошком!

– Ты бредишь или распущен? – Шаман сделал вид, что заинтересован, хотя было понятно, что ему плевать.

– Вам же плевать на это, – уличил Шамана инженер человеческих душ Деткин-Вклеткин.

– Мне на все плевать, – честно признался просветленный Шаман и плюнул на все, что оказалось под рукой. Под рукой же оказалось небольшое животное, похожее на козу, но не коза, а жаба.

– Полярная жаба, – представил Шаман животное Деткин-Вклеткину. – Единственный вид в своем роде. Фактически род.

Деткин-Вклеткина вырвало.

– Зачем это тебя так? – равнодушно спросил Шаман.

– Не люблю причудливую фауну. Только флору, – незамедлительно ответил Деткин-Вклеткин.

– Ты стал мне неприятен после этого, – сказал Шаман. И очень страшно взглянул на Деткин-Вклеткина.

– А Вы мне сразу были неприятны, – разоткровенничался Деткин-Вклеткин. И еще страшнее взглянул на Шамана.

В этот момент Шаману стало не нравиться, что они как бы на равных. И он уточнил – просто на всякий случай:

– Интересно, кто тут шаман – я или ты?

– Вам интересно – Вы и разбирайтесь, – отклонил вопрос Деткин-Вклеткин.

Тут Шаману стало не нравиться вообще все. Чтобы проверить правильность своей реакции, он обратился к приспешникам, которые до того просто стояли молча и ничего не делали, с вопросом:

– Нравится ли мне все это – как по-вашему, приспешники?

– Тебе все это не нравится, Шаман, – однозначно высказались те. И закружились в танце, весьма диком и национальном.

– Пока они кружатся в своем диком и национальном танце, – Шаман вплотную приблизился к Деткин-Вклеткину, – я превращу тебя в голубого песца и застрелю.

– А Вы романтик, – сказал Деткин-Вклеткин. – Другой бы так застрелил.

– Я превращу тебя в осколок льда и растоплю!

Деткин-Вклеткин вздохнул.

– Я превращу тебя в тюлений жир и размажу…

– Меня сейчас опять вырвет, – предупредил Деткин-Вклеткин.

– Терпи! – прикрикнул на него Шаман. – Мои слова – часть ритуала посвящения.

– А в кого меня посвящают?

– В моих приспешников. Ты будешь теперь жить тут.

– Не буду, – сказал Деткин-Вклеткин. – У меня спичка пропала. Я должен найти ее и вернуться.

– Сейчас от этих твоих слов я упаду на снег и забьюсь в конвульсиях: такое действие на языке шаманов называется «камлание», – пообещал Шаман и, действительно упав на снег, забился в конвульсиях. Деткин-Вклеткин сначала с интересом, а потом с тоской наблюдал за камланием, но, в конце концов, спросил, не выдержав:

– Мне сейчас чем заниматься?

– Займись спортом, – на минуту прекратив камлание, вяло сказал Шаман из положения лежа. – Например, плаваньем. Или нет, греблей.

– Тут? – захотел ясности Деткин-Вклеткин, исподлобья вглядываясь в ледяные просторы.

– А где же? – все еще лежа развел руками Шаман и внезапно заорал: – Я различаю сквозь невидимые миру слезы тысячи и тысячи выжженных глаз, тысячи и тысячи ушей с прожженными барабанными перепонками, тысячи и тысячи запекшихся кровью ноздрей!

– Где Вы это все различаете? – с нескрываемым ни от Шамана, ни от себя самого ужасом взглянул на него Деткин-Вклеткин.

– Не отвлекай меня, вопросами, когда я камлаю! – вскричал Шаман, принимаясь снова валяться по снегу и биться в конвульсиях.

Деткин-Вклеткин отвернулся и праздно смотрел по сторонам. По сторонам горели костры. Он подошел к одному из костров и сунул в огонь отмороженный палец. Через некоторое время палец обуглился. Запахло паленой кожей.

– Пахнет паленой кожей, – сказал Шаман, прерывая камлание.

– Естественно, – ответил Деткин-Вклеткин. – Когда горят пальцы, обычно пахнет паленой кожей.

– Ты прав, – присоединился Шаман. – А когда выжигают глаза, пахнет печеными яблоками. Глазными. – И он усмехнулся – мрачно.

Постоянство глазной темы начало настораживать Деткин-Вклеткина, о чем он однозначно и высказался:

– Постоянство глазной темы начало настораживать меня.

– Я так и думал, что Вы это скажете, – похвастался интуицией Шаман.

– Рад, что Вы не ошиблись. – Свой изысканный поклон Деткин-Вклеткин отвесил так, как отвешивают подзатыльник.

– Счастлив, что смог доставить Вам радость. – В свою очередь, которая, кстати, мгновенно и подошла, Шаман отвесил поклон – в том же примерно духе.

Деткин-Вклеткин со злостью плюнул на снег. Снег зашипел. А Деткин-Вклеткин сказал:

– Мы когда-нибудь закончим этот разговор, который измотал меня?

– Разговор о чем? – спросил Шаман.

– Я уже не помню, – ответил Деткин-Вклеткин.

– Придется мне вспомнить, – безнадежно произнес Шаман и неожиданно заключил: – Вот. Я вспомнил. Речь шла о выжженных на южной оконечности африканского материка глазах.

– Неприятная тема, – вскользь заметил Деткин-Вклеткин.

– Неприятная, – не стал возражать Шаман.

– Мне нравится, что наши взгляды не расходятся, – сказал Деткин-Вклеткин.

– Единство взглядов – большая редкость, – поддержал его Шаман.

– Особенно на Крайнем Севере, – поддержал поддержавшего Деткин-Вклеткин.

– …где так мало народу, – посетовал Шаман.

– …и где вечная мерзлота… да тьфу ты, пропасть! – опять плюнул на снег Деткин-Вклеткин. – Что ж это за изнурительные диалоги-то такие, черт побери! Давайте непосредственно о выжженных глазах, наконец – все, что Вам известно!

– Мне мало что известно, – отчитался Шаман. – Но силою моей воли я мог бы отправить Вас туда, где пропадают спички.

– Пропадают… спички? – чуть не умер Деткин-Вклеткин. И с героической решимостью произнес: – Я готов.

Сила воли Шамана оказалась колоссальной – уже через минуту Деткин-Вклеткин шагал по южной оконечности африканского континента, то и дело натыкаясь на обгоревшие спички… А дальше вы уже все знаете.


ГЛАВА 7 Ретардация все еще имеет прочное место быть | Давайте напишем что-нибудь | ГЛАВА 9 Конфликт начинает быть не за горами