home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 35

Своевременная попытка свести воедино сюжетные нити, не имеющие никакого отношения друг к другу

…ибо время разводить сюжетные нити и время сводить сюжетные нити, как мог бы сказать один более чем почтенный пророк. А пророк зря не скажет. Да и настоящее художественное произведение неуклонно приближается – уже с первой главы начиная! – к своему неизбежному концу. Так что самое время сводить сюжетные линии. А уж имеют они отношение друг к другу или нет – неважно, ибо автор настоящего художественного произведения – сводник опытный, со стажем: он сведет – глазом не моргнет! – даже то, что рядом никогда не лежало.

Признайся честно, сердечный мой друг-читатель: не казалось ли тебе в ходе неспешного этого повествования то и дело, что вон-то-вон с вот-этим-вот мне ну никак не свести? А потом ты и глазом моргнуть не успевал, как вон-то-вон с вот-этим-вот оказывалось сведено! Знай же: нет в литературе таких сюжетных нитей, которые не сумел бы свести автор настоящего художественного произведения. И не хвастовства ради говорю я это, но дабы подарить тебе ощущение надежности, ибо хорош тот писатель, который дает гарантии читателю своему. Я же как раз и даю тебе гарантии – причем все возможные гарантии! А стало быть, не опасайся, что, идя вперед с тою или иною сюжетною нитью в дрожащих руках, забредешь ты, например, в безводную пустыню, где хищные звери и жажда растерзают тебя, или в глухое болото, где комары да пиявки высосут из тебя всю твою молодую кровь, – и никто, никто не найдет твоих бренных останков. Ибо нет в настоящем художественном произведении забытых беспечным автором одиноких тропок, которые никогда не соединятся, – нет, все они, дай только срок, однажды сойдутся, чтобы образовать широкую и светлую дорогу, по каковой решительными шагами зашагает в голубые дали счастливое человечество!

Признаюсь тебе, сердечный мой друг-читатель: с молоком матери впитал в себя автор памятливость – и никогда не потеряет в бурном потоке пространственно-временного континуума ни единой упомянутой тропки, ни единой частности. Будь спокоен, мой дорогой: если в первом акте нашей жизненной драмы на стену повешено ружье, то ружье это уже через миг начнет стрелять в разные стороны, причем без посторонней помощи, – и еще задо-о-олго до последнего акта одного за другим уложит наповал не только всех артистов, но и весь вспомогательный персонал, а также всех зрителей! Чтобы светлой памяти Антон Павлович Чехов от радости крутил в гробу пируэты.

Между прочим, сведение воедино сюжетных нитей не всегда требует от писателя изворотливости – иногда оно требует просто силы. А уж силы-то автору настоящего художественного произведения – даром что покойному! – как известно, не занимать. Не захотят те или иные нити сводиться – автор их так друг к другу притянет, что мало не покажется. Он и за тем не постоит, чтобы к чертовой матери тут все нити порвать, если они добром соединяться не захотят! И пусть у героев, как у марионеток, головки-ручки-ножки в разные стороны болтаются: не желали друг другу в объятия бросаться – пеняйте на себя. Представь себе, сердечный мой друг-читатель, этакого деревянненького Хухры-Мухры, который заднюю ножку за собой тянет, а она и не поддается… – умора!

Ну да ладно… пошутили – и будет. Не готический все-таки роман выходит из-под этого резвого пера, но роман гуманистический. А в гуманистическом романе калек не бывает: тут нужны люди здоровые и сильные – духом и телом.


Когда тридцать девять кузнечиков своего счастья опустились у могилы Кикимото, случайным свидетелям этой сцены на мгновение показалось, что Испания подверглась нашествию саранчи. Впрочем, недоразумение прояснилось быстро, ибо случайные свидетели скоро узнали в тридцати девяти кузнечиках своего счастья тридцать девять братьев безвременно усопшего Кикимото.

– Если вы к безвременно усопшему Кикимото, – сказали случайные свидетели, хорошо осведомленные о событиях двадцать девятой главы, – то он давно мертв.

– Без вас знаем, – ответили как смогли тридцать девять кузнечиков своего счастья и зарыдали над могилой брата.

Случайные свидетели подошли вплотную к рыдавшим и с интересом спросили:

– О чем вы?

– А вы как думаете? – уставились на них тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Случайные свидетели пошептались меж собой, потом вытолкнули вперед наиболее случайного, и тот сказал от имени всех:

– Мы думаем, что вы оплакиваете или своего брата, или самих себя.

Тридцать девять кузнечиков своего счастья как по команде прекратили рыдать и тоже принялись шептаться. Через некоторое время младшенький сделал шаг навстречу случайным свидетелям и произнес – тоже от имени всех:

– Вы поставили нас в тупик своим умным ответом. Мы такого от вас не ожидали… На вид вы гораздо глупее.

– Да и вы на вид не ахти, – поделились наблюдениями случайные свидетели.

После этого тридцать девять кузнечиков своего счастья крепко подружились со случайными свидетелями – и те привели их к небольшой горке раздавленной яичной скорлупы, из которой Кикимото собирался строить Купол Мира.

– Прежде тут гораздо больше этих обломков было, но потом сюда начали приходить те, у кого извести в организме не хватает… – начали грустный рассказ случайные свидетели.

– …и съели Купол Мира, – закончили за них тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Случайные свидетели потупили взоры – словно это у них в организме не хватало извести, в чем тридцать девять кузнечиков своего счастья на мгновение их и заподозрили. Впрочем, подозрения были рассеяны сразу же: выяснилось, что Кикимото каждую ночь приходит сюда, хватает любителей извести и уводит за собой в могилу.

– У него такая большая могила?

– Да уж, простодушная Пакита постаралась на славу… – Случайные свидетели опять потупили и опять взоры, после чего промямлили: – Ходят слухи, что могила была и вообще задумана ею как братская…

– В каком смысле – «братская»? – вздрогнули все до одного тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– В прямом, – нехотя объяснили случайные свидетели. (Кстати, чтобы и в дальнейшем не называть их этим абстрактным словосочетанием, сообщу, что их было двое и что фамилии у них были такие же, как у двух великих испанских поэтов XX века, – Мачадо и Эрнандес.) – Простодушная Пакита вырыла могилу и для Кикимото, и для его братьев – для вас, то есть… на случай чего.

– На случай – чего? – с возмущением спросили тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Смерти вашей – вот чего, Падре Небесный! – не выдержали Мачадо и Эрнандес. – И не надо так возмущаться, словно вы в первый раз слышите, что умрете… По-нашему, так выкопать могилу для сразу всех сорока братьев – очень даже практичная идея. Трудоемкая, правда…

– А сама-то простодушная Пакита жива еще? – со слабой надеждой спросили тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Жива… что с ней станется! – переглянулись Мачадо и Эрнандес. – Растит себе потомство…

– Кикимотово?

– В частности… – уклончиво ответил Мачадо.

– Кроме прочего… – усугубил Эрнандес.

– Где ее найти?

– Да здесь же и найти! – Мачадо и Эрнандес рассмеялись. – Она сюда каждую ночь на свидание с Кикимото прибегает…

К вечеру у могилы Кикимото прежде других начали появляться любители извести. Они уселись вокруг горки раздавленной скорлупы и принялись молча потреблять ее. Тридцать девять кузнечиков своего счастья, подождав, пока любителей извести наберется побольше, внезапно выскочили из мастерской Кикимото, где устроили засаду, и закричали:

– Куда в вас только лезет! Уже и так весь Купол Мира сожрали…

– Купол Мира задолго до нас сожрали, – обиделись любители извести, – а мы тут первый раз!

– Тогда покажите, что у вас во рту, – потребовали тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Любители извести открыли рот – и стало видно, что там у них яичная скорлупа, уже наполовину пережеванная.

– Разве не это требовалось доказать? – воскликнули тридцать девять кузнечиков своего счастья. – Вот же они, остатки Купола Мира в пережеванном состоянии!

– Это как вы так, тридцать девять кузнечиков своего счастья, можете определить по тщательно пережеванной пище ее предшествующие очертания? А тем более увидеть в уже измельченной субстанции – Купол Мира?

Тридцать девять кузнечиков своего счастья, хоть и чувствовали собственную правоту, но не знали, что ответить на иезуитские вопросы любителей извести.

– Если мы, например, видим во рту яблочную кожуру и мякоть… – неуверенно начали они, – то нам нетрудно представить себе, как выглядело яблоко, которое…

– Это вам потому нетрудно, что вы уже до этого яблоки видели и знаете, как они выглядят! – беспардонно перебили рассуждения тридцати девяти кузнечиков своего счастья любители извести, предвкушая скорую победу всё дальше выдвигаемых ими аргументов над аргументами противников. – А скажите-ка вы нам, пожалуйста, как выглядит Купол Мира? Может быть, вы и его когда-нибудь прежде видели?

– Ну, он… – смутились тридцать девять кузнечиков своего счастья, – он… величественный… и ослепительный… и еще он…

– Ха-ха-ха! – злобно рассмеялись им в лицо любители извести. – Из вашего описания следует, что вы и понятия не имеете о Куполе Мира. А говорите, что распознаете его очертания в разжеванной яичной скорлупе у нас во рту!

Тут любители извести демонстративно проглотили разжеванное, открыли рты и высунули языки:

– А-а-а!.. И где же теперь Ваш Купол Мира?

– Теперь наш Купол Мира у вас в животе, – пролепетали тридцать девять кузнечиков своего счастья, сраженные подлостью любителей извести.

– Докажите это! – закривлялись те, уже протягивая руки к очередным порциям яичной скорлупы.

Тридцать девять кузнечиков своего счастья в замешательстве посмотрели друг на друга.

– Разрешите мне доказать, – послышался вежливый голос из могилы.

С этими словами взорам всех присутствующих предстал грозный великан в одеждах самурая.

– Кикимото! – с братскими слезами кинулись к нему тридцать девять кузнечиков своего счастья, в то время как любители извести хотели кинуться в прямо противоположную сторону, ибо им было явно не по пути с тридцатью девятью кузнечиками своего счастья… но не успели.

Грозный великан в одеждах самурая одним прыжком настиг любителей извести и, придавив их ладонью к земле, сказал словами Радищева:

– Звери алчные, пиявицы ненасытные! – Здесь, под небом солнечной Испании, эти слова классика великой русской литературы прозвучали как удар грома. – Сегодня вы пожираете раздавленную яичную скорлупу у моей могилы, завтра приметесь грызть сооруженное простодушной Пакитой надгробие, послезавтра вопьетесь зубами в мою могильную плиту, послепослезавтра захрустите досками гроба моего, послепослепослезавтра с урчанием наброситесь на одежду мою и, наконец, послепослепослепослезавтра приметесь раздирать мое пропорциональное тело…

– Это с какой же стати мы так делать-то будем, – послышались (отчасти справедливые – Авторская ремарка ) протесты из-под ладони, – когда у нас в организме только извести не хватает, а всего остального – в избытке и переизбытке?

– Дело в том, – объяснил им Кикимото, – что одно преступление тянет за собой другое: если ты согрешил в малом – согрешишь и в большом и никогда уже не перестанешь катиться вниз по наклонной плоскости!

– Да при чем тут это? – закричали любители извести. – Весь наш так называемый грех – в том, что у нас в организме извести не хватает!

Кикимото расхохотался – и сначала ему громким гулом ответили Пиренеи, а потом – даже французские Альпы.

– Именно с таких, якобы невинных, вещей все и начинается, поймите! – воззвал он к собеседникам. – На этот раз вы идете навстречу потребностям вашего организма в извести, а чего потребует ваш пресыщенный известью организм в следующий раз? Человеческой крови и человеческого мяса?

– Ну, не надо, не надо, не надо так преувеличивать! – троекратно прозвучало из-под ладони требование любителей извести.

– Пусть преувеличивает! – громко возразили тридцать девять кузнечиков своего счастья. – Не мешайте ему преувеличивать!

– Спасибо, – растроганно кивнул тридцати девяти кузнечикам своего счастья Кикимото. – Только я уже преувеличил все, что мог, и больше мне не смочь. – С этими словами он сгреб любителей извести в кучу и бросил их в могилу. Сперва из могилы были слышны стоны, но потом все стихло.

– Чего это там тихо так стало? – забеспокоились тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Да по тому свету, небось, гулять пошли, – объяснил Кикимото. – Там интересно, на том свете… Ходишь – и на каждом шагу говоришь себе: «О, сколько нам открытий чудных…»

– Они теперь мертвыми считаются – или как? – не дослушав цитаты, поспешили осведомиться тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Кикимото посмотрел на братьев с доброй улыбкой.

– Обитатели того света не задаются вопросом, живые они или мертвые. Подобные пустые размышления только на этом свете и в цене.

– А объективно они какие – мертвые уже или живые еще?

– На сей счет тоже трудно что-нибудь определенное сказать, – развел руками Кикимото. – Если вы успели заметить, автор настоящего художественного произведения и сам имеет весьма смутные представления о жизни и смерти! Постоянно путается, где у него что, и даже о себе точно не знает, жив он или умер… какая уж тут объективность!

– Тебе -то там как – самому? – с запоздалой братской заботой обступили его тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Да спасибо, – растерялся от братской заботы Кикимото, – мне нормально.

– А Купол Мира?.. Мы ведь подумали и решили вот закончить его за тебя, – мучаешься, небось, что не закончил?

– Как – «не закончил»? – изумился Кикимото. – Я закончил!

Остолбенеть от этого сведения тридцать девять кузнечиков своего счастья не успели: держа на руках пятерых детей одного возраста, к могиле приближалась простодушная Пакита. Внезапно дети соскочили с рук матери и запрыгнули в могилу.

От ужаса тридцать девять кузнечиков своего счастья чуть не потеряли коллективное сознание, но из могилы донеслось:

– Па, мы по тому свету побегаем!

– Бегайте, бегайте, разбойники… – ласково крикнул им вслед Кикимото и обнял простодушную Пакиту за талию.

– Здравствуйте, деверья, – улыбнулась новоявленным родственникам простодушная Пакита. – Вот вы и здесь. Не напрасно я, значит, могилу копала!

– Она, жена твоя, на конфликт нарывается или отродясь такая бестактная? – Тридцать девять кузнечиков своего счастья посмотрели на Кикимото не столько в упор, сколько до упора.

– Какая она отродясь, я не знаю: мы с ней гораздо позднее познакомились. Но, по-моему, она, наоборот, гостеприимство проявляет… – озадачился Кикимото.

Тридцать девять кузнечиков своего счастья расхохотались:

– Добро пожаловать в могилу!.. Хорошенькое гостеприимство.

Кикимото вздохнул и устало спросил:

– Вы к кому, собственно, тридцать девять кузнечиков своего счастья?

– Как это – к кому? – ошарашились те. – К тебе… Нам казалось, что это, вроде бы, уже понятно было!

– Было, – согласился Кикимото. – Было понятно, а стало непонятно. Потому как… если вы в гости к покойному брату идете, то рассчитывать, что он вас где-нибудь, кроме могилы, принимать станет, по меньшей мере, наивно! Вам и приготовили могилу – что в этом бестактного? Или вы ожидали, что вам постели приготовят – тридцать девять штук?

Тридцать девять кузнечиков своего счастья смутились: насчет тридцати девяти постелей или прочих подробностей быта они, конечно, не думали. Но что в Испании их ждет братская могила – на это они уж точно не рассчитывали!..

– Ты поговори тут с братьями, – решительно сказала простодушная Пакита, обращаясь к Кикимото и как будто нисколько не огорченная ситуацией взаимонепонимания, – а я за детьми присмотрю. – И она, грациозно поведя плечами, исчезла в могиле.

– Безразмерная какая-то могила у тебя! – с неудовольствием заметили тридцать девять кузнечиков своего счастья. – Пр'oпасть, а не могила…

– Ну, положим, дети и простодушная Пакита много места не требуют, – защитил сразу и семью, и могилу Кикимото. Потом бодро спросил: – Так вы не зайдете? Ну, смотрите сами… Тогда, если у вас нормальных вопросов нету, нам, наверное, прощаться пора. – Кикимото выделил слово «нормальных» так, что никаких сомнений в качестве ранее заданных вопросов у тридцати девяти кузнечиков своего счастья не осталось. Тем не менее, они поспешно задали еще один:

– А вот… ты сказал, Купол Мира закончил, – нам его где посмотреть?

Вопрос не то чтобы обескуражил Кикимото… но озадачить явно озадачил.

– Вы, что же… не видите Купола Мира? – спросил он осторожно как мог.

Тридцать девять кузнечиков своего счастья с напряженным вниманием осмотрелись вокруг. И признались, заранее стыдясь сказанного:

– Нет, Купола Мира мы не видим.

Кикимото покачал головой. Потом опять покачал ею. И еще раз – ею же. После чего сказал, не глядя на братьев:

– Он же везде!

– Из яичной скорлупы? – уточнили тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Из яичной скорлупы!

Тридцать девять кузнечиков своего счастья, незаметно поманив друг друга руками, отошли в сторону.

– Что делать будем? – спросили они сами себя и сами себе ответили: – Не знаем.

После этого полилога, имевшего вид диалога, они опустили тридцать девять взоров одному и тому же долу. Дол покосился на сторону.

Положение становилось остро критическим. В памяти тридцати девяти кузнечиков своего счастья было еще свежо впечатление от символической крови, которой они не видели в тридцатой главе. Но символическая кровь – это ладно: не видишь ее – и не надо: достаточно и обычной, которую тоже редко видишь, если ты, конечно, не серийный убийца. Однако не видеть того, что находится везде

– Скажи, Кикимото, – с непередаваемой грустью обратились к брату тридцать девять кузнечиков своего счастья оттуда, где стояли, – может быть, у нас болезнь какая-нибудь… глазная? Вот уже второй раз мы замечаем, что не видим того, что видят другие. Первый раз это была символическая кровь Умной Эльзы… ты знаком с Умной Эльзой?

– Лично нет, но… наслышан.

– Ладно, первый раз – это было не так важно: без символической крови можно обойтись, а вот…

– Без символической крови обойтись нельзя, – перерубил предшествующее предложение, словно мерзкую гусеницу, Кикимото. – Без символической крови ничто не имеет смысла.

– Ты хочешь сказать, что без нее нас бы всех не было?

– Да нет, были бы… только в нас не было бы смысла.

– А он в нас… есть разве, смысл? – густо, как резиновый клей, покраснели тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Есть, причем много, – твердо ответил Кикимото и с грустью добавил в сердце своем: – Бедные, бедные заблудшие мои братья, чего бы я только не сделал для вас!

Вопреки его ожиданиям братья услышали сказанное им в сердце своем и поникли, как трава, по которой проехал бронетранспортер.

– Отчего вы так поникли? – бросился к ним Кикимото.

– Мы услышали, что ты сказал в сердце своем, – отвечали те.

Внезапно Кикимото начал прыгать и скакать, словно умалишенный. Это произвело на братьев впечатление несвоевременной и неуместной выходки.

– Перестань, – попросили они.

– Нет, не перестану! – с ликованием в голосе крикнул Кикимото. – Ибо дикая радость обуяла меня при мысли о том, что не совсем потеряны братья мои! Если вы можете слышать внутренним слухом, то и видеть внутренним зрением можете тоже.

– С чего ты взял, что мы можем слышать внутренним слухом? – подозрительно спросили тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– А чем же еще вы услышали то, что было сказано мною в сердце моем?

Как ни старались тридцать девять кузнечиков своего счастья найти какой-нибудь другой ответ на поставленный перед ними вопрос, им это не удалось.

– Теперь вот что, – заторопился Кикимото, – теперь смотрите внутренним зрением!

Он выхватил из-за пояса дамасский клинок и направил острие в область сердца.

– Не смей! – бросились к нему тридцать девять кузнечиков своего счастья с намерением отдать жизнь свою за то, чтобы не случилось случающегося… – Сто-о-ой!

Однако сердце Кикимото было уже пронзено и истекало кровью. Тридцать девять кузнечиков своего счастья замерли в воздухе – и, казалось, умерли в воздухе. Кровь между тем текла не останавливаясь – жизнерадостной розовой струйкой бежала она по груди Кикимото, постепенно пропитывая белоснежную его рубашку. Старшему из тридцати девяти кузнечиков своего счастья стало дурно, и он рухнул на землю.

Уверенным, как ответ отличника на экзамене, жестом Кикимото остановил кровь и подбежал к рухнувшему. Провел ладонью по лицу его – и тот пришел в себя. Кикимото улыбнулся ему счастливой улыбкой и сказал остальным:

– Опуститесь же наконец и вы на землю, братья мои! Я жив, здоров и невредим.

Облегченно вздохнув, тридцать восемь кузнечиков своего счастья упали в траву, словно спелая гроздь винограда. А когда они снова поднялись и огляделись – везде, куда хватало глаз, простирался над ними и вокруг них Купол Мира… Купол Мира из тонкой до полной прозрачности яичной скорлупы.

– Между прочим, – с обидой сказали тридцать девять кузнечиков своего счастья, – никто и никогда не говорил нам о том, что в подобных ситуациях нужно использовать не внешнее, а внутреннее зрение. Если бы кто-нибудь объяснил это раньше, мы бы еще когда-а-а символическую кровь Умной Эльзы увидели!

– Только в этом случае вы не прилетели бы сюда и не увидели бы меня, – улыбнулся Кикимото.

На это тридцать девять кузнечиков своего счастья не нашли что возразить. Они глядели и глядели на сооружение невиданной красоты – Купол Мира, пока Кикимото не воскликнул:

– Хватит глядеть-то, а то дырки мне в нем проглядите!

Тридцать девять кузнечиков вздрогнули, словно проснувшись:

– Прости!.. Красив он, Купол Мира в сердце твоем.

Кикимото стеснялся, но был явно доволен произведенным впечатлением:

– Он еще и практичный очень: здорово температуру окружающей среды регулирует! Отец, правда, этим недоволен: или, повторяет, ты художник, или терморегулятор!

Тридцать девять кузнечиков своего счастья напряглись, как тридцать девять туристических палаток на восточном склоне горы. Отцовскую тему сыновья не любили.

– Нам наплевать, чем он доволен, чем нет! – грубо сказали они и отвернулись.

– Это не вы говорите! – воскликнул Кикимото.

– А кто? – с ужасом заозирались по сторонам тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Это мать наша в вас говорит.

– Чем же плоха мать наша? – беспечно спросили тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Всем хороша мать наша, только и отец наш не плох. – Кикимото взглянул в небо. – Он бог.

– Как бог он, может быть, и не плох, а вот как отец – ужасен, – не скрывая горечи, накопившейся за многие годы, застрекотали тридцать девять кузнечиков своего счастья. – Он ни разу не сводил нас в зоопарк, ни разу не был с нами на футболе, ни разу не купил нам мороженого…

– …но он хотел научить нас летать! И это благодаря отцу я смог построить Купол Мира в сердце своем.

Кикимото посмотрел на братьев – и ему стало жаль их. На их усталых лицах глубокими впадинами отпечатались лапы каждого зверя, которого они не увидели в зоопарке, подошвы каждого футболиста, чьему голу им не суждено было порадоваться, следы каждого мороженого, не съеденного в детстве…

– Когда ты в последний раз видел его? – хрипло спросили вдруг тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Вчера, – не солгал Кикимото. – Он проплывал по небу в окружении херувимов, которые пели:

Терморегулятор Кикимото

Человечество спасет от пота! –

А сам он при этом добродушно смеялся и махал мне рукой. Но в последнее время он редко проплывает смеясь. Карл Иванович, внутренний эмигрант, видите ли, окончательно распоясался: взялся Абсолютно Правильную Окружность из спичек на тот свет расширять – и теперь все мысли отца заняты тем, как нейтрализовать Карла Ивановича…

– Кто таков?

Кикимото охарактеризовал Карла Ивановича в предельно коротких и емких словах, употребить которые автор настоящего художественного произведения ни в жизнь бы не решился. Тридцать девять кузнечиков своего счастья крепко задумались: они все еще плохо представляли себе, что такое Абсолютно Правильная Окружность из спичек, но теперь уже хорошо представляли себе, кто такой Карл Иванович. И этот Карл Иванович им не нравился…

Так, задумавшись, и сошли они под землю вслед за Кикимото. А когда наутро из могилы, держа на сильных руках пятерых детей одинакового возраста, бодрым шагом вышла простодушная Пакита, тридцати девяти кузнечиков своего счастья не оказалось рядом с ней. И неудивительно: нашлось-таки, нашлось, чем заняться этим тридцати девяти, разлетевшимся по всему тому свету, над которым распростер свою жирную тень Карл Иванович, внутренний эмигрант, якобы стремясь задействовать мир иной в качестве одного из участков Абсолютно Правильной Окружности из спичек, но на самом деле приторговывая спичками направо и налево… Не знал он, что недолго осталось ему морочить мертвецов, как и того не знал, что с тридцатью девятью кузнечиками своего счастья шутки плохи.


ГЛАВА 34 Еще одно беспардонное нарушение принципа линейности повествования, уже сто раз нарушенного | Давайте напишем что-нибудь | ГЛАВА 36 Автор настоящего художественного произведения занимает критическую дистанцию по отношению к самому себе