home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 31

Неожиданные метаморфозы с действующими лицами и их исполнителями

Ни одно настоящее художественное произведение немыслимо без внезапных метаморфоз с действующими лицами и их исполнителями. Говорят, что именно это отличает полноценное художественное произведение, богатое белками, жирами и углеводами, от неполноценного, небогатого всем вышеуказанным. Дескать, если неожиданные метаморфозы не имеют места быть, действующие лица и их исполнители оказываются ходульными. Что это такое – «ходульные», автор, увы, не понимает, хоть и пользуется соответствующим словом направо и налево. Но подобным образом и все вокруг поступают: значений слов не понимают, а словами пользуются, – так что автор, одинокий во всех остальных отношениях, в этом отношении отнюдь не одинок. Впрочем, данное заключение отношения к делу не имеет – и я не о том.

Я о том, что в художественном произведении, претендующем на звание полноценного, любой характер – дабы не стать в конце концов ходульным, – должен находиться в развитии.

Например, только совсем уж никудышный писатель позволит герою, заявленному в начале романа как подлец и негодяй, остаться таким до скончания дней. Хороший писатель проведет подлеца и негодяя через горнило нечеловеческих испытаний, чтобы эта мразь воочию увидела свою низость и горько раскаялась на глазах у благодарных читателей. Подобная перемена в поведении героя называется «ломка характера». Результатом такой ломки является в художественном произведении превращение подлеца и негодяя в добряка и душку. Если в начале романа он убивал, насильничал, грабил, ненавидел женщин, стариков и детей, то в конце романа он ведет себя совершенно иначе: спасает из силков беззащитных зверушек, защищает слабых, варит похлебку нищим, обожает женщин, стариков и детей и уступает им место в общественном транспорте. Эволюция характера налицо.

Не иначе обстоит дело и с положительными героями. Поскольку в настоящем художественном произведении нет и не может быть никакой статики, а только одна беззастенчивая динамика, положительные герои в структуре литературного целого тоже эволюционируют как заведенные. Если на первых страницах романа они совершают трудовые подвиги, сажают цветы и деревья, спасают все живое, то на последних страницах мы видим их гадкими и разложившимися морально: они бесчинствуют в садах и огородах, мучают зверей и птиц, засоряют источники и отравляют окружающую среду своим зловонным дыханием. Иными словами, из добряков и душек они все как один превращаются в подлецов и негодяев, ибо такова неумолимая логика художественного созидания.

Отсюда следует, что плох тот роман, который состоит из исключительно положительных и исключительно отрицательных героев. Давайте быстро рассмотрим в этом отношении великую «Войну» и великий «Мир» Льва Толстого: здесь все герои развиваются прямо на наших глазах. Я позволю себе привести лишь один яркий классический пример. Главная героиня упомянутой гениальной эпопеи, Наташа Ростова, выглядит сперва как полная идиотка, которая или сидит на окне, поджав колени, или трясется, как овечий хвост, отправляясь на бал, но потом превращается в умную и самостоятельную женщину, которая отдает подводы раненым и показывает окружающему ее мужу пеленки с детскими испражнениями.

Так и должно быть в литературном произведении, главная задача которого – изобразить жизнь во всей ее сложности и противоречивости. Похожая – и даже просто та же самая – задача стоит и перед вашим покойным слугой. А значит, не дело ему забивать вашу голову прелестями Марты и Умной Эльзы, разворачивать перед Вами сильные стороны характера Редингота и истекать слюной по поводу цельности натуры Деткин-Вклеткина, неистребимой порядочности Случайного Охотника, этнического совершенства эскимоса Хухры-Мухры или благородства благородного Эдуарда. Нужно показать, что если не все они, то хотя бы некоторые из них могут быть такими же мерзавцами, как и любой из вас. И пусть все наконец прочувствуют, что не отвлеченные понятия изображает в сем настоящем художественном произведении здравомыслящий автор, но существ из плоти и крови, которым свойственны те же гнусные пороки, что, например, и тебе, любезный читатель. Ибо ты, с одной стороны, и все упомянутые действующие лица и исполнители, с другой, – одного поля ягоды.


– Не думаешь ли ты, неверная Кунигундэ, – истребив представителей санэпидстанции и чисто вымыв после этого руки, сказал благородный Эдуард, – что Редингот на самом деле большая скотина?

– Ты преувеличиваешь, – отозвалась неверная Кунигундэ, пакуя чемоданы. – Он, конечно, скотина, но не такая уж большая. Во всяком случае, не больше, чем ты или я… Мне татуировальные принадлежности тоже паковать?

– Да на что они теперь! – махнул рукой благородный Эдуард. – Поверх той татуировки, которую ты сделала на моей спине, уже, небось, ничего и не вытатуировать.

– И то правда, – согласилась неверная Кунигундэ и выбросила татуировальные принадлежности в окно. Они упали на лысину прохожего обывателя и по-быстрому вытатуировали там одно совсем короткое неприличное слово.

Уезжая куда подальше, благородный Эдуард и неверная Кунигундэ рассчитывали еще успеть на суд истории, который должен был вот-вот состояться. Не то, чтобы суд сам по себе так уж интересовал их – им просто надо было увидеться с Рединготом перед отъездом, поскольку ясности в том, чем им теперь предстояло заниматься, ни у кого из них не было.

– А нужна ли нам такая ясность? – спросил вдруг благородный Эдуард.

Неверная Кунигундэ посмотрела на него с укором. И напрасно, ибо что с него было спрашивать, с благородного Эдуарда? Откуда ему, несмышленышу, знать, что с тех пор, как неверная Кунигундэ однажды на улице ненароком изменила благородному Эдуарду с Рединготом, идея построения Правильной Окружности из спичек сразила ее наповал? И что делом всей ее жизни отныне стало выполнять приказы Редингота, не задумываясь и не пререкаясь…

– Ты, благородный Эдуард, вот что… расслабься, – сказала неверная Кунигундэ. – Один участок Правильной Окружности из спичек тут, во Франции, уже завалили – благодаря, в частности, и нашей с тобой нерасторопности. Но есть еще много участков в восточном полушарии, которые ждут крепких умов и рук. Ты хоть последние сводки-то слышал?

– Сводки о чем? – не понял благородный Эдуард.

– Да о том, как обстоят дела с Окружностью в большом мире! – почти выкрикнула неверная Кунигундэ.

– А где бы мне эти сводки услышать? – опять не понял благородный Эдуард, не обращая внимания на возбужденное состояние неверной Кунигундэ.

– В сердце своем! – насилу справившись с гневом, ласково укорила его она.

– Мне мое сердце никаких сводок на эту тему не поставляет, – признался благородный Эдуард. – А тебе твое поставляет?

– Не-пре-стан-но! – отчеканила неверная Кунигундэ. – На данный момент, скажем, оно говорит мне, что проблемы с построением Правильной Окружности из спичек наблюдаются на Филиппинах, в Ливии и на северной оконечности необъятной родины автора настоящего художественного произведения.

– А кому тут какое дело до автора настоящего художественного произведения? – развязно спросил благородный Эдуард.

Вот вам, стало быть, и положительный герой! Просто стервец какой-то, а не положительный герой… Самое бы время послать его к Ядрене Фене, да та, похоже, навсегда уже выбыла из структуры художественного целого, смешавшись с толпой растерзывающих Жан-Плода Труда на парижском подиуме. В то время как все посланные к ней неприкаянно разбрелись по белу свету – и теперь их днем с огнем не найдешь!

Ладно, пропустим вопрос благородного Эдуарда мимо ушей.

– Я пропускаю твой вопрос мимо ушей, – сказала неверная Кунигундэ и пропустила: вопрос благородного Эдуарда со свистом умчался в неизвестном направлении. – Но я заявляю тебе, мой дорогой, что, если ты станешь между мною и Правильной Окружностью из спичек…

– А вот стану! – еще развязнее сказал благородный Эдуард, не дослушав неверную Кунигундэ. – Выбирай: или я, или Правильная Окружность из спичек!

Гримаса страдания исказила лицо неверной Кунигундэ: было видно, что выбор, обозначившийся перед ней, непрост. С одной стороны, она твердо знала, что второго такого, как благородный Эдуард, дурака, готового терпеть ее непрерывные измены, нет в мире. А это значило: прощай навсегда, целомудренность духовной связи, прощай навсегда, семейный очаг, прощай навсегда, старинная немецкая песенка! Ничему этому больше не бывать… С другой стороны, неверная Кунигундэ отдавала себе отчет в том, что счастье в личной жизни несовместимо с успехами в труде на благо человечества и что только глупые люди желают на поздравительных открытках и того, и другого сразу: дескать, счастья вам в личной жизни и успехов в труде! Тут уж, как она понимала, или – или. Имеешь счастье в личной жизни – не видать тебе успехов в труде. Имеешь успехи в труде – забудь о счастье в личной жизни. Теперь ей предстояло решить эту проклятую дилемму: выбрать счастье в личной жизни – благородного Эдуарда – или успехи в труде – построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

«Вот еще тоже ублюдок! – подумала она о благородном Эдуарде. – Хорошо ему говорить: “Выбирай!”… когда тут вообще никакой альтернативы не намечается». А вслух сказала:

– Уверен ли ты, дорогой мой, что ты и Правильная Окружность из спичек образуете альтернативу?

– Конечно, образуем! – взревел этот теперь уже отрицательный персонаж, поймал пролетавшую над головой невинную сойку и, грубо свернув ей шею, демонстративно бросил бездыханное тельце к ногам неверной Кунигундэ.

Захоронив сойку вблизи от себя, неверная Кунигундэ презрительно сказала недавно еще положительному персонажу:

– В тебе не осталось ничего человеческого. Ты изменился полностью… я не узнаю тебя.

– И что с того? – отвратительным смехом рассмеялся благородный Эдуард. – Я и сам не узнаю себя, но мне от этого только бесконечно приятно.

Тут он бросился к неверной Кунигундэ с противоестественным для себя желанием впервые в жизни овладеть ею. Сердцем угадав это его желание, неверная Кунигундэ подхватила чемодан, выбежала из дома в сад и вместе с чемоданом проворно взобралась на старую грушу. Вслед за ней, поигрывая топором, бросился в сад и благородный Эдуард.

Молча наблюдавшие за развитием всех этих страшных событий все святые сами вынесли друг друга из дома и в страхе побежали по улице.

А давно уже не благородный, но низкий и коварный Эдуард принялся с остервенением рубить старую грушу. В слезах глядя на того, кто всего лишь несколько минут назад делил с ней пищу и кров, неверная Кунигундэ спрашивала себя: «Что, что я нашла в этом чудовище?» И когда почти уже срубленная старая груша вскрикнула человеческим голосом, неверная Кунигундэ сделала наконец свой выбор.

– Я выбираю Абсолютно Правильную Окружность из спичек, а отнюдь не Вас! – громко произнесла она, с бешеной, как собака, скоростью переходя на «вы».

Когда-то благородный, Эдуард замер с топором в руках. Стало понятно, что такого поворота он никак не ожидал.

– Прошу объяснить этот выбор, – раздался его ледяной голос.

– Значит, так, – начала неверная Кунигундэ, опасно раскачиваясь на практически срубленной старой груше. – Из добряка и душки Вы, Эдуард, на моих глазах превратились в подлеца и негодяя, как сказано в предисловии к этой главе. Конечно, на протяжении всех последних эпизодов в Вас уже можно было заметить некоторые отдельные недостатки…

– В Вас и самой их было хоть отбавляй, шлюха! – тоже перейдя на «вы», напомнил неприятный собеседник.

– …некоторые отдельные недостатки, – продолжала, не дав себя перебить, неверная Кунигундэ. – Но эти отдельные недостатки не портили благоприятной картины в целом. Однако со временем количество негативных черт Вашего характера перевесило количество черт позитивных – и на данный момент Вы, вне всякого сомнения, являетесь отрицательным действующим лицом и исполнителем.

– Значит, в этом и есть причина Вашего предпочтения Абсолютно Правильной Окружности из спичек – мне? – прозвучал в тишине сада горький вопрос.

– Нет-нет, что Вы! – боясь ненароком ранить его, поспешила с ответом неверная Кунигундэ. – Причина не в этом! Она в том, что я всем своим сердцем предана идее построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек. А отрицательного персонажа, кстати, можно любить так же страстно, как и положительного, – в мировой литературе масса тому примеров. Взять хотя бы Евгения Онегина – как его любила Татьяна Ларина!

– Я бы не назвал Евгения Онегина отрицательным персонажем – подобным, например, мне: с моими развязными замечаниями, быстрой сменой настроений, упорным желанием спилить ни в чем не повинную старую грушу и овладеть Вами. Все это характеризует меня как человека, у которого нет ни ума, ни сердца. Но вспомните, что говорит Евгению Онегину сама Татьяна Ларина: «Как с Вашим сердцем и умом, – говорит она, – быть чувства мелкого рабом?» То есть, Татьяна Ларина отнюдь и отнюдь не отказывает Евгению Онегину в наличии сердца и ума – Вы согласны? А значит, он положительный герой.

Неверная Кунигундэ решительно помотала головой:

– Нет, не согласна. Татьяна Ларина действительно говорит, что у Евгения Онегина есть сердце и ум, но, если разобраться, сердце и ум есть у каждого – и по этому признаку Евгений Онегин ничем не отличается от других представителей человечества. Был бы он положительный герой, она бы сказала: «Как с Вашим добрым сердцем и выдающимся умом быть чувства мелкого рабом?»

– Так в размер не влезло бы – Вы что, с ума сошли? – ни с того ни с сего разорался благородный Эдуард. – Они же там все четырехстопным ямбом разговаривают!

– Причем тут метрика-то? – обалдела неверная Кунигундэ. – По-вашему, поэт вложил в уста Татьяны Лариной эти слова только потому, что иначе с четырехстопным ямбом не справился бы? Уж не сомневаетесь ли Вы в мастерстве Пушкина?

– Сомневаюсь, – нагло ответил благородный Эдуард.

– Ну и дрянь же Вы после этого! – с обидой за солнце русской поэзии бросила ему в лицо неверная Кунигундэ, лица, впрочем, не повредив.

Тут старая груша под ней хрустнула, и неверная Кунигундэ упала на землю – прихлопнутая тяжелым чемоданом.

– Вот теперь-то я и овладею Вами! – с низкой страстью прошептал благородный Эдуард и, ногой отшвырнув чемодан, стремительно изнасиловал неверную Кунигундэ.

Впрочем, та, казалось, не обратила на это никакого внимания.

– Я изнасиловал Вас, – уточнил благородный Эдуард растерянно.

– Ничего подобного, отщепенец! – в лицо ему рассмеялась неверная Кунигундэ. – Я отношусь к только что произошедшему всего-навсего как к очередной измене благородному Эдуарду… – на сей раз с одним маньяком вроде Вас.

Это заявление поставило благородного в кавычках Эдуарда в тупик: подлец перестал понимать, кто он такой. Однако через некоторое время он догадался, что неверная Кунигундэ нарочно расщепила его индивидуальность, чтобы сохранить в себе светлую память о былом.

– Какая же Вы изобретательная… – произнес он и нехотя покинул тупик, в котором находился: положительный персонаж, на глазах переродившийся в отрицательного, теперь уже противный всем.

Неверная Кунигундэ облегченно вздохнула и встала с земли. Поправив на себе платье и подхватив чемодан, она с радостью осознала, что зовут ее теперь просто Кунигундэ, ибо быть неверной ей больше некому.

– Слава Богу! – вслух сказала Кунигундэ. – А то я уже начинала уставать от беспорядочных контактов…

И она отправилась на суд истории – к тому времени уже, увы, закончившийся. Подойдя к зданию суда истории, Кунигундэ увидела, как из него выходит постаревший века на три Редингот.

И Париж поплыл у нее перед глазами, а потом и вовсе уплыл куда-то на север…

Когда Кунигундэ очнулась, Редингот, мягко придерживая, вел ее куда-то.

– Где я? – спросила она.

– Вы в небольшом городе Змбрафле, – ответил Редингот.

– А что я тут делаю?

– Вы только что пришли в себя, – отрапортовал Редингот. – И теперь я сопровождаю Вас на чрезвычайное собрание, куда приглашены все желающие и не желающие.

– Когда же я успела выразить желание и нежелание? – озадачилась Кунигундэ.

– Вы не успели ничего выразить, – сказал Редингот. – За Вас это сделали миллионы.

В тот же момент к Рединготу подбежала девочка: Кунигундэ бросилось в глаза ее яркое платьице в красный горошек. Редингот поднял ребенка на руки.

– Это дочка Марты, ее зовут Татьяна и Ольга, – объяснил Редингот, – в честь героинь романа «Евгений Онегин».

– Красивое имя, – улыбнулась Кунигундэ. – Сколько ей?

– Три года. Ровно столько, сколько Вы приходили в себя.

Они ступили в зал – и взору Кунигундэ, даже не успевшей произнести «как долго я спала!» – предстали миллионы.

– Здравствуйте, миллионы, – громко поприветствовала она их.

Миллионы – вопреки ее и моему ( замечание автора ) ожиданию – ничего не ответили.

Между тем Редингот уже подводил ее к одному из двух свободных мест в последнем ряду. Кунигундэ опустилась в кресло – Редингот осторожно уселся во второе свободное, расположив на коленях до умопомрачения тихую Татьяну и Ольгу.

Кунигундэ пыталась рассмотреть тех, кто сидел на сцене. Видно было плохо.

– Почему у нас такие скверные места? – шепотом спросила Кунигундэ Редингота.

– Такие выделили. – В голосе Редингота звучала незнакомая Кунигундэ покорность. – Карл Иванович выделил.

– Внутренний эмигрант? – со смехом спросила Кунигундэ: о Карле Ивановиче она знала по рассказам Редингота.

– Тш-ш-ш… – только и успел сказать Редингот, после чего к Кунигундэ тут же подошли два каких-то увальня и, встав по обеим сторонам кресла, представились:

– Увальни.

И добавили:

– Пройдемте.

Татьяна и Ольга заплакала – Редингот в испуге зажал ей рот ладонью.

– Это куда ж такое «пройдемте»-то, увальни? – иронично взглянула на увальней Кунигундэ. Они не ответили.

Кунигундэ растерянно поднялась и посмотрела на Редингота.

– Что происходит? – спросила она глазами.

Взгляд Редингота был спокойным и усталым. «Не сопротивляйтесь, – прочитала Кунигундэ в этом взгляде. – Просто следуйте за увальнями. Вам, скорее всего, сделают внушение и отпустят, только не дерзите им, как Вы любите. Они все мертвецы. Сюда уже не возвращайтесь: опасно. Встретимся в супермаркете “Упокой”, отдел “Колготки”, в половине шестого вечера».

Увальни мягко, но крепко взяли Кунигундэ под руки и начали выводить из зала. Она успела увидеть, как на трибуну бодрой походочкой поднялся упитанный старик в соболях. «Карл Иванович!» – догадалась Кунигундэ. Зал аплодировал новоприбывшему стоя. Кунигундэ обернулась к Рединготу. Тот тоже привстал.

В горнице, куда ввели Кунигундэ, не оказалось ни окон, ни дверей (она даже удивилась, как сюда вообще можно ввести!), но зато горница была полна людей. На стене висел портрет Карла Ивановича: внутренний эмигрант изображался в рост Гулливера и имел в одной руке ружье, в другой – державу. Кунигундэ усмехнулась в сердце своем. Ее усадили за стол и велели ждать. Она прождала с полчаса и уже начала не на шутку, как тот садовник, которому все цветы надоели, сердиться, когда прямо перед ней возник смертельно бледный человек в очках, в котором читатели, а также автор настоящего художественного произведения без труда могли бы узнать – и узнали – Нежданова. Кунигундэ же, понятное дело, Нежданова не узнала, потому что в той главе, где он ошивался, ее не было.

– Нежданов, – отрекомендовался вошедший.

– Скорее, Жданов, – зачем-то сострила Кунигундэ и усугубила: – Причем целых полчаса Жданов.

– Невесело как разговор начинается, – ответил Нежданов и бесцеремонно спросил: – Вы откуда такая?

– Из одной немецкой песни, – не солгала Кунигундэ. – А Вы откуда такой?

– Да я-то местный, – нехорошо улыбнулся тот, – из четвертой главы.

– Настоящего художественного произведения? – усомнилась Кунигундэ.

– А то какого? – еще хуже улыбнулся Нежданов.

– Странно… – сказала Кунигундэ, смерив собеседника взглядом и записав результаты измерений в маленький блокнот, всегда бывший при ней. – Я думала, тут такие не водятся.

– Тут всякие водятся, – уклончиво заметил Нежданов. – Даже такие осведомленные, как Вы.

– В чем же я, по-вашему, осведомлена? – продолжала наступать Кунигундэ (глупая Кунигундэ! – Авторская ремарка ).

– Ну, например, в том, что о Карле Ивановиче распускают слухи, будто он внутренний эмигрант. Вам это кто сказал? – Голос Нежданова звучал безразлично.

– Мне это… – начала было Кунигундэ, но, слава Богу, в том же духе не продолжила (ибо не совсем она простушка-то… – Авторская ремарка ), а вдруг посмотрела на Нежданова в упор и закончила: – …одна французская сволочь сказала. По имени Эдуард. Долгое время я считала его благородным. Но после того как он назвал Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, внутренним эмигрантом, я перестала считать Эдуарда благородным и порвала с ним отношения на мелкие кусочки.

Нежданов, и без того смертельно бледный и в очках, стал еще более смертельно бледным и еще более в очках.

– Похоже, Вы действительно не совсем простушка, как только что позволил себе выразиться автор настоящего художественного произведения и как вслед за ним позволю себе выразить я…

– Автор настоящего художественного произведения, – четко произнесла Кунигундэ, – может позволить себе все, что хочет – в отличие от Вас. Ибо он тут главная власть. Или Вы со мной не согласны? (Автор сердечно благодарит Кунигундэ за произнесенное.)

– Согласен, согласен! – заюлил Нежданов. – Только вот не надо так больше – ни насчет Карла Ивановича, ни насчет благородного Эдуарда… договорились? Иначе Вы сделаете мне больно!

– Ранимый Вы! Странно только, что и упоминание Эдуарда вас ранит, – усмехнулась Кунигундэ.

– А Вы-то сами из настоящего художественного произведения? – усомнился вдруг Нежданов.

– Из настоящего, – заверила его Кунигундэ. – Просто я спала три года.

– Как Спящая Красавица? – расщедрился на комплимент Нежданов.

– Нет, как дура! – отклонила комплимент Кунигундэ.

Нежданов явно обиделся, что его комплимент не принят, и сухим, как паек, голосом сказал:

– Ну… мне кажется, инцидент исчерпан. Вы свободны – просто думайте в следующий раз хорошенько, когда говорите, – во всяком случае, когда говорите вслух.

– Мне можно вернуться в зал?

– Не стоит, – сказал Нежданов. – Лучше встретьтесь с Рединготом там, где договорились: в супермаркете «Упокой», отдел «Колготки», в половине шестого вечера.

– Вы читаете мысли? – не утерпела съязвить Кунигундэ.

– Я читаю книги, – возразил Нежданов. – Особенно те, в которых сам фигурирую. До скорого!

– До скорого, – сдалась Кунигундэ и оказалась на улице, неизвестно как туда выйдя.

Постояв у одной случайной витрины, в которой были выставлены саваны сезона, она на этот раз хорошенько подумала, прежде чем говорить вслух, и сказала вслух: «Что-то случилось с настоящим художественным произведением, пока я спала…»


И надо признаться, в этом она была совершенно права. По-другому, кстати, и быть не могло: давно прошли те времена, когда спящие красавицы имели право засыпать на годы, а потом просыпаться – и видеть, что вокруг ничего не изменилось! Причем просыпаться от поцелуя принца… хватит нам этих приятных пробуждений. Пусть пробуждения отныне будут ужасными, потому как нечего спать, когда другие действующие лица и их исполнители работают в поте лица своего (действующего). А то – ишь, привыкли: проспать тридцать лет и три года – и очнуться все еще семнадцатилетней в объятиях какой-нибудь особы царствующего дома. Нет уж! Теперь мы будем расплачиваться за свое спанье – и расплачиваться, так сказать, по-крупному. Проспал – приспосабливайся к новому и не обязательно комфортному пространственно-временному континууму, а не можешь приспособиться – вон из структуры художественного целого!

Но это я так образно, конечно, говорю: Кунигундэ никто из структуры художественного целого выбрасывать не собирается. Тем более что она – как показала нам предшествующая сцена – уже и приспособилась: молодец. То есть поняла, что так финтить, как она тут финтила, ей, скорее всего, больше не удастся. А почему – потому что Редингот (главный ее покровитель), например, давно в немилости. Хоть – пока – и не у автора настоящего художественного произведения, но уж у других-то действующих лиц – во всяком случае. Или у их исполнителей, ибо каждый знает, что это не одно и то же.


По улицам Змбрафля разгуливали мрачные мертвецы.

– Вы чего такие мрачные? – спросила их Кунигундэ.

– Вот умри сама – и поймешь, – пошутили те.

– А если серьезно? – сказала она.

– Если серьезно, то говорить надо не здесь, – шепотом сказали мертвецы и повели Кунигундэ на специальную явочную квартиру в самом центре Змбрафля.

Квартира оказалась пустой.

– Никто не явился, – смущенно объяснили мертвецы.

– Тогда не надо было называть квартиру явочной, – придралась Кунигундэ. – А кто должен был явиться?

– Все должны были явиться, – напустили туману мертвецы, однако тут же туман и развеяли: – Все подпольщики.

– А кто у нас теперь главный среди подпольщиков? – задала прямой вопрос Кунигундэ и получила прямой ответ:

– Среди подпольщиков у нас теперь главный… главная, – тут мертвецы ненадолго замялись, но разгладились, – …собака одна!

– Сын Бернар! – вспомнила Кунигундэ: как-то, находясь за пределами структуры настоящего художественного целого, Редингот рассказывал ей о Сын Бернаре.

– Точно, – сказали мертвецы. – Вы тоже из наших?

– А сами-то вы подпольщики? – задала запоздалый вопрос Кунигундэ.

– Все мертвецы – подпольщики по определению, – сказали мертвецы.

– Так это по определе-е-ению… – разочаровалась Кунигундэ. – А в реальности?

– В реальности настоящих подпольщиков, как мы, конечно, мало, – признались мертвецы. – И за ними охотятся, чтобы их убить. Но им – нам, то есть, – на это наплевать.

– Как так может быть? – удивилась Кунигундэ.

– А так… – улыбнулись мертвецы. – Знаете пословицу: «Двум смертям не бывать»?

– Знаю, – сразу все поняла Кунигундэ и тоже улыбнулась мертвецам. Потом вздохнула: – Давайте рассказывайте тогда… как вы дошли до смерти такой.

– И сами не знаем, – развели руками мертвецы. – Сначала все было хорошо: мы умерли и стали спокойно жить на том свете. Но потом оказалось, что некоторым и на том свете спокойно не жилось. И они, эти некоторые – сначала их было мало – сгруппировались вокруг совсем свеженького покойника по имени Карл Иванович. Он оказался женатым покойником, баба у него имелась, с большой буквы… они вместе где-то во льдах умерли, года три назад. Ну, и… вот.

Кунигундэ подождала продолжения, но не дождалась.

– Что – «и вот»?

– Говорите, Вы из наших, а сами не знаете ничего! – возмутились мертвецы. – Спали, что ли, все это время?

– Спала, – призналась Кунигундэ и покраснела. – Три года спала.

– Соня! – отнеслись мертвецы. Потом облизнулись: – Какая Вы аппетитная, когда краснеете! Можно из Вас крови попить?

– Так и быть, попейте, – сказала Кунигундэ и брезгливо отвернулась в сторону. – Только не всю.

Мертвецы попили крови и продолжали:

– Ну, и… вот. Карл Иванович сумел увлечь подавляющее большинство мертвецов своими смелыми идеями… – мы думаем, это потому, что мертвецам так и так от веку делать нечего. И мертвецы пошли за ним.

– Так какими же идеями-то? – нетерпеливо спросила Кунигундэ.

– Да глупости одни! – вздохнули мертвецы. – Абсолютно Правильную Окружность из спичек на том свете строить.

– А на этом свете ее, что, уже построили? – обомлела Кунигундэ, практически сразу проигнорировав тот свет.

Это не понравилось мертвецам-подпольщикам, но они не подали виду и задумчиво сказали:

– Как бы это получше выразиться… построить-то построили. Но не совсем.

– Минуточку… есть уже Окружность или ее нет?

– И есть, и нет, – сказали мертвецы.

– Так не бывает! – воскликнула Кунигундэ. – Ответ не засчитываю! Или Окружность есть, или Окружности нет.

– Ну-ну-ну… – притормозили ее мертвецы: Кунигундэ даже чуть лоб себе не расшибла. – Это так, как Вы говорите, не бывает: или есть, или нет! А так, как мы говорим, – так только и бывает, ибо безоговорочно ничто в мире не существует. Всё – есть, но с оговорками, что – нет.

– Мне это сложно! – позволила себе протест Кунигундэ.

Протест был отклонен:

– Значит, напрягитесь! Напрягитесь – и поймите. Да, Окружность на этом свете построена. Но построена в основном.

– Как это – «в основном»? – Кунигундэ от перевозбуждения даже задрожала, что твой осиновый лист на ветру. – Окружность не может быть построена «в основном»: это замкнутая кривая! Если кривая не замкнута – она не окружность.

– Вы прямо как мертвый тинейджер, – засмеялись мертвецы. – «В основном» это и значит «в основном»… в общих чертах, то есть. В общих чертах окружность и построена. Но не полностью. И не окончательно.

– Так, – сказала Кунигундэ, – давайте разберемся с деталями…

– Давайте не будем! – взмолились мертвецы. – Мы с ними каждый день по просьбе Сын Бернара разбираемся, а всё без толку…

– Ничего, один раз можно и по моей просьбе разобраться! М-м-м… что мы имеем на данный момент – если по-честному?

– Вот это вот «по-честному»… – скривились мертвецы. – Если по-честному, то можно сразу и закончить: по-честному – мы ничего не имеем. Лучше всего обстоят дела в Северном Ледовитом океане и в Швейцарии, но и там дела обстоят плохо.

Если бы глаза у Кунигундэ еще не были вытаращены, она обязательно вытаращила бы их сейчас:

– Вы же сказали, «в основном» и «в общих чертах» все готово!

– Так всегда говорят… это устойчивый оборот. Но сегодня и на это «в основном» уже взгляд пересмотрен. Теперь полагают, что Абсолютно Правильную Окружность из спичек можно будет считать полностью и окончательно построенной лишь тогда, когда ее проложат по всему миру. А тут еще Карл Иванович и иже с ним: он заявил, что и это не будет полное и окончательное построение Окружности – что для полного и окончательного ее построения требуется включение в проект и того света тоже. И что тот свет даже важнее, чем этот, и что…

– Погодите! – остановила словоизвержение Кунигундэ. – Какая-то дурацкая получается логика. Масштабы Абсолютно Правильной Окружности из спичек были ведь заданы изначально – с поправкой на то, что мы будем считать результат достигнутым, несмотря на некоторое несовершенство периметра… Даже несмотря на своеобразный вклад в дело построения Окружности, сделанный Японией!

– Вот именно: с поправкой, – нудно сказали мертвецы. – А теперь все поправки отменены: говорят, нельзя называть «абсолютным» то, что не абсолютно.

– Но ведь ничто же не абсолютно! – просто уже криком закричала Кунигундэ. – Тут как с горизонтом: достигнутая линия горизонта – уже не линия горизонта, но это никому не мешает пользоваться понятием «горизонт»…

– Понятием горизонта – не мешает, а понятием окружности – мешает. Карлу Ивановичу мешает.

– А почему это вдруг все так озабочены тем, чтобы удовлетворять требования Карла Ивановича? Он кто, в сущности, такой?

– Он вождь, – просто сказали мертвецы. И вздохнули.

– Его выбрали вождем? – уточнила Кунигундэ.

– Вождей не выбирают. Это вожди выбирают нас. Карл Иванович пришел с того света – весь в мехах – вместе с бабой своей, с большой буквы, тоже в мехах, и сказал: «Я ваш вождь, идите за мной». И все пошли.

– Просто каменный век какой-то! – возмутилась Кунигундэ. – И что – Редингот тоже пошел? Редингот же сам был вождь!

– Редингот не вождь, а бог – различать такие категории надо. Во всяком случае, Японский Бог. И он сказал, когда такой дележ пошел: богу, говорит, богово, а кесарю – кесарево. И освободил Карлу Ивановичу дорогу.

– А сам с чем остался?

– С чем и был – ни с чем. Остальные же, кто около него начинал, уже до этого сошли с круга.

– Как это – «сошли с круга»?

– Ну, как… Марта забеременела, Кузькина мать возжаждала земной славы, Ближний и Сын Бернар занялись поисками человеческих ценностей… Только одна Умная Эльза осталась прежней, но Редингот запретил ей покидать Японию, когда тут все это началось.

– А Деткин-Вклеткин? Мне Редингот про него тоже рассказывал… во время случайной близости.

– Деткин-Вклеткин-то… Он, вроде, потерялся в ледяных просторах – вместе с эскимосом Хухры-Мухры и Случайным Охотником. От них долго не было вестей: наверное, они замерзли насмерть. Так что Редингот оказался совсем один – и сказал всем своим: «Ну, живите как знаете, а я оставляю себе только Татьяну и Ольгу, ибо она чиста и невинна, как все дети».

– И Марта согласилась?

– Конечно! Потому что ее и Ближнего с Кузькиной матерью как раз в этот самый момент арестовывал Карл Иванович. И арестовал. За измену идее. И многих других арестовал, за то же самое. В общем, как всегда: репрессии, облавы… сами знаете! Только вот Сын Бернар, говорят, убежал и подался в партизаны. Но ведь от благородного Эдуарда не уйдешь…

– Так вот, значит, с кем благородный Эдуард спелся! – воскликнула Кунигундэ.

И добавила:

– Ну ладно…

И глаза ее, давно уже вытаращенные, сверкнули как две шаровых молнии.


ГЛАВА 30 Сильный рывок вперед, не ломающий гармоничной структуры художественного целого | Давайте напишем что-нибудь | ГЛАВА 32 Пейзажная зарисовка ни к селу ни к городу