home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 38 Несвоевременное появление в структуре художественного целого еще одного героя – на сей раз последнего

А я вот скажу тебе, мой читатель: героев много не бывает. Чем больше среди нас героев, тем лучше. В идеале каждый должен быть героем, ибо только тогда мы достигнем того совершенства, светлою тенью которого овеяны страницы настоящего художественного произведения. «Даешь больше героев!» – на каждом углу кричат нам, работникам пера и топора, вечно недовольные современники. Но многим, слишком многим работникам пера и топора негде уже брать героев, ибо измельчал человек. Нету в нем теперь беззаветности: глянешь на него – все наносное. Даже лица – особенно у представительниц прекрасного пола – наносные: сотрешь случайные черты – косметики, например, а под ними и нет ничего…

Впрочем, что это я все о грустном да о грустном! Не станем грустить. Станем хохотать, как укушенные пчелою: только так ведь и надо, когда конец близок, но конца не видать. Притом что конец ведь всегда близок – и тем ближе, чем больше его не видать. Например, кольцуют вдруг художественное произведение – как птицу, и всем сразу становится понятно: конец там, где начало… В таком случае просто принимаются читать художественное произведение еще раз – и прочитывают до конца, а в конце еще раз понимают то же самое. Это ли не благодать? Литературное целое как замкнутая на себе художественная система. Текст, захлестывающий петлей вокруг горла: опля!

Спокойствие: так мы с вами не поступим, ибо есть предел и читательским мукам. Дурно подвергать читателей все новым и новым испытаниям, ставить их перед все новыми и новыми загадками. Иногда надо раскрывать карты и бросать их на стол: смотрите, гады, мне все равно теперь, у меня четыре туза!

Короче говоря, с этого момента автор настоящего художественного произведения обещает вести себя наконец честно. Вот… вводит нового героя – и честно говорит: это – последний. Так что хоть ты, мой читатель, вдрызг излистай оставшиеся страницы, а других новых героев ты там уже не найдешь. Кстати, и этого уже с трудом достали… по сусекам пометя, – в фигуральном, конечно, смысле. Массу народу пересмотрели – все не то, не то!.. Скажем, приходит кто-нибудь и говорит: «Я герой». А присмотришься к нему – портки с дырой: беден, значит. Только еще больше-то бедных нам куда? Тут у нас и так одни бессребреники – прямо в старых добрых традициях отечественной литературы, на страницах которой богатства иметь сроду не полагалось. Если мы, конечно, не о богатстве души говорим – такого добра именно у нас испокон веку завались было. Насчет денег зато… с этим плохо всегда дела обстояли. И, что характерно, как деньги у кого есть – так обязательно подлец или урод… или какого-нибудь окончательно уже преклонного возраста, когда все еще живому организму становится практически безразлично, богат он или нет.

Иными словами, никто из пришедших на замещение вакансии нового героя не годился, а кто годился – тот не пригодился: таких и без него уже было пруд пруди. Ты и сам, мой читатель, видишь, какие тут у нас с тобой индивиды по страницам настоящего художественного произведения разгуливают… некоторые даже без брюк до сих пор. На что живут – непонятно, чем занимаются в рабочее от свободы время – неизвестно. Трудно даже сказать, есть ли у них крыша над головой, постель, смена белья, кухонные принадлежности – типа какой-никакой плиты, на которой хоть вот… яйца сварить!

И носит наших с тобой героев ветром…

Потому-то к кандидату на вакантное место нового героя и были предъявлены фактически непомерные требования: от него требовались как минимум благосостояние и благополучие, хоть с самого начала у автора настоящего художественного произведения и имелось подозрение в том, что это – вообще говоря – у-то-пи-я.

Но новый герой пришел. Он пришел в костюме от Сладкого Кабанна, в ореоле достатка и представился: «Богат, хорош собою… везде принят, как жених». «Батюшки, уж не Ленский ли?» – вусмерть перепугался автор настоящего художественного произведения. Оказалось, не Ленский – оказалось, Комаров, причем с ударением на втором слоге.

– А откуда Вы знаете, что на втором? – проявил лингвистический интерес автор.

– С детства знаю, – ответил на совсем другой вопрос Комаров-с-ударением-на-втором-слоге.

Автор вздохнул и отстал. А Комаров-с-ударением-на-втором-слоге тут же пошел по страницам настоящего художественного произведения как хозяин.

– Вы куда… извините? – спросил автор.

– К Рединготу, – эллиптично ответил Комаров-с-ударением-на-втором-слоге, видимо, экономя речевые силы для более важных разговоров в дальнейшем.

И, что самое странное, Редингота немедленно нашел. На небе.


– Я к Вам, – прямо с небесного порога заявил Комаров-с-ударением-на-втором-слоге.

– Зачем? – по-человечески спросил Редингот, с интересом глядя на преуспевающего даже в небе посетителя.

– Поговорить, – нашелся посетитель.

– Говорите, – вздохнул Редингот и закрыл глаза от мгновенно сразившей его усталости.

И Комаров-с-ударением-на-втором-слоге заговорил.

– Чтобы между нами сразу не возникло недоразумений, Вы в моем лице, – тут он вплотную приблизил смазливое свое лицо к изможденному лицу Редингота, – видите спонсора. Я это к тому, что Вы во мне заинтересованы гораздо больше, чем я в Вас.

– Так я и думал, – с облегчением сказал Редингот, приоткрыв из вежливости глаза.

– В этом, значит, мы единомышленники, – подвел первый итог явно удававшемуся диалогу Комаров-с-ударением-на-втором-слоге, но дальше высказался туманно: – У Вас руки – у меня заводы.

Посмотрев сначала на собственные спокойные руки и не поняв, что с ними делать, а потом на беспокойные руки собеседника, Редингот поинтересовался:

– Вы это к чему?

– К тому, что мои заводы – спичечные заводы. И уже через неделю я начинаю производство спичек для Ваших личных нужд.

– У меня нету личных нужд, – поспешил признаться Редингот. – Личных нужд много у Карла Ивановича, внутреннего эмигранта.

– На внутреннюю эмиграцию не работаем: патриоты, – отмежевался Комаров-с-ударением-на-втором-слоге и, энергично протянув руку, запоздало представился: – Комаров. С ударением на втором слоге. Не слыхали про такого?

– Нет, – честно ответил Редингот, вяло пожимая энергичную руку. – С ударением на третьем и даже на первом – слыхал.

– Это не те, – привычно отмахнулся тот. – Я – который с деньгами. С большими деньгами. Заработал… кое на чем. Теперь настало время культуру поднимать.

– А-а-а, – отозвался Редингот, испытывая сочувствие к культуре. – Настало, значит, и такое время…

– Да! – беспечно сказал Комаров-с-ударением-на-втором-слоге. – Вот… услыхал про Вашу Окружность. Про то, что Карл Иванович, внутренний эмигрант, на том свете спичками приторговывает. Про отсутствие спичек на этом свете. Ну, и дай, думаю, подмогну этому свету: на нем ведь пока живем-то, дружище! – Комаров-с-ударением-на-втором-слоге бодро похлопал Редингота по плечу. – Короче, так: спичек у Вас теперь будет – как грязи.

– Как грязи… – с ужасом повторил Редингот, обводя глазами окружающее их ослепительно чистое небо.

– Как грязи! – с восторгом повторил Комаров-с-ударением-на-втором-слоге, откинув со лба упрямую, как ослица, светлую прядь.

Внимательно проследив глазами за прядью, Редингот в задумчивости произнес:

– Не знаю, как Вам и сказать… но этому свету спички уже вряд ли понадобятся.

– Ой… – чуть не свалился с неба на землю Комаров-с-ударением-на-втором-слоге. – Зачем же Вы такое говорите… как будто этому свету что-нибудь грозит?

– Ему Карл Иванович грозит, внутренний эмигрант! – отшутился Редингот, но шутка не была понята.

– Ах, Карл Ива-а-анович… – глаза Комарова-с-ударением-на-втором-слоге нездорово блеснули. – Ну, с Карлом-то Ивановичем-то я управлюсь! – И он засучил рукава пиджака.

От засученных рукавов пиджака Редингота культурно передернуло.

– Никогда не засучивайте рукавов пиджака, – предостерег он на будущее и добавил: – Некрасиво. А что касается Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, то управляться с ним не беспокойтесь. Он сам себя изживет – как пережиток. Дни его уже сочтены.

– По новой пересчитаем! – пообещал Комаров-с-ударением-на-втором-слоге и, не сказав больше ни слова, исчез из свежевспаханного поля зрения.

Редингот бросился было вслед, но передумал и произнес в никуда:

– Карл Иванович и так давно мертвый, ничего ему не доспеется!

Между тем Комаров-с-ударением-на-втором-слоге уже нашел Карла Ивановича – причем нашел отдыхавшим от трудов праведных в теплых объятиях Бабы с большой буквы. Приказав невесть откуда взявшимся добрым молодцам со зверскими харями вырвать Карла Ивановича из соответствующих объятий, Комаров-с-ударением-на-втором-слоге удалился на диванчик в гостиной и закурил. Карла Ивановича доставили мгновенно.

– Комаров. С ударением на втором слоге, – отрекомендовался гость, пуская струю дыма, куда пришлось (пришлось – в сторону Карла Ивановича, внутреннего эмигранта).

– Как же, как же! – заюлил внутренний тот. – Наслышаны-с…

– Кончайте его, – обратился Комаров-с-ударением-на-втором-слоге к добрым молодцам со зверскими харями.

– Минуточку, – попридержал их Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Я уже конченый.

Добрые молодцы со зверскими харями остановились на пути к жертве.

– Но это еще не всё, – с улыбочкой продолжал Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Мне, хоть и конченому, кое-кем тут уготовано совсем другое будущее на сих нетленных страницах… не ахти, правда, какое будущее. Только я с Вашей помощью, – тут Карл Иванович, внутренний эмигрант, проникновенно посмотрел на гостя, – и этого будущего, пожалуй, избегну. Вообще говоря, было в высшей степени неосторожно заранее ставить меня в известность о печальном моем конце – с валдайским колокольчиком в брюхе!

Во мгновение ока гостиная наполнилась живыми трупами. Добрые молодцы со зверскими харями отступили к стене и вжались в нее – так, что только носы наружу торчали. Комаров-с-ударением-на-втором-слоге не шелохнулся: он умел красиво побеждать, но умел и красиво проигрывать.

– Кровь сосать из себя, живого, не дам, – предупредил он и, вынув из кармана пистолет, изящным жестом приставил дуло к виску.

– Что ж Вы спешите-то так все время… – поморщился Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Кровь из Вас сосать никто не собирался – как будто ее больше сосать не из кого! А жизнь Вам прерывать незачем: мне ведь совершенно все равно, с живым с Вами беседовать или с мертвым. Впрочем, мертвый-то Вы, может, посговорчивей будете!

Комаров-с-ударением-на-втором-слоге изящным жестом опустил пистолет в карман: он умел красиво умирать, но умел и красиво передумывать.

– Про какое это такое будущее Вы тут говорите? – полюбопытствовал он.

Карл Иванович, внутренний эмигрант, отнял у Комарова-с-ударением-на-втором-слоге сигарету и затушил ее о лацкан его дорогого и близкого пиджака.

– Про то, до которого рукой подать! Шаман Перестройки уже в пути и собирается взять власть в свои руки. Но мне это не нравится. А то, что на Ваших заводах начинается производство спичек, которых скоро будет как грязи, – это мне нравится.

– Ах, душа моя Карл Иванович, внутренний эмигрант!.. – Таким красивым обращением заявил о своем вмешательстве в свое же дело автор настоящего художественного произведения. И после этого, не мудрствуя ни лукаво, ни прямо, деловым тоном поставил Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, в известность о том, что запланированное будущее не состоится.

Не зная, как отнестись к этому сообщению, Карл Иванович заерзал, а живые трупы – так, на всякий случай, – принялись с неприятным запахом растворяться в воздухе: мало ли что, дескать… По мере их растворения в воздухе из стены со все большей отчетливостью проступали очертания добрых молодцев со зверскими харями, пока не проступили полностью.

На запах вышла из спальни Баба с большой буквы – вышла и остановилась в дверях.

– Да оно, будущее-то, вроде как, не столько запланировано было, сколько даже и описано, причем подробно… – не то засопротивлялся, не то нет Карл Иванович, внутренний эмигрант, косенько поглядывая на вышеупомянутые очертания.

– Описано-то описано, да только прошлое у нас у всех теперь другое…

– Это как же так – прошлое другое, когда над прошлым никто не властен: вот хоть и Вас взять – Вы тоже не властны! Ибо что написано пером – не вырубишь топором: куда ж Вы против пословицы-то как квинтэссенции народного опыта прете?


Поморщившись от просторечного «прете», стилистически чуткий в это время суток автор настоящего художественного произведения развел руками:

– Вы Бредбери читали? «И грянул гром»?

– Он не читал – я читала, – поспешила на помощь духовно продвинутая Баба с большой буквы.

– Вас не спрашивают, – надерзил автор. – Так вот, Карл Иванович… там, если припомнить, главный герой, наведавшись в прошлое, нечаянно раздавил бабочку – и тем самым изменил будущее.

– Ну и что? – опять перебила Баба с большой буквы, уже один раз проигнорированная.

– А то, – рассвирепел автор, – что в тридцать третьей главе настоящего художественного произведения Ладогин, наведавшись в будущее, оживил там скончавшуюся было от руки Редингота бабочку – и тем самым изменил прошлое.

– Это как? – остолбенела, словно Лотова жена, Баба с большой буквы.

– Элементарно, – унизил ее автор, но снизошел: – Используйте же данный Вам мною логический аппарат, дорогая Вы моя Баба! Если гибель одной бабочки в прошлом способна повлиять на будущее, то спасение от гибели одной бабочки в будущем способно повлиять на прошлое.

– Ох да ни хрена себе! – окончательно потеряла самоконтроль Баба с большой буквы.

– А он, этот лишний Ваш человек, где теперь? – сорвавшись на тенор, словно и впрямь валдайский колокольчик, уцепился за последний свой шанс Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Так лишний… он лишний и есть, – устало вздохнул автор. – Чего ж его поминать… не нужен он никому. Тем более что – на улицу взгляните: там демонстрация против Вас идет.

Ах, как бесконечно много в мире зависит от одной спасенной бабочки… прав, тысячу раз прав был старый мудрый Рэй Бредбери!

– Ховайся, Баба! – крикнул Карл Иванович, внутренний эмигрант, и они вместе с Бабой сховались так, что никто на этом свете уже не смог найти их. А на том… – тридцать девять кузнечиков своего счастья помнишь, о мой читатель? То-то! Тут тебе все сшито не наспех – тут тебе все сшито на славу. Художественное целое как-никак… разумей!

Между тем Комаров-с-ударением-на-втором-слоге встал с диванчика и в окружении добрых молодцев со зверскими харями заторопился на улицу – вероятно, искать Редингота.

Поспешим же на улицу и мы, о мой читатель! Присоединимся к рядам демонстрантов, а также к вездесущим журналистам, которые всегда суются куда ни попадя. И воздадим на бегу тихую благодарность Лишнему Человеку Ладогину: светлой памяти великая русская литература не зря постоянно изображала лишних людей как героев своего времени. На победоносном пути в будущее помянем и мы тебя, наш Лишний Человек Ладогин – безотказный движок мировой истории!..

Съемочная бригада «Новостей с того света» разместила свои телекамеры в самой гуще событий и, давясь этой гущей, вела репортаж с главной улицы Змбрафля:

«Везде, куда хватает глаз, но не хватает телекамер, – море голов. Возбужденные толпы мертвых движутся в направлении городской тюрьмы особенно бесчеловечного режима, дружно скандируя: “С нами Японский Бог!” Впрочем, Редингота пока нигде не видно.

Над головами участников демонстрации – транспаранты:


ГЛАВА 37 Восхождение на более высокий уровень художественного обобщения | Давайте напишем что-нибудь | “КАРЛУ ИВАНОВИЧУ, ВНУТРЕННЕМУ ЭМИГРАНТУ, – ВТОРАЯ СМЕРТЬ!”