home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 32

Пейзажная зарисовка ни к селу ни к городу

Традиционный литературный прием отжил свое – это вам любой мало-мальски пристойный современный писатель скажет. Попроси такого писателя украсить выходящее из под его пера творение пейзажной зарисовкой – он тебе все глаза выцарапает. И пойдешь ты слепым по белу свету, проклиная каждую невидимую (тебе) былинку: дескать, будь ты неладна – и чтоб ты загнулась ближайшей холодной ночью! А писатель отправится за тобою следом, ухмыляясь как ни в чем не бывало и сознавая свое превосходство. Превосходство его – да и всей писательской братии – прежде всего в том, что такими ветхими категориями, как пейзажная зарисовка или портрет персонажа, они давно уже не мыслят. Чем же они мыслят? – спросите вы меня. Но в ответ на ваш вопрос я только загадочно улыбнусь и ничего не скажу. Догадайтесь сами.

Для этого достаточно взять любое сегодняшнее произведение – причем ни в коем случае не читать, а только пробежать глазами четверть странички, и все! Уверяю вас, что на этой четверти странички успеет произойти масса всего (действие, действие, действие!): дочь покинет отчий кров вместе с шейхом из арабских эмиратов, сын свяжется с наркоманами, от чего мать сляжет, потеряв память и видом своим вогнав в могилу отца, на плечах которого крупное предприятие, каковое немедленно перейдет в руки соперницы матери, на ваших глазах отравившей местное озеро испражнениями инопланетян, хранимыми ею в пуленепробиваемом сейфе с тех самых пор, когда вышеозначенная мать увела у нее из-под носа хорошенького пришельца, произведшего на свет вышеозначенного сына, чьи дружки отмывают деньги, вкладывая их в очистительные сооружения, в то время как основные доходы отдаются вышеозначенному шейху, на поверку оказывающемуся владельцем заводов, газет, пароходов, нефтяной компании, а стало быть – виновником сброса отходов производства в вышеозначенное местное озеро да еще и трансвеститом.

Что поделаешь, дорогие мои, искусство письма есть искусство ин-три-ги! Нету интриги – не дадут и денег. Вот почему те, кому нужны деньги, изо всех сил стараются, чтобы интрига была и чтобы ее было много. Но покойному автору настоящего художественного произведения деньги уже не нужны – так что он смело может позволить себе чуть-чуть урезать интригу и украсить выходящее из-под его пера творение (автор пишет его именно пером – и не из эстетства, а дабы оное творение впоследствии не вырубили топором, как девственный лес) величественным пейзажем, пополнив тем самым сокровищницу мировой литературы еще одним бессмертным описанием вечно живой природы, по которой так стосковалась душа как отечественного, так и зарубежного читателя.

Совсем недавно, кстати, автор получил закапанное слезами письмо от одного отечественного читателя, несколько лет пытавшегося найти хоть какую-нибудь пейзажную зарисовку в родной литературе. И что же вы думаете – не нашел! Даже обращение к библиотекарю не помогло, ибо библиотекарь уставился на читателя как баран, в невежестве своем уподобив читателя новым воротам (!), и вообще не мог вспомнить значений таких, например, слов, как «небо», «солнце», «дерево», «птица» и других подобных… Выветриваются из сознания современника эти простые ценности. Далее в письме читателя значилось, что отныне вся надежда у него – на покойного автора настоящего художественного произведения, который якобы один-одинешенек отвечает за присутствие матери-природы в художественном дискурсе эпохи.

Обремененный столь высокой ответственностью, покойный автор взял на себя задачу не оплошать и вот… собирается это сделать (то есть не оплошать) прямо сейчас и здесь. А чтобы у иных коварных читателей не было искушения пропустить данную главу за ненадобностью, он так умело встроит ее в повествовательную ткань художественного целого, что пропустившие эту главу навеки потеряют ориентацию в пространственно-временном континууме текста и, даже если – опомнившись! – вернутся сюда позднее, то никогда не смогут найти в ней того, что в свое время дало бы им внимательное и вдумчивое ее прочтение, ибо – будет уже поздно.

Ну, что ж…


Робкое утреннее солнце, осторожно выглядывающее на свет Божий, только начинало золотить верхушки окрестных дубов, буков, грабов, кленов, ясеней, лип, елей, ив, рябин, ольх, баобабов, а также наиболее высоких кактусов. Просыпающиеся птицы – жаворонки, ласточки, скворцы, грачи, пеночки, синицы, снегири, сороки, вороны, аисты, попугаи, орлы, ястребы-их-мать и коршуны – приноравливались к тому, как и где им взять первую ноту (до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до второй октавы) последнего летнего дня, в то время как лесная живность – белки, зайцы, лисы, медведи, волки, кабаны, муравьи и обезьяны – либо уже приступили к своим повседневным заботам, либо заканчивали бурную ночную жизнь и отправлялись на тяжело заслуженный отдых.

На траве как общем понятии блестели капельки и капли росы, по которой еще не прошлась коса пахаря, ибо в лесах, как всем известно, не косят, а косят на полях и лугах. Что касается полей и лугов, а заодно уж и полян, долин, просек, делянок и прочих открытых взору мест, то на них тоже еще не косили, но уже собирались косить: издалека доносились песни косцов. Однако, поскольку люди (в данном случае – косцы) не принадлежат к понятию «пейзаж», не будем о них. А вот тучные злаки – овсы, ржи, пшеницы, ячмени и другие – уже совсем склонились к щедрой земле, словно шепча: «Пора, пора сжать нас – и сжать как можно крепче!» Впрочем, жнецов поблизости и в помине не было – были только косцы, о которых мы договорились молчать. Так что на задушевный шепот злаков ответить было фактически некому. Могли бы, конечно, ответить вышеперечисленные птицы (звери и насекомые – едва ли), однако они тут как-то ни при чем.

Между тем начало светать, причем довольно сильно. Теперь стало видно все, что в предрассветном сумраке обычно ускользает от взгляда наблюдателя природы. Буйные, как психбольные, заросли папоротников, мхи и лишайники предъявили все мыслимые и немыслимые оттенки зеленого – малахитовый, изумрудный, нефритовый, муаровый, бутылочный, салатовый, фисташковый, оливковый, хаки, болотный… Такое многообразие оттенков можно видеть лишь на рассвете, когда краски особенно ярки: мир словно умыт дорогим туалетным мылом и выполоскан в реке. Вон, кстати, и река: она ослепляет своим блеском – и лишь закрыв глаза можно видеть, как играют в ее волнах рыбки: караси, плотва, щуки-с-руки, сомы, камбалы, салаки, дельфины, акулы, пираньи. На берегу беззаботно (и действительно… какие у них заботы?) нежатся нерпы, морские котики и такие же львы. Деловой походкой идут к воде пингвины, принимают утренний душ слоны. Тут и там мелькают, как медсестры в реанимации, бабочки: капустницы, лимонницы, крушинницы, желтушки шафранные, махаоны, цирцеи, икары, павлиньи глаза (дневные), медведицы (геры и четырехточечные)… Разноцветными сачками ловят их бесстрашные дети, с веселым визгом уворачиваясь от кобр, гремучих змей, анаконд и питонов, а также от выползших далеко на сушу крокодилов и аллигаторов. Детям здесь настоящий рай: залезая на деревья, они лакомятся яблоками и грушами, бананами и апельсинами, кокосами и манго, дразня прячущихся в тенистых кронах рысей, пантер и пум. Впрочем, дети тоже не составляют предмета пейзажа – забудем о них.

А вот грибы и ягоды – составляют. И, между прочим, их тут видимо-невидимо: просто куда ни плюнь – либо в гриб, либо в ягоду попадешь. Поэтому все грибы покрыты шляпками, а ягоды – листиками: чтобы не заплевали. Терпкий запах грибов и ягод столбом стоит над лесом, валя с ног снующих мимо косуль, оленей, лосей и зубров. Одурманенные этим запахом, косули, олени, лоси и зубры лежат, не шевелясь и напоминая битую дичь на старинных фламандских натюрмортах.

Каждая былинка славит Создателя – хор чистых голосов поднимается к самым облакам и пропадает в неведомых сферах: там, где синева и золото разгорающегося над землей солнечного диска. День будет славным.


«День будет славным!» – так и думал Деткин-Вклеткин, идя вперед, но успевая замечать вокруг себя красоту окружающего мира и изредка делясь впечатлениями со Случайным Охотником и эскимосом Хухры-Мухры. Те отвечали ему голосами, исполненными благоговения, ибо давно уже преодолели в себе потребительское отношение к матери-природе: застрелить, освежевать, съесть. Дуло ружья Случайного Охотника затянула паутина…

Они уже не помнили, когда тронулись в путь и сколько прошли. Вообще говоря, идти – это была идея Деткин-Вклеткина: она осенила его после того, как ожидание идущих навстречу строителей Абсолютно Правильной Окружности из спичек затянулось совсем уже непростительно – просто в узел затянулось! Разрубив узел ледорубом, позаимствованным у Хухры-Мухры, Деткин-Вклеткин сказал:

– Всё. Пора в путь. Пойдем навстречу тем, кто идет навстречу нам, – и, если там запарка, поможем им прокладывать траекторию вплоть до того участка, на котором мы остановились. Это лучше, чем ждать-прохлаждаться!

Эскимос Хухры-Мухры и Случайный Охотник, у которых от вынужденного прохлаждения уже начали отмерзать конечности, от всего сердца согласились, что прохлаждаться дальше не только не имеет смысла, но и просто опасно. Деткин-Вклеткин, хоть и обрадовался их согласию, все же позволил себе высказать удивление по поводу отмерзающих конечностей.

– Вы же северные люди, – сказал он соратникам, – и должны быть приспособлены к местным температурам!

– К температурам мы приспособлены, – ответили те, – мы к бездействию не приспособлены. Раньше-то как было… мы ходили себе дичь постреливали да поедали, да жир подкожный накапливали… а теперь мы всего этого не можем больше и от дичи нас тошнит. Мы же переродились, причем на Ваших глазах! И отныне не видим смысла в нашей прошлой жизни, а видим смысл лишь в Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Вот и замерзаем.

– Опять непонятно! – возразил Деткин-Вклеткин. – Если вы теперь этой идеей живете, то она должна вас греть – как меня греет! Потрогайте, какой я теплый.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры потрогали: Деткин-Вклеткин действительно был теплым, что твой самовар.

– Ух ты! – восхитились они. – Вы правда очень теплый… Это потому что в Вас сознания много. А в нас сознания еще не так много – отсюда и отмороженные конечности.

– Так вы не жир накапливайте, а сознание! – пожурил их Деткин-Вклеткин. – Чего сознание-то не накапливаете?

– Да мы накапливаем… только медленно.

После этого честного разговора и других подобных ему честных разговоров решено было отправиться вперед.

– Вас не интересует, куда именно вперед? – на всякий случай осведомился Деткин-Вклеткин.

– Нет, нет, не интересует, – закричали Случайный Охотник и Хухры-Мухры, – лишь бы вперед!

И они пошли вперед. Тундра сменялась степью, степь – пустыней, пустыня – саваннами, саванны – джунглями, джунгли переходили во что-то уже совершенно географически аморфное, а они все шли и шли. Останавливались лишь один раз, причем в самом начале. Тогда Деткин-Вклеткин неожиданно вздрогнул и сказал:

– Я только что стал отцом.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры внимательно посмотрели сперва на него, потом по сторонам, но никакой перемены не увидели и спросили:

– В чем это проявилось?

– Замечательно глупый вопрос! – оценил Деткин-Вклеткин, но на вопрос ответил: – Проявилось это в том, что у меня родился ребенок.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры опять внимательно посмотрели сначала на него, затем по сторонам и ужасно сильно опечалились.

– Вы чего так опечалились? – поинтересовался Деткин-Вклеткин.

– Закат интеллекта, – в один голос ответили ему два собеседника, – есть зрелище удручающее.

Деткин-Вклеткин помолчал, пытаясь соотнести высказывание с ситуацией, но, не сумев, заключил:

– Сказано красиво… только ни к селу ни к городу, как пейзажная зарисовка в начале главы. Впрочем, в этой главе и всё так, – вздохнул он.

– Нечего сваливать на главу то, что к главе никакого отношения не имеет! – сделали замечание опечалившиеся. – Если художественное произведение настоящее, в нем все уместно.

– Вы уверены? – с внезапной тоской воззвал к ним Деткин-Вклеткин. – Потому что… потому что появление ребенка не входило в мои планы.

– У Вас он и не появился, – сообщили ему в ответ. – Вы просто бредите. Отцами становятся – и дети рождаются – не в сознании, а в действительности.

– Это одно и то же, – быстро возразил Деткин-Вклеткин.

– Вы хотите сказать, что сознание и действительность суть одно и то же? – захотели строгости философских дефиниций Случайный Охотник и Хухры-Мухры (получалось, что они все время говорили дуэтом, как братья Гонкуры).

Деткин-Вклеткин поморщился: его смущала всякая примитивность.

– Я хочу сказать, – жирно подчеркнул он, разгадав замысел братьев Гонкуров, – что действительность сознания и действительность бытия суть одна и та же действительность… если вам так необходима строгость философских дефиниций!

От этой совсем уж большой строгости философских дефиниций у Случайного Охотника и Хухры-Мухры засосало под ложечками: справиться с такой культурой мышления ни одному из них явно было не под силу. Правда, они поднатужились лететь, но тут же замертво упали на землю, предварительно спросив:

– Что Вы практически имеете в виду, Деткин-Вклеткин?

– Практически, – снизошел тот, – я имею в виду следующее: в действительности я только что стал отцом, каковым до этого не был. Эту перемену во мне и зарегистрировало мое сознание… чуткое к подобного рода вещам.

– И что же конкретно сказало Вам Ваше чуткое к подобного рода вещам сознание? – не отставали Случайный Охотник и Хухры-Мухры.

– Конкретно оно сказало мне: ты только что стал отцом! – уже с раздражением ответил им Деткин-Вклеткин. – Это конкретно оно и сказало мне, даже не позаботившись о том, чтобы подготовить меня к такому повороту событий.

– Хорошо, – согласились приставучие собеседники, – зайдем с другой стороны. – Как отразится этот поворот событий на Вашей и на нашей с Вами жизни?

– Никак, – вздохнул Деткин-Вклеткин.

– Но разве перемены в личной жизни не всегда отражаются на общественной деятельности? – совсем далеко зашли в своем любопытстве Случайный Охотник и Хухры-Мухры.

Тут уж настало время Деткин-Вклеткину оторопеть. Оторопев, он спросил:

– Что Вы называете «общественной деятельностью»?

– Так… построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек, – растерялись собеседники, – разве это для Вас не общественная деятельность?

Деткин-Вклеткин предусмотрительно схватился за бока – и только после этого расхохотался:

– Во-о-от вы о чем! Ну нет, дорогие мои… построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек никогда – слышите, никогда! – не было для меня сферой общественной деятельности, что я и попросил бы Вас зарубить друг у друга на носах. Фигурально, конечно, выражаясь! – добавил он, заметив опасное движение Случайного Охотника в сторону висевшего у него на поясе ледоруба.

Случайный Охотник отпустил ледоруб, но не проследил за челюстью – и челюсть у него отпала. У Хухры-Мухры тоже отпала, но он справился с ней быстрее, чем Случайный Охотник, и спросил:

– То есть… как же… не было сферой общественной деятельности? Что же это, если не труд во славу величайшей из идей человечества, от имени которой Вы мою юрту сносить хотели? – Хухры-Мухры внезапно очень захотелось начинать жалеть свою юрту, хоть и давно пропавшую из виду.

– Величайшая из идей человечества… – вздохнул Деткин-Вклеткин, – всегда была для меня воплощена в Марте. Так что Абсолютно Правильная Окружность – мое сугубо личное дело. Это ради Марты я шел за идеей и хотел сносить вашу юрту.

– Ради женщины… бабы! – взревел эскимос Хухры-Мухры, тонко воспроизведя интонацией этически сложный фрагмент русской народной песни «Из-за острова на стрежень» (а именно фрагмент «нас на бабу променял!» – если кто-то не понял того, на что я так прозрачно намекаю).

Эскимосу Хухры-Мухры показалось, будто чужая земля уходит из-под его ног.

– Вы… Вы… – зашелся он, – Вы же вот сейчас стоите и… стоите и лишаете меня единственного, что у меня есть!

– А что у Вас есть? – ради интереса спросил Деткин-Вклеткин.

– Возможность мыслить масштабнo, вот что! – взлетел под небеси Хухры-Мухры.

– Подумаешь… – не осознал размеров трагедии Деткин-Вклеткин. – Невелика потеря!

– Да Вы же… Вы же кто – после этого? – Было понятно, что Хухры-Мухры задал этот вопрос самому себе. От него самого присутствовавшие и ждали ответа, который последовал непродолжительное время спустя и имел вид приговора: – Вы же после этого на-се-ко-мо-е!

Деткин-Вклеткин попытался примерить на себя новый идентитет, но идентитет не налезал.

– Придется объясниться, – смущенно сказал он эскимосу.

– И объяснюсь! – крикнул тот и немедленно впал в риторику. – Я думал, что Вы титан! Я думал, что Вы колосс! Я думал, что Вы… атлант, который держит на себе мироздание! Который управляет светилами и стихиями… Устами которого глаголет универсум… И мощной дланью которого я, заполярное ничтожество, причислен к клану небожителей. До Вашего прихода жизнь моя была пуста и бесцветна. Вы дали ей содержание, дали краски, Вы раскрыли мне глаза на то, что не единой вяленой нерпой жив человек, но и идееееююю… – Тут Хухры-Мухры запутался в гласных, упал в степную траву и зарыдал.

– Вон как убивается, – подал голос Случайный Охотник и с интересом инженера человеческих душ уставился на сотоварища. – Мне бы так ни в жисть не убиться!

Эскимос выл и катался по степной траве.

– Я только не понимаю, чего он так… – поделился недоумением Деткин-Вклеткин.

– Ну, как же – чего… – взял на себя роль толкователя Случайный Охотник. – Он-то думал, что для всего универсума старается, а выходит, что для ба… подружки Вашей одной!

Деткин-Вклеткин надолго задумался. Потом сказал:

– А вот и не выходит так, как Вы говорите. Куда ни повернуть – Марта есть часть универсума.

– Да никто и не сомневается, что она часть универсума, – заторопился Случайный Охотник. – Часть, но не весь универсум!

– Весь универсум больно абстрактен, чтобы жертвовать для него жизнью, – твердо и строго сказал Деткин-Вклеткин. – И тот, кто не понимает этого, – дурак.

– Ну вот, – приняв последнее заявление на свой счет, отвлекся выть и кататься по степной траве Хухры-Мухры, – он меня еще и дураком называет!

– Дураком я называю не Вас, – уточнил Деткин-Вклеткин. – Дураком я называю Случайного Охотника. – А Вас я пока никак не называю. Но сейчас назову. Я называю Вас расчетливой тварью.

Услышав такое, эскимос Хухры-Мухры даже привстал с травы. Чрезмерность оскорбления сделала свое дело: он на секунду лишился дара речи. Не дождавшись окончания этой секунды, Деткин-Вклеткин сказал:

– Если Вас интересует, почему я так Вас называю, то… как же Вас иначе называть?

– Некоторые в прежние времена называли меня зайкой… – вновь обретя дар речи, поделился воспоминаниями Хухры-Мухры.

– Вот и избаловали Вас, – развел руками Деткин-Вклеткин.

Помолчали.

– А что делает меня расчетливой тварью? – поинтересовался наконец Хухры-Мухры.

– Объясню Вам, – терпеливо начал Деткин-Вклеткин. – Расчетливой тварью делает Вас прежде всего то, что Вы, если и готовы постараться, то никак не меньше, чем для мироздания в целом. Часть универсума для Вас ничто – Вам весь универсум подавай, иначе Вы и пальцем не пошевельнете. – На этом месте терпение Деткин-Вклеткина вдруг лопнуло с характерным треском, и, схватив эскимоса за шкирку, Деткин-Вклеткин разразился уже просто бранью в его адрес: – Мыслит он теперь масштабно, видите ли! И разговаривает только с титанами – как минимум. А с кем помельче – ни-ни… эх! Вот зарвался-то, прости-Господи! Нет уж, голубчик, как были Вы заполярным ничтожеством – так заполярным ничтожеством и остались. Титаны не торгуются! Титанам все равно, жертвовать собой для универсума или для кого-нибудь одного.

– Отпустите шкирку, – хрипло сказал Хухры-Мухры, – задушите ведь!

С гневом и презрением Деткин-Вклеткин отшвырнул эскимоса от себя далеко в степь. И – отряхнул руки.

– Здесь его и бросим? – с едва слышной жалостью спросил Случайный Охотник.

– Да не бросим, конечно, – успокоил его Деткин-Вклеткин. – Но стоило бы! А то – ишь: титаны, колоссы, атланты… мания величия просто!

– У меня тоже мания величия была, помните? – косвенно защитил друга Случайный Охотник. – Когда я себя в «Огнях Заполярья» рядом с Мадонной видеть хотел. Но вот же… я раскаялся в своих притязаниях на Мадонну – и теперь стал простым смертным.

Деткин-Вклеткин бросил на него подозрительный взгляд:

– Только помните и дальше, что Вы простой смертный… а то иногда Вы тоже на атланта смахиваете!

– Это я так, – улыбнулся Случайный Охотник, – по привычке. – Потом он с опаской посмотрел на Деткин-Вклеткина и голосом опытного психиатра, собеседующего с неопытным психбольным, спросил: – Ребенка-то Вашего куда девать будем?

Деткин-Вклеткин расхохотался:

– Вы тут где-нибудь ребенка видите?

– Ну как же… – огляделся по сторонам опытный психиатр, – бегал, помнится, один такой… маленький!

– Вы, Случайный Охотник, ерунду-то не пороли бы, – вдруг устал от него Деткин-Вклеткин. – Не поняли ситуации – не лезьте в нее! Факт рождения от меня ребенка где-то далеко отсюда решительным образом не меняет ничего вокруг Вас лично.

Случайный Охотник вздохнул так облегченно, что его чуть не унесло налетевшим невесть откуда порывом ветра.

– Ну, слава Богу! – справившись с ветром, воскликнул он. – А то я думал, Вы с ума сошли: у меня, дескать, ребенок родился! Вы же это так сказали, как будто прямо перед собой его увидели…

– И увидел! – Деткин-Вклеткин не понял сути прозрения Случайного Охотника.

– Да, но внутренним взором увидели! – возликовал тот.

– Понятно, что внутренним… Вы прямо как… как идиот от рождения! – не выдержал Деткин-Вклеткин.

Даже не заметив нанесенной ему обиды, Случайный Охотник вмиг все наконец понял и сказал с давно не свойственным ему похабным смешком.

– Это Вы когда… когда за спичкой в пятой главе отправились, ребеночка-то кое-кому сделали?

Лицо интеллигентного Деткин-Вклеткина от этого высказывания перекосило так, что Случайному Охотнику, явно вознамерившемуся получить ответ, пришлось зайти сбоку. Там он и услышал то, что заслужил:

– Пошляк.

Случайный Охотник вернулся назад и задумался. Сказанное ему – пусть и заслуженно – явно не годилось в качестве ответа.

– Дурак ты, дурак! – прошептал приползший из степи Хухры-Мухры, который все понял там, на отшибе. – Он, – эскимос едва заметно кивнул в сторону Деткин-Вклеткина, – детей совсем не так делает, как мы подумали!

– А как? – тоже шепотом спросил Случайный Охотник, фантазии которого не хватало на более чем один способ делания детей.

Эскимос Хухры-Мухры быстро показал себе на голову.

– Голово-о-ой? – сорвался на крик Случайный Охотник.

Хухры-Мухры скорбно кивнул. И почти неслышно добавил:

– Как он и все остальное делает.

– Бедный! – пожалел Деткин-Вклеткина Случайный Охотник.

Вдвоем Случайный Охотник и Хухры-Мухры снова перешли на ту сторону, куда перекосило лицо Деткин-Вклеткина и, заглянув в его добрые глаза, смущенно сказали:

– Примите наши запоздалые поздравления!

– Примите мою запоздалую благодарность, – ответил Деткин-Вклеткин и вздохнул: он не понимал, надо ли было поздравлять его с этим.


А между тем поздравлять его, вне всякого сомнения, надо. Во-первых, родителей с рождением детей всегда поздравляют (вне зависимости от того, кем становятся дети потом), во-вторых, можно ли не приветствовать на страницах настоящего художественного произведения такую любовь – любовь, не знающую границ между главами? Ибо только о любви и говорю я сейчас – о любви между мужчиной и женщиной, которая одна имеет право на существование, поскольку она одна кончается рождением детей. А какая же любовь – без детей? Если партнеры внутренне чужды друг другу, если постель, которую они делят, напоминает поле боя с окопом посередине, и если с обеих сторон этого окопа не слышно ничего, кроме грязных ругательств и проклятий, – тогда, в какую бы беззастенчивую близость партнеры ни вступили, детей им не видать как своих ушей.

А то вот еще многие считают, будто однополая взаимность – это тоже любовь. Однако какая же она, извините, любовь, когда от нее детей не бывает? Сколько находящиеся в отношениях однополой взаимности ни лезут из кожи вон, стараясь доказать всему миру, что и между ними возможна любовь той же силы, как между мужчиной и женщиной, они постоянно терпят фиаско, ибо главного доказательства любви – детей – предъявить не могут. И когда им говорят: «Вот вы тут очень много говорите о силе вашей любви. Однако, если она и впрямь настолько сильна, – где же дети?» – им остается лишь опустить бесстыжие глаза и скорбно признаться: «Увы, детей у нас никак не получается». Тогда все со смехом начинают показывать на них пальцами и кричать: «Вы только взгляните на этих двух представителей однополой взаимности: они возомнили, будто могут любить так же сильно, как и мы. А того не понимают, что мужчина и женщина – это две половинки единого целого!» Тут представители однополой взаимности начинают с ужасом вглядываться друг в друга и видят, что никакие они не две половинки единого целого, а совсем даже наоборот – два безобразных целых. И, испытав приступ отвращения друг к другу, разбегаются в совершенно разные стороны, раз и навсегда поняв бессмысленность и бесплодность своего противного человеческой натуре мезальянса.

Но – спокойно, мой читатель! В настоящем художественном произведении ничего подобного случиться, конечно же, не может. Автору претила бы и сама мысль выписывать, например, разгорающуюся страсть Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, к Ближнему или становящееся все более явным влечение Ядрени Фени к Кузькиной матери… ни к чему все это, мой читатель! Нам ли с тобой идти на поводу у модных литературных веяний, уподобляясь тем мужчинам, которые со знанием дела описывают безрадостную жизнь лесбиянок, и тем женщинам, которые поднаторели на жалостливых рассказах о гомосексуалистах? Зачем, о мой читатель, тебе и мне выносить их сор из нашей избы? Ведь в настоящем художественном произведении что самое привлекательное? Самое привлекательное в нем – целомудрие, которое просто хлещет водопадом с безыскусных этих страниц. Впрочем, целомудрие, конечно, есть отнюдь не единственное достоинство настоящего художественного произведения – не понаслышке знакомы автору и приступы любви невиданной силы: как приступ, только что продемонстрированный на примере Деткин-Вклеткина. Любви, именно и нашедшей свое неоспоримое доказательство в появлении на свет вышеназванного плода – нежданно-негаданно сорвавшегося наземь с благоуханного древа!

А потому от всей души поздравим Деткин-Вклеткина – и вместе с ним ту, чьего имени мы с тобой, о мой читатель, не назовем! Впрочем… вот как интересно получается: мы этого имени кому не назовем? Явно ведь не Деткин-Вклеткину: он-то точно знает, что любит только одну женщину – и никого другого, а значит, никто другой (во всяком случае, в этом произведении!) от него родить не должен. И уж тем паче – не Марте, которая (как мы знаем из предшествующей главы) давно родила, так что скрывать сей факт от нее самой уже поздно. Поздновато скрывать его и от других действующих лиц и их исполнителей… типа Редингота или Кунигундэ, которым болтливый автор настоящего художественного произведения даже представил вышеозначенный плод по имени (даже по двум именам: Татьяна и Ольга). Но все равно… что бы там ни было, а имени матери мы не назовем – имеем полное право! Имени не назовем, а обладательницу имени – вместе с Деткин-Вклеткиным, как сказано, – поздравим: поздравляем, дескать, вас обоих – так держать!

Ну, и… бросив мать с ребенком, пойдем дальше – куда шли, уже без остановок. А придем внезапно… опять, получается, в Японию – терпи, читатель: на сей раз это Деткин-Вклеткин сюда нас завел, он уже, стало быть, весь земной шар обогнул. Выходит, что не в ту сторону бедолага пошел, в какую ему следовало, – да только с кем не бывает!


У самого входа в Японию Деткин-Вклеткина встретила Умная Эльза. Она никогда не видела его прежде, но, увидев, сразу узнала и громко сказала:

– Здравствуйте, мой дорогой Деткин-Вклеткин, и добро пожаловать!

С этими трогательными словами она протянула Деткин-Вклеткину хлеб-соль на тут же проворно вытканном ею рушнике.

Приняв хлеб-соль и страстно поцеловав их в губы, Деткин-Вклеткин прослезился и спросил:

– Что мне с этим делать?

– Съедите на досуге, – нашлась Умная Эльза, но, вспомнив откуда-то, что Деткин-Вклеткин питается только духовной пищей, схватила себя за язык и чуть не вырвала его с корнем, вскричав: – Язык мой – враг мой!

Деткин-Вклеткин едва успел остановить ее, не то, конечно, плакал бы язык Умной Эльзы горючими слезами. А так язык весело рассмеялся и продолжал функционировать, сказав:

– Имелось в виду, разумеется, не съесть, а отдать Марте – чтобы она сделала голубя или голубицу из хлеба-соли.

– Где ж мне сейчас Марту-то взять? – озаботился Деткин-Вклеткин.

– Имелось в виду, – незамедлительно исправился язык, – не сейчас отдать, а при случае!

– Так… зачерствеет же хлеб! – растерялся Деткин-Вклеткин. – Голубей и голубиц только из свежего лепят… Соль же при этом вообще не добавляют, ибо слепленного не едят – им любуются.

– А-а-а… – протянул язык и замолчал, вспомнив вкус заживо съеденной им в далеком прошлом голубицы из хлеба.

– Тут вот два спутника со мной, – опомнился представить Случайного Охотника и Хухры-Мухры Деткин-Вклеткин, возвращая хлеб-соль Умной Эльзе.

Спутники расшаркались.

– Хорош шаркать! – воскликнула Умная Эльза, не выносившая шаркунов, и быстро проглотила хлеб-соль, чтобы больше не говорить о хлебе-соли ни слова.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры притихли и затравленно посмотрели на Умную Эльзу.

– Строители-то где? – бодрым голосом поинтересовался Деткин-Вклеткин, чтобы сгладить неловкость.

– Это кого конкретно Вы имеете в виду? – вроде как невпопад спросила Умная Эльза.

– Тех, кто строит Абсолютно Правильную Окружность из спичек. – Деткин-Вклеткин был, как всегда, наготове.

– Ах, те-е-ех… Их больше нет с нами.

– Умерли? – ужаснулся Деткин-Вклеткин.

– Не все, кого нет с нами, умерли, – подвела под свой ответ логическую основу Умная Эльза. – Например, Сын Бернара тоже нет с нами, но это не означает, что он умер. Что же касается строителей, то они, закончив работу, разбрелись кто куда.

– Как это – «закончив работу»? – оторопел Деткин-Вклеткин. – Они ведь должны были линию из спичек до нас дотянуть… а не дотянули! И потому мы здесь.

– Так Вы разве не в Северном Ледовитом океане строили? Если да, то вам навстречу двигались не из Японии, а с севера России… Из Японии же навстречу никто никому не двигался – и к Японии никто не двигался. Япония суверенно Окружность строила.

Деткин-Вклеткин стоял и хлопал глазами в ладоши: получалось, что он, Деткин-Вклеткин, в данный момент якобы находился в Японии.

– То-то мне показалось, – признался он, – что шли мы больно долго… Я думал, здесь север России и есть!

– Здесь Япония, в которую Вы с юга пришли, подобно одному из патриархов, – сообщила памятливая Умная Эльза. – Я так полагаю, Вы весь земной шар обогнули… как тот маленький-горбатенький, который все поле обскакал.

– Что за маленький-горбатенький? – Образ определенно не понравился Деткин-Вклеткину.

– Да серп! – добродушно рассмеялась Умная Эльза. – Не понимаю, чего Вам не нравится… Красивый образ!

– Краше некуда, – огрызнулся Деткин-Вклеткин. – А кто дал Японии право Окружность строить – тем более суверенно?

– Право строить Окружность дал Японии Японский Бог. Право же строить суверенно дала Японии я.

– Ох, ни фига себе! – вырвалось у Случайного Охотника. – Ну, Японский Бог – дело понятное, а Вы-то Японии кто такая?

– Я Японии – защитница! – не обращая внимания на хамство, с гордостью сказала Умная Эльза.

– Покажите мне то, что тут построено, – с угрозой в голосе произнес Деткин-Вклеткин.

Умная Эльза испугалась угрозы.

– Не покажу. Вам этого не понять. Потому что Вы фанатик.

– Откуда Вы знаете, что фанатик? – смутился Деткин-Вклеткин.

– По глазам видно. У Вас в глазах блеск такой нездоровый появляется, когда Вы про Окружность говорите.

– Какая она наблюдательная! – шепнул Хухры-Мухры Случайному Охотнику. – Меня тоже глаза Деткин-Вклеткина всегда пугали…

– У Деткин-Вклеткина нету глаз. У него один дух! – пристыдил Случайный Охотник товарища, а Умной Эльзе, которая явно не пришлась ему по сердцу, сказал: – Вы как с патриархом разговариваете?

– Никакой он не патриарх, – обиделась за Деткин-Вклеткина Умная Эльза. – А наоборот даже – мужчина в самом собственном соку!

– Гаже не скажешь, – вяло отнесся Деткин-Вклеткин, вглядываясь в даль. Из дали уже спешила к нему компактная толпа в несколько миллионов японцев, причудливым образом прослышавшая о пришествии с юга очередного патриарха. По пути японцы спорили:

– И вовсе это не новый патриарх, а все тот же. Он просто второй раз с юга пришел, чтобы испытать нас!

– Да бросьте Вы! Была ему охота нас испытывать… патриархи испытаниями не занимаются! Испытатели занимаются, а патриархи – нет. Патриархам все по фигу, на то они и патриархи.

– По фигу все пофигистам, а не патриархам – Вы понятия-то разводите, что ли, как-нибудь…

– Пофигисты и патриархи – одно и то же. Каждый патриарх пофигист!

– Но не каждый пофигист – патриарх. Я вот знаю одного пофигиста – так ему до патриарха еще миль сто просветленным дерьмом плыть!

– Я не патриарх! – крикнул им навстречу Деткин-Вклеткин, чтобы снизить эффект неоправданного ожидания.

– Что он говорит?

– Он говорит, что не патриарх…

– А Вы слушайте больше! Ни один патриарх никогда не скажет, что он патриарх. Ибо главное отличие настоящего патриарха от ложного в том, что настоящий всегда говорит: «Я не патриарх».

– В этом не патриархов отличие друг от друга, а сумасшедших!

– Сумасшедший и патриарх – одно и то же.

– Да упорядочьте же Вы Ваш понятийный мир! То у Вас патриарх и пофигист – одно и то же, то патриарх и сумасшедший – одно и то же!

– У меня, между прочим, пофигист и сумасшедший – тоже одно и то же. У меня всё – одно и то же, ибо я преодолел тщету этого мира и не различаю добра и зла.

Так, весело пререкаясь, несколько миллионов японцев и подошли к Деткин-Вклеткину, чтобы остановиться подле него и преклонить головы.

Увидев столько много преклоненных голов, Деткин-Вклеткин спросил:

– Что мне с ними делать?

– Подзатыльников надавайте – все сразу и уберутся, – посоветовала Умная Эльза.

– А мы чем займемся? – поинтересовался Деткин-Вклеткин.

– А мы пойдем Окружность смотреть. Я все-таки решила показать ее Вам, раз Вы патриарх.

– Я не патриарх! – взорвался Деткин-Вклеткин и надавал подзатыльников миллионам японцев. Те действительно убрались – причем в благоговении.

– Ни один патриарх никогда не скажет, что он патриарх, – с кроткой улыбкой повторила чужую мудрость Умная Эльза, и все вместе они отправились в национальный парк.

Подойдя к величественной композиции «Никогда и ни при каких обстоятельствах не забудем мать родную», Деткин-Вклеткин схватился за сердце и, с болью глядя на Умную Эльзу, произнес посиневшими губами:

– Что… это… у вас… тут?


ГЛАВА 31 Неожиданные метаморфозы с действующими лицами и их исполнителями | Давайте напишем что-нибудь | ГЛАВА 33 Автор вводит лишнего человека в рамки художественного целого и выводит его за эти рамки