home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 6

Ретардация ни с того ни с сего

Теперь вернемся назад: так и будем скакать взад-вперед. Это соблазнительно – издергать читателя до такой степени, чтобы он вообще весь растерялся. И чтобы не знал, куда тут ткнуться. И чтобы вообще ничего хорошего от автора не ждал. Читатель должен быть всегда готов к какому-нибудь подвоху: это его дисциплинирует. А дисциплинированный читатель – мечта всякого уважающего себя автора. Каковым ваш покорный слуга и является, что бы вы там себе ни думали. А потом вы ведь знаете, что за автором и вообще глаз да глаз нужен. Попробуйте пойти на поводу у автора: вроде, все спокойно, все хорошо, повод крепок и рука надежна. И вдруг эта самая рука, которая надежна, обрывает этот самый повод, который крепок, и приветственно машет вам: пока, дескать, дорогой мой, дальше, дескать, живи как знаешь, а с меня, дескать, взятки гладки! И плутать тебе с этого времени, милейший, одному-как-персту по нарочно запутанным дорожкам романа безо всякого присмотра – и озираться вокруг, и, может быть, даже немножко скучать. Но только ты решишься бросить все, вернуться домой, ан – постой-ка, дорогой мой! Куда это ты, когда ты у меня на поводу? Повод, видишь ли, крепок, а рука, видишь ли, надежна. Как это – обрывался? Когда это – обрывался? Ничего подобного! Лучше не уклоняйся, хороший мой, и не дергайся, потому что воли тебе век не видать. Велено вперед – иди вперед, велено назад – счастливого пути…

Назад, любезный читатель!


Марта была хорошая девочка. Она бегала в трусиках горошком по брегам Невы – и дело с концом. Была она мала, наивна и мила. Мила она была, наивна и мала. Мала она мила, наивна и была. Вся жизнь ее прошла в бегах на берегах. И так далее.

Обыкновенно Марта бегала, как тронутая первым морозцем, пока ее не окликали извне. Будучи же окликнутою, она неслась на оклик – не разбирая дороги абсолютно. Такая уж она была, эта Марта. Эта странная Марта. Эта прекрасная Марта. Она никогда никого не обидела, кроме одной только мухи, которая укусила ее в красивую уже тогда ногу, – и Марта сразу обидела муху, убив ее. А потом долго плакала и, будучи еще в слезах, написала стихотворение:

Я убила муху,

Потому что шлюха, –

поставив всех в неловкое положение последним словом, непонятно к кому именно относившимся. С тех пор она больше уж никого не убивала, а только бегала в трусиках горошком по брегам Невы – и все.

Однажды ее окликнули особенно громко – и она понеслась навстречу голосу, как еще раз укушенная мухой… мимо кого-то, кого она не заметила, потому что органы человеческого зрения его просто не регистрировали.

Но то, что кто-то сидел на брегах Невы, Марта запомнила на всю свою жизнь.

– Кто там сидел, на брегах Невы, мать? – строго спросила она с матери, подбежав к ее голосу.

– Где, я не заметила? – спросила мать и за это услышала в ответ:

– Ты мне теперь не мать. Ты мне теперь мать-мачеха.

С тех пор Марта почувствовала себя сиротой, замкнулась и дальше жила очень замкнутой. То, что кто-то сидел на брегах Невы, определило ее судьбу. Этот кто-то тревожил ее. Не всегда, изредка. Допустим, все шло хорошо и даже замечательно: удача за удачей, подарок судьбы за подарком судьбы, как вдруг – трах-тарарах: кто-то сидел на брегах Невы. Ничего больше – Кто-то Сидел На Брегах Невы. Вот оно как, дорогой и даже очень дорогой читатель: с бухты-барахты возникает в душе нечто – и жить дальше становится невозможно, не-воз-мож-но… кто-то-сидел-на-брегах-Невы. И все, что шло хорошо и даже замечательно, начинает идти плохо и даже отвратительно. Ктотосиделнабрегахневы.

Впрочем, Марта все равно жила – вопреки тому, что однажды кто-то сидел на брегах Невы. Ей, правда, стоило большого труда не думать об этом постоянно. Она старалась думать об этом не постоянно, а временно – в конце концов у нее получилось, но не очень хорошо. То есть совсем не то получилось, чего ей хотелось: ведь известно, что постоянные муки причиняют тупую боль, а временные – острую. Острая же боль хуже тупой. Правда, реже. Марта предпочитала хуже, но реже.

У Марты в жизни было много всякого – и ей это нравилось. Как только она понимала, что чего-то не было в жизни ее, так сразу же совершала какое-либо действие – и оно становилось быть.

Раньше всего Марта поняла, что у нее вообще нет никакой собаки. Когда ей неожиданно исполнилось пять лет, ее это удивило, и она спросила:

– Почему у меня вообще нет никакой собаки?

– Потому что собака нам не нужна, – ответили в доме.

– Ну, не скажите, – не согласилась Марта и отправилась за собакой.

Собак поблизости не было. Тогда Марта пошла вдаль и там, вдали за рекой, увидела одну собаку, которая вела на поводке какого-то человека небольшого размера. Марта придвинулась к собаке и отрезала от нее человека маникюрными ножницами, которые всегда носила с собой для красоты. Человек зашагал дальше по инерции, оставшейся от собаки, а Марта взялась за свободную часть поводка и сказала собаке:

– Собака, теперь ты не имеешь с тем человеком ничего общего.

– Я и раньше ничего общего с ним не имела, кроме поводка, – объяснилась собака. – Он очень глуп и по этой причине всегда напоминал мне пуп.

– Чей пуп? – заинтересовалась Марта.

– Общий, – непонятно ответила собака.

– Понятно, – сказала Марта и повела собаку издали вблизь, домой. Так у Марты стала собака.

Потом Марта задумалась, чего еще у нее нет. И через некоторое время поняла, что у нее практически ничего нет – ни хомяка никакого, ни тигра, ни крокодила, ни жирафа. В то время как у жирафа очень длинная шея, и это забавно.

– Я пойду заведу себе всех и каждого, – предупредила она в доме, и в доме сказали:

– Мы не разрешаем тебе. Мы не хотим жить в зоопарке.

– А я хочу, – ответила Марта и ушла с собакой жить в зоопарк. Там она вошла в клетку к тигру и сказала ему:

– Привет!

– Привет, – обалдел тигр и осведомился: – Тебя сожрать? Или собаку твою?

– Может, лучше мы с собакой тебя сожрем?

Тигр помотал большой головой, Марта – средней, собака – маленькой. И тут все они обнялись. Так у Марты стал тигр. А потом разные прочие животные стали. И они жили с ней в зоопарке душа в душу и делились пищей: сырым мясом, живой рыбой, сеном и другим.

Из дому приходили за Мартой много раз и кричали сквозь прутья решетки:

– Мы отдадим тебя в школу дураков!

Марта не понимала духа и буквы этой угрозы, в силу чего всегда промалчивала.

Нажившись в зоопарке, она опять задумалась, чего у нее нет, и поняла, что, в сущности, кроме животных, ничего у нее нет. Например, замка нет. Никакого.

– Мне нужен замок, – сказала Марта во весь голос. Но ее услышала только собака, у которой тоже не было замка – так что собака пока промолчала.

– Где взять замок… – заразмышляла Марта.

– Возьми зам'oк и переставь ударение, – посоветовала собака, но потом поняла, что сказала глупость, и поправилась – на тринадцать килограммов. А Марта грустно вздохнула и твердо произнесла:

– Пойду заведу себе замок. В какой-нибудь стране. А ты оставайся в зоопарке, потому что ты поправилась на тринадцать килограммов, и тебе тяжело будет идти по пыльной дороге.

Собака осталась, где была, а Марта пошла и шла долго, а потом ехала и опять шла – до тех пор, пока на пути не начали появляться замки. Так Марта поняла, что она в Финляндии, потому как замки там еще остались, а в России их и не было никогда ни одного.

Вокруг Марты все говорили на языке, который состоял почти из одних гласных звуков. Чтобы не задохнуться, Марта решила не изучать этого языка и взять замок молча.

Она подошла к замку и взяла его молча. Обитатели замка не сопротивлялись: они умерли в прошлом веке и тихо лежали теперь в могилах. Замок был ничей. Марта пожила в замке, сколько захотела, а потом пошла бродить и ездить по свету на те деньги, которые выкопала из земли, когда поняла, что в жизни ее нет клада. Денег оказалось ужасно много – столько было никому не нужно. И она смеялась над своими деньгами и раздавала их всем, кому не лень было брать. Те же, кому было лень, просто шли себе дальше своею дорогой – и Марта не беспокоилась о них.

В одной стране, которая называлась Марокко, Марта внезапно обнаружила, что стала взрослой, потому что кто-то сказал ей в одной толпе по-французски:

– Vous n’^etes plus une enfant. Pourquoi ne portezvous pas des robes?[1]

Марта посмотрела на свои трусики в горошек и смутилась от них. Она забыла следить за собой – и вот, смотрите-ка, выросла!

– Excusezmoi[2], – ответила она и пошла купить себе платье. Платье, которое она купила в этой стране, ей очень шло – и Марта стала как настоящая дама и госпожа. Только очень необразованная дама и госпожа. Тут-то она и решила получить образование, однако не знала где. Маячило, правда, на дне бездонного ее ума слово «школа», но ничего там не означало.

– Qu’estсe que c’est, l’'ecole?[3] – спросила она у прохожего по улице человека.

– C’est un lieu o'u les gens font ses 'etudes[4], – ответил прохожий по улице человек.

Тогда Марта отправилась в отдельно стоящий книжный магазин и купила много книг. Она села под пальму, чтобы faire ses 'etudes[5] прямо там. На пальму она повесила табличку: «L’'ecole normale»[6]. За месяц с небольшим днем она прочла все книги, которые купила, и решила не покупать других, а сразу выписать себе удостоверение об окончании 'ecole normale, что и сделала незамедлительно. В удостоверении значилось, что она действительно закончила 'ecole normale под финиковой пальмой. Удостоверение очень понравилось Марте и, обмакнув в чернила финик, она украсила удостоверение печатью. Получилось убедительно и здорово, хоть и не слишком разборчиво. Впрочем, в Сорбонне, куда она подала свое удостоверение, видали и не такие печати – удостоверение немедленно порвали и выбросили в широко раскрытое окно, а Марту приняли вольным слушателем на факультет de beaux arts[7]. Ей это понравилось: она любила волю и beaux arts. В полях и лугах она занималась своими делами, но при этом случайно прослушала сразу все лекции и, сдав экзамены на звание бакалавра на другом факультете, вернулась в Марокко, которое ей полюбилось. Там всего за полгода она обучила разным разностям двенадцать негритят, которые тут же стали выдающимися учеными, деятелями культуры и искусств своей страны (так хорошо обучила их всему Марта), после чего они пошли купаться в море и перетонули все по очереди один за другим, практически обескровив национальную культуру. Сама же Марта сразу уехала на брега Невы, где тогда уже никто не сидел, и там узнала, что дом ее сплыл. Она заплакала и сделалась бездомной.


…Очень трудно придумывать героям биографии: во-первых, это едва ли не сразу наскучивает, а во-вторых, тут же и забывается, поскольку зачем же помнить всякие глупости? Каких-то по очереди усопших негритят…

Я ничего не сказал про паспорт – вот еще тоскливая тема (терпи, читатель!) Без паспорта никак: без него человек не то чтобы не чувствует себя человеком – он не чувствует себя данным человеком. У Марты, получается, не было паспорта, потому что… ну, скажем, потому что у нее никогда не возникало проблем насчет того, является ли она данным человеком. Она вообще не думала о том, является ли она данным человеком, ибо думать об этом – глупо.

Что же до окружающих, то Марте до них не было никакого дела – и считали ее данным человеком или нет, ее теоретически и практически не волновало. «Ich spucke darauf!»[8] – любила говаривать она по-немецки, когда ее по-русски спрашивали, является ли она данным человеком, и уходила от вопроса и от спрашивавшего вдаль. Или давала спрашивавшему множество денег, после чего всякий спрашивавший начинал хохотать от радости и благополучия и закрывал глаза на все… и так с закрытыми глазами уходил осуществлять свою бренную жизнь дальше, иногда попадая под стремительно идущий поезд и гибня, то есть погибая…

В общем, паспорта у Марты не было – и не было потребности в нем. Так что забудем про паспорт.

Когда Марта сделалась бездомной, она снова пришла на брега Невы, где однажды кто-то сидел и где теперь уже не сидел больше никто. Там она выбросила в Неву все оставшиеся деньги, чтобы чувствовать себя еще более бездомной и обделенной. К выброшенным ею деньгам сразу же подплыл прогулочный невский катер – и алчные люди с него не дали добру утонуть. А нищая Марта отправилась ходить по городу, где какой-то местный человек, одетый во что попало, принял ее за другую и пригласил на вечеринку в заведение под названием «Контора». Марту заинтересовала глупость названия – и она пошла с человеком.

Нет, а все-таки это милое дело – писать что-нибудь! Пишешь себе как сумасшедший, с одной стороны, а жизнь проходит как сумасшедшая – с другой стороны, причем совсем с другой стороны. До чего же все-таки замечательно, что на свете две стороны – одна для тебя, а другая – для Марты, для Редингота, для Деткин-Вклеткина… Для эскимоса Хухры-Мухры. Здорово, конечно, оказаться с ними по одну сторону баррикад, да не возьмут! А без приглашения, вроде, неловко. Итак…

Итак, дальше все известно – до того самого момента, как Деткин-Вклеткин в одних трусах вошел в конференц-зал, где никто его не заметил. Не заметила и Марта, потому что она стенографировала все видимое и невидимое и в силу этого не обращала внимания на входивших в одних трусах. Но стоило лишь входившим в одних трусах войти, ручка выпадала… – и выпала из ее рук сама собой. И налетело на нее прежнее ощущение «Кто-то Сидел На Брегах Невы».


– Всё, – сказала Марта Рединготу. – Я прекращаю стенографировать. – И она положила голову на руки, предварительно положив руки на стол.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоился отзывчивый Редингот.

– Да, – честно призналась Марта и объяснила: – Кто-то сидел на брегах Невы.

Редингот понимающе кивнул и так дружески сжал Марте запястье, что даже при всем желании она не смогла бы стенографировать дальше. После этого Редингот взял в руку ручку, выпавшую из руки же, и сам принялся стенографировать все видимое и невидимое, изредка, однако, с тревогой поглядывая на Марту, которая, со всей очевидностью, мучилась невообразимой мукой. По телу ее туда и обратно проходила судорога, плечи тряслись, пальцы хрустели и ломались… в общем, кошмар. Надо было вызывать психиатра – и лучше по возможности тихо, чтобы не создавать беспокойства в зале. Стало быть, психиатра следовало вызывать извне.


У меня есть один знакомый психиатр – подчеркиваю, не столько хороший, сколько знакомый психиатр. Но выбирать не приходится – приходится вызывать нехорошего знакомого психиатра. Имя его… впрочем, неважно, будем называть его Лапуленька, ибо так называет его жена, которая с ним одна сатана и которую я ненавижу – в частности, и за это.

– Лапуленька! – кричу я в пространство, и Лапуленька является полусонный в пижаме и тапочках на босу ногу, поскольку сейчас ночь. В руке у Лапуленьки маленькие ножницы, которыми он по ночам обычно стрижет большие свои усы.

– Лапуленька, – прошу я, – положи ножницы на пол и поставь диагноз этой красивой девушке.

Лапуленька кладет ножницы на пол и ставит Марте быстрый и точный диагноз, даже не взглянув на нее:

– Эта красивая девушка сошла с ума, – говорит Лапуленька и поднимает ножницы с пола, намереваясь стричь усы.

– И что теперь делать, Лапуленька? – спрашиваю я.

– Лечить – «что делать»! – орет полусонный Лапуленька. – Лечить в психоневрологическом диспансере по блату.

– Это почему же по блату?

– А потому, – продолжает орать Лапуленька, – что больше никак. Сумасшедших вообще не лечат. Их сажают в сумасшедшие дома и не лечат, а только кормят. Значит, нужен блат.

– Лапуленька, у меня есть блат! Это ты. – Я с умеренной нежностью смотрю на него и поправляю ему воротничок пижамы, который загнулся ближе к телу.

– Тогда, если у тебя есть блат, надо его использовать. Используй меня.

– Чтобы что-то использовать, надо знать правила пользования, – скучаю я.

Тогда Лапуленька достает из верхнего кармана пижамы маленькую аккуратную бумажку и протягивает ее мне с радостной улыбкой. Я читаю вслух:


ГЛАВА 5 Начало возникновения конфликта | Давайте напишем что-нибудь | «Правила пользования Лапуленькой».