home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 40

Повествовательное начало достигает своего абсолютного конца

Настоящим художественным произведением может считаться только сожженное художественное произведение. В известном смысле настоящесть художественного произведения и его сожженность даже являются синонимами, ибо сожженность придает литературному целому особую завершенность и дополнительный вес в глазах как современников, так и потомков. Прямо сердце радуется – только представишь себе невзначай брошенные фразы типа: «Вы читали последний – сожженный – роман такого-то?», или: «Меня в его – сожженном – романе особенно потрясло то…», или: «Как сказал писатель в своем – сожженном – романе…» – и т.п. Причем даже не обязательно, чтобы писатель действительно так и сказал: сожженное произведение порождает вокруг себя множество разных легенд. Со временем ему может быть приписана чуть ли не вся мудрость этого мира. В сожженном произведении нет недостатков, сожженное произведение всегда считается самым проникновенным из написанного (имярек), у сожженного произведения нет конкурентов на литературном рынке…

Обо всем этом автор настоящего художественного произведения знал всегда, но никогда не говорил… – да и зачем? Как, о мой читатель, выглядел бы для тебя процесс приобщения к сожженному, то есть более не существующему, тексту? Хватит с тебя – причем позарез хватит! – уже и того, что ты знакомился с творчеством покойника.

Впрочем, литературные критики, вне всякого сомнения, скажут: «Идея сжигать написанное не нова», – и, разумеется, упрекнут автора в плагиате, ибо – по большому-то счету – плагиат это и есть. Действия – они ведь тоже предмет собственности. Отхвати я сейчас себе, например, ухо перочинным ножом – управление по авторским правам тут как тут: пла-ги-ат! И правильно, между прочим. Если уж тебе в начале XXI века приспичило что-нибудь перочинным ножом отхватить, то… вон сколько на тебе свободно болтающихся органов, на которые никто не претендует! Отхвати один такой – и запечатли себя на холсте: дескать, автопортрет с отхваченным органом. И будет у тебя на данный, отдельный, орган авторское право.

Но это я, конечно, так… к слову. Конкретно – к уже неоднократно употребленному мною слову «сожженное». Призн'aюсь честно, я поначалу хотел было и жанровый подзаголовок такой дать: «Настоящее художественное произведение (сожженное)». Но, убоявшись справедливой критики литературных критиков, воздержался: я и вообще воздержан, ибо мертв. А для себя решил, что не буду рассказывать о намерениях Умной Эльзы раньше времени. Пусть, дескать, повествовательное начало само достигнет своего повествовательного конца.

И вот оно его достигло.

Перед вами абсолютный конец.

И – золотое пепелище.


На золотом пепелище сидели (в порядке алфавита, который, по справедливому, как смертный приговор, замечанию некоего, тоже давно покойного, лингвиста, есть упорядоченный беспорядок): Ближний; дети разных народов; Деткин-Вклеткин; Кикимото; Кунигундэ; Марта, она же Зеленая Госпожа; Мать Кузьки; Редингот, он же не фунт изюма, он же Японский Бог; Случайный Охотник; Сын Бернар; Татьяна и Ольга; тридцать девять кузнечиков своего счастья и Хухры-Мухры. Все они сидели перед небольшой горсткой пепла, которая недавно еще умела плакать и смеяться, за что, в частности, считалась Умной Эльзой, таковою и будучи. А больше в компании никого не было – и отсутствующий отныне в структуре литературного целого автор настоящего художественного произведения подчеркивает это со всей присущей ему ответственностью.

Они сидели в порядке алфавита и разговаривали.

– Главная ошибка в чем… – вздыхал Случайный Охотник, поигрывая ледорубом, все-таки вынесенным им из пламени, – не следовало соглашаться выкладывать Абсолютно Правильную Окружность именно из спичек. Я просто нутром чувствовал, что опасность возгорания художественного целого всегда незримо присутствовала поблизости…

– Можно подумать, у нас был выбор! – усмехнулся Редингот. – Можно подумать, выбор вообще когда-нибудь есть… Вы вон хоть у Кикимото спросите!

– Причем тут Кикимото?

– А притом, что ему Купол Мира из яичной скорлупы строить пришлось… игнорируя аллергию на яйца! – Редингот покачал головой.

Над золотым пепелищем всходило солнце.

– Мама с папой, – тихо спросила Татьяна и Ольга, – откуда дети берутся?

– Из головы, – ответил за маму с папой Хухры-Мухры. – Все берется из головы, детка…

– Ты не мама с папой, – поставила эскимоса на место Татьяна и Ольга. – У тебя сколько деток?

– У меня нету деток, – сознался Хухры-Мухры, знобко кутаясь в местами прожженную парку.

– И в голове нету? – уточнила Татьяна и Ольга.

– В голове есть, конечно. Мальчик и девочка.

– А когда ты их оттуда выпустишь?

– Когда созреют, – сказал Хухры-Мухры.

Татьяна и Ольга задумалась.

Пристально глядя на горстку пепла, Марта сказала:

– По-моему, пепел шевелится…

– Ветер… – отозвался Ближний. – Скоро ветер разнесет эту горстку по свету… Что же делать, что же теперь делать? Она была бы такой прекрасной, наша Окружность!

– И такой… абсолютно правильной! – всхлипнула Мать Кузьки.

– «…безупречная кривая… причем в самом высоком и торжественном смысле этого слова», как написала когда-то Вам в Париж Умная Эльза… помните, Редингот? – спросила Марта.

Редингот кивнул.

– В Токио она читала твой ответ вслух, вися в воздухе в миллиметре от асфальта, – вздохнули тридцать девять кузнечиков своего счастья, расположившиеся вокруг отца и бога. – Правда, тогда еще все мы были адвокатами и многого не понимали. Но слова из твоего письма запомнили – насчет того, что не геометриею заняты лучшие умы многострадального человечества, но музыкою…

– Без Умной Эльзы мы никогда бы не осознали бы ни этого, ни… – Редингот осекся.

– Вы почему осеклись, Редингот? – с тревогой спросил Сын Бернар, пряча от солнца оставленные пламенем проплешины на теле.

Редингот молчал.

– Редингот, – тихо окликнула его Кунигундэ. – Рединго-от!..

– Да? – вздрогнул тот.

– Вы осеклись… почему?

– Я ружье, – попытался отшутиться тот.

Попытку не зачли.

– Чего еще мы не осознали бы без Умной Эльзы? – Ближний хотел заглянуть Рединготу в глаза, но тот отвел взгляд.

Теперь никто уже не нарушал тишины, становящейся все более тревожной.

– Мне трудно произнести это, – признался наконец Редингот.

– Еще вчера Вам все было просто! – напомнили ему дети разных народов.

– Боюсь, что нет никакого вчера, – горько усмехнулся Редингот.

Татьяна и Ольга, давно прекратив думать, откуда берутся дети, обняла Редингота за шею.

– Не бойся, деда! – сказала она. – Вчера есть. Вчера – это когда ты назначил вон того дядю моим папой. Тогда и вчера.

Редингот вздрогнул. И в глазах его сверкнуло – некий алмаз… некий угасший было алмаз, некий никогда не угасавший там алмаз.

Он взял Татьяну и Ольгу на руки и поднялся над пепелищем во весь рост.

Во весь свой исполинский рост.

Исполинский рост Бога.

Хухры-Мухры пал было ниц, но вовремя опомнился.

– Я скажу! – начал Редингот. – Я скажу то, что не решался произнести. Я знаю, вы ждете этого. И я скажу. Вот… говорю. Я говорю: без Умной Эльзы мы никогда бы не осознали, что на самом деле Абсолютно Правильная Окружность из спичек – построена. – Он смотрел прямо перед собой.

«Я знала», – нарисовали в воздухе губы Марты.

«Я знал», – почти в точности повторили рисунок губы Деткин-Вклеткина.

Мать Кузьки и Ближний посмотрели друг на друга и тихо засмеялись.

Кикимото неслышно поднялся с выжженной травы. Стал рядом с Рединготом. И тоже смотрел прямо перед собой.

– Ты видишь ее внутренним зрением? – прошептали тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Нет, – разочаровал их Кикимото и тут же очаровал снова: – Я ощущаю ее.

– Чем? – стыдясь, спросили они.

Кикимото молчал долго. Потом твердо произнес:

– Собой. Я ощущаю ее – собой.

– Она… большая?

– Бескрайняя.

– Правильная?

– Безукоризненно.

– На что она похожа?

– На… Opus Dei!

– Вот и хорошо… – просветленно вздохнули тридцать девять кузнечиков своего счастья, наконец поверив младшему брату. – Вот и хорошо!

Татьяна и Ольга слезла с рук Редингота и подошла к горстке пепла по имени Умная Эльза.

– Пепел опять шевелится… – сказал Хухры-Мухры и вдруг прошелестел: – «И когда у нас ничего уже не останется – совсем ничего, только тогда можно будет считать, что мы построили наш участок… вверенный нам участок».

Он оглядел пепелище. Весеннее солнце скупо освещало пустую, бурую поверхность земли.

– Пришло время, – произнес он тем же голосом, каким когда-то молился Японскому Богу. – Пришло время, и у нас не осталось ничего. Хотя… дайте-ка мне Ваш ледоруб, Случайный Охотник. Что Вы сидите с ним, как дурак? Не на Северном же полюсе мы с Вами, в самом-то деле!..

Случайный Охотник безропотно протянул ледоруб.

– Это не мой ледоруб, а Ваш! – оправдался он. – Ледорубы не горят в огне!

– Зато в воде тонут! – поделился отсутствующим опытом Хухры-Мухры и, склонясь под тяжестью ледоруба, быстро направился к реке.

«Буль!» – сказала река: только один раз.

Быстрыми шагами Хухры-Мухры вернулся на пепелище.

– Теперь у нас действительно не осталось совсем ничего, Случайный Охотник. Даже ледоруба. Даже высушенной пуповины и той не осталось. Даже ожерелья из человеческих зубов. – Он вздохнул. – Значит… значит, уже можно считать, что мы построили вверенный нам участок. Построили? – Хухры-Мухры бросил осторожный взгляд на Деткин-Вклеткина, сидевшего с закрытыми глазами.

– Построили, – подтвердил тот, не открывая глаз. – Вот теперь – построили.

– Я сейчас запою… запеть? – Голос Хухры-Мухры был хриплым.

– Запойте, – велел Сын Бернар, смутившись от самочинно взятой на себя власти.

И хриплым своим, некрасивым своим голосом Хухры-Мухры запел на странном языке. Глухие звуки, отрываясь от его губ, останавливались в воздухе и ждали следующих. Скоро все пространство вокруг оказалось заполненным этими глухими звуками – и, образовав гулкое облако, они начали медленно подниматься вверх, осторожно подгоняемые новыми и новыми облаками звуков…

Не помня себя от внезапно настигшей его печали, Сын Бернар завыл так, что дети разных народов принялись медленно отступать к реке. Заметив это, Сын Бернар потупил глаза – и выжженные на его коже проплешины покраснели.

– Извините, – сказал он детям разных народов. – Я больше не буду.

– Ничего-ничего, – с деланной бодростью сказали те.

– Люблю такую песню! – сказала Татьяна и Ольга и, подойдя к Хухры-Мухры, поцеловала его в коленку. – Можешь выпускать своих деток из головы. Они созрели уже.

Хухры-Мухры взял ее на руки и засмеялся.

– Это национальная песня? – уважительно спросила Мать Кузьки.

– У меня все песни национальные, я национальный певец, – ответил он.

– Это какой – национальный? – не поняла Татьяна и Ольга.

– Такой! – опять засмеялся Хухры-Мухры. – Который поет, что сердце говорит.

– А что оно сказало? – всерьез озадачилась Татьяна и Ольга.

– Оно сказало: «Пой так:

Приходит время и забирает твою волю,

приходит другое и забирает твою землю,

приходит третье и забирает твою память,

твою память и твои страхи.

В конце же времен приходит вечность

и все отдает в обратном порядке.

– Умное у Вас сердце, – покачала головой Мать Кузьки и смахнула с ресницы бриллиантовую слезу. – А у меня вот оно глупое… Ох, глупое!

– Не плачь, – попросила Татьяна и Ольга. – Глупое сердце тоже красиво поет.

– Поверить не могу, что этот ребенок произошел от нас! – с тихим восхищением сказал Деткин-Вклеткин, беря Марту под локоть.

И Марта победоносно улыбнулась: Зеленая Госпожа.

– Пепел теперь уже все время шевелится, – послышался тихий голос Кунигундэ. – Он шевелится так, словно в нем бьется сердце.

– Это ветер, – повторили дети разных народов.

А ветер и вправду налетел и, подхватив горстку пепла, бросил ее в небо.

– Прощай, Умная Эльза, – Редингот прислонил ко лбу ладонь – козырьком.

– Фьюи-и-ить! – раздалось с неба.

– Простите?

С высоты камнем упала на плечо Редингота горстка пепла – ласточка. И на плече повторила:

– Фьюи-и-ить!

– Деда, у тебя птичка! – замерев на бегу, прошептала Татьяна и Ольга.

– Весна пришла. – Марта смотрела на Редингота.

– Я помню, – отозвался Редингот, боясь спугнуть ласточку. – Все птицы прилетают весной… только не обязательно ближайшей. Я дождался, Марта.

– Это та самая… или другая? Сколько ж ей лет? – Тридцать девять кузнечиков своего счастья терли глаза, словно желая прогнать оттуда внутреннее зрение, мешавшее им заблуждаться.

– В любом случае меньше, чем вам и мне! – со смехом откликнулся Кикимото. Он запустил во внутренний карман плаща руку – и тут же смело протянул ее в сторону ласточки – ладонью вверх.

На ладони что-то темнело.

– Это… – полушепотом полуспросил Редингот.

– Это просто глина, – ответил Кикимото. – Маленький осколок… от того гнезда, которое было у нас под крышей.

Редингот покачнулся… наверное, от старости. И взглянул Кикимото в самое сердце.

– Сколько же ты носил это в кармане?

– Тридцать шесть лет, – сказал Кикимото. – Почти тридцать семь. Я всегда знал, что она прилетит. Только я не сразу понял, что Умная Эльза – это та ласточка.

– Та, – кивнул Редингот.

– Деда, ты знаком разве с птичкой?

– И ты с ней знакома. Ее зовут Умная Эльза.

Недоверчиво глядя на ласточку, Татьяна и Ольга сказала:

– Конечно, знакома. Сначала это была тетя Умная Эльза, потом пепел Умная Эльза, а теперь птичка Умная Эльза. Ты не двигайся, а то она улетит.

– Сколько же мне так вот… не двигаться? – улыбнулся Редингот.

– Всегда не двигайся. Я буду приходить и тебя кормить.

– Татьяна и Ольга, – Марта подошла к дочери и взяла ее за руку. – Давай к реке пойдем… пока деда Бог с ласточкой разговаривает.

– Давай… только и остальных возьмем с собой. Им тоже нельзя слушать дедово…

– Деду – дедово. – Марта улыбнулась Рединготу и, обняв Татьяну и Ольгу, повела к реке.

Другие как-то сами поняли, что им – туда же.

По реке медленно плыла лодка, не имевшая к ним отношения.

– O Bootsmann, Bootsmann, sag uns doch, wie weit ist's bis nach Haus?[15] – тихонько пропела Кунигундэ и заплакала.

– Не плачь, – обняла ее за ноги Татьяна и Ольга. – Ты тоже когда-нибудь станешь птичкой, не плачь!

– Помните, как мы на доске плыли? – обратился Сын Бернар к Случайному Охотнику.

– Вы, Сын Бернар, не со Случайным Охотником на доске плыли, а со мной, – сказал Ближний.

– Правда? Простите… забывать начинаю, – откликнулся Сын Бернар.

– Зачем она это сделала? – задали вопрос в никуда дети разных народов. – Зачем всё сожгла?

Из никуда, в котором как раз в тот момент оказался Деткин-Вклеткин, раздался встречный вопрос:

– Разве она сожгла всё?

– Скажете – нет?

– Во-о-он ту лодку, например, она не сожгла – так ведь?

Кому-нибудь было бы пора уже и ответить хоть на один из четырех повисших в воздухе и еле державшихся друг за друга вопросов. Это сделала Марта.

– Можно сжечь художественное произведение, – задумчиво сказала она. – Но нельзя сжечь порожденную им жизнь. Она огнеупорна.


И тут, словно спохватившись, Сын Бернар отвернулся в сторону и быстро вынул из-под живота небольшой светло-сиреневый квадратик. Осторожно придерживая его тяжелыми лапами, Сын Бернар разложил квадратик перед собой на речной гальке. Ветер трепал края квадратика – сделанного, похоже, из ткани… или не из ткани.

Ближний и Мать Кузьки подошли к нему.

– Зачем? – почти уже спросила Мать Кузьки, но спросить не успела: Сын Бернар убрал тяжелые лапы с ткани… или не ткани – и светло-сиреневый квадратик медленно поднялся в воздух.

Ближний ринулся было к нему.

– Не трогать! – рявкнул Сын Бернар. И уже тише добавил: – Пусть летит.

Светло-сиреневый квадратик был похож на маленького воздушного змея, осторожно следующего за воздушным потоком.

За ним в небо поднялся еще один воздушный змей – змей, похожий на тонкое зеленое покрывало невероятных размеров. Казалось, что оно вот-вот закроет все небо, но покрывало поднималось выше и постепенно становилось обозримее. Деткин-Вклеткин с улыбкой взглянул на Марту, смотревшую вверх и застегивавшую кофточку на груди, – и вдруг, распахнув пиджак, запустил в небо серебряный дирижабль, чуть помедливший на высоте человеческого роста и величаво поплывший вверх. За ним полетело в небо ослепительное голубое облако, вслед которому несся рассыпчатый смех прехорошенькой Матери Кузьки и едва заметная прозрачная тень некоей длинной-предлинной полосы, выходящей прямо из сердца Ближнего.

Татьяна и Ольга сосредоточенно расстегивала пуговки платьица в горошек – одну за другой. Когда последняя пуговка покинула петлю, на свет Божий появился розовый шар, аккуратно завязанный веревочкой, которая показалась Хухры-Мухры похожей на человеческую пуповину. Он вздохнул и отправил вслед за розовым шаром белый-пребелый клок тумана, истончавшийся и увеличивавшийся в воздухе. Огненной иглой пронзила клок тумана стрела, вырвавшаяся из-под прожженной парки Случайного Охотника и по пути поднявшая на свое острие пурпурный вихрь сверкающих блесток из груди Кунигундэ.

Следом за тонким рисунком влажной тушью, потянувшимся из-под куртки Кикимото, негромко выстрелили в небо тридцать девять салютов светло-синего цвета… А за ними уже без разбора начали подниматься в небо разноцветные воздушные змеи, один за другим покидая сбившихся в кучку детей разных народов.

Все вздрогнули и в панике обернулись к Рединготу, когда с его стороны устремилась в небо ослепительная золотая молния – расколовшаяся в воздухе на два грозных и нежных зигзага, которые подхватили и понесли за собою вверх драгоценную звездную туманность.

– До свиданья! – крикнула Татьяна и Ольга, стараясь не потерять туманность из виду. – Когда нагуляетесь, возвращайтесь назад. Только скорей…

Редингот уже стоял у реки. На его плече была ласточка с комочком глины в клюве.

Можно было уже начинать строить гнездо – и ласточка, видимо, знала где. Взглянув на Редингота, она резко снялась с его плеча и взмыла в опустевшее небо. Крыльями описав там абсолютно правильную окружность непостижимых для человеческого ума размеров, она вернулась к Рединготу и повисла в воздухе около его усталого лица.

– Деда, я тоже стану ласточкой, когда вырасту, – сказала Татьяна и Ольга, беря Редингота за руку.

И в порядке алфавита они отправились в путь – все вместе, маленьким братством, – за ласточкой, летевшей впереди.

Давайте напишем что-нибудь


ГЛАВА 39 Повествовательное начало достигает своего конца в рамках отдельно взятого художественного целого | Давайте напишем что-нибудь | Примечания