home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 29

Вставная, как зубной протез, новелла о простодушной Паките

Изготовить полноценное художественное целое без вставной новеллы, скажу вам со всей ответственностью, совершенно невозможно. Только не спрашивайте меня почему – спросите лучше литературных критиков, это воронье, слетающееся на поживу всякий раз, когда благовонный доселе труп писателя начинает сдаваться под беспощадными ударами времени. И литературные критики тотчас ответят: да как же, ответят они, мыслимо полноценное художественное целое без вставной новеллы? И главное, что возразить им вы, конечно, не сможете, ибо подобные аргументы бьют наповал и правых, и виноватых, а также – просто для порядка – случайных свидетелей.

Попробуй Николай Васильевич Гоголь, например, не вставить в текст романа «Мертвые души» свою «Повесть о капитане Копейкине» – знаете, что литературные критики с ним бы сделали? Они бы ему руки-то по самые ноги поотрывали! Прочитали бы «Мертвые души», похвалили бы для приличия, а потом вздохни да и скажи: «Чего-то тут явно не хватает…» Чувствуют они, литературные критики, всякую слабинку в структуре художественного целого, не отнимешь у них этого!

Ну, писатель, Гоголь-то Николай Васильевич, он бы, конечно, сразу надулся как мышь на крупу и начал бубнить: «Чего-то не хватааает, чего-то не хватааает!.. Сами тогда садитесь да пишите – вместо того, чтобы других критиковать. На мой же, великого русского писателя, взгляд, всего хватает – и даже кое-чего больше чем достаточно!» Тогда критики – ему: «А “Повесть о капитане Копейкине” у Вас где?»

Тут бы Николай Васильевич Гоголь смутился и спросил: «О каком это Копейкине? Кто такой Копейкин, мать вашу?» На что критики бы ему сразу возмущенно и ответили: «Копейкин, дорогой Вы наш Гоголь, есть герой Отечественной войны 1812 года, а не кто такой!»

Тогда Николай Васильевич Гоголь, понятное дело, совсем бы опупел и взревел: «Да при чем тут война 1812 года-то? Я вообще послевоенное время описываю!.. И потом, на фига мне в таком гармоничном романе всякие случайные персонажи? Вы бы еще меня упрекнули в том, что я Чингисхана на коне в “Мертвые души” не ввел!» – «Ерничать не по делу, дорогой Вы наш Гоголь, совершенно ни к чему, – сделали бы справедливое замечание литературные критики, – а вот что касается случайного персонажа, тут уж Вы сказали, мягко говоря, не подумав! Капитан Копейкин, между прочим, только на первый взгляд кажется случайным, необязательным и ничем не мотивированным. На самом же деле роман Ваш, “Мертвые души”, без него просто бессмыслен. Ибо “Повесть о капитане Копейкине” – ключ к тексту романа. Не ввели Вы капитана Копейкина – все равно что ключ взяли, да и выбросили в реку! Ну и как теперь прикажете этот Ваш бред на четырехстах страницах понимать?»

На такой гневный упрек Николай Васильевич Гоголь вообще бы не знал, как ответить: ему бы в минуту стало понятно, что отсутствие в структуре якобы гармоничного романа «Повести о капитане Копейкине» сводит на нет весь его титанический труд. И зарыдал бы он тогда в голос и стал бы рвать на себе длинные и черные как смоль волосы.

А безжалостные литературные критики продолжали бы: «Вы прямо какой-то недоделанный, дорогой наш писатель Гоголь! И роман Ваш недоделанный – вроде Вас самого. Композиционно “Повесть о капитане Копейкине” – смысловой фокус романа “Мертвые души”. У Вас же роман не в фокусе весь – не видите, что ли? Глаза-то разули бы тогда… хохол!»

Ну, Николай Васильевич Гоголь, мир его праху, со стыда сразу бы и концы отдал. А перед тем, как их отдавать, схватил бы «Мертвые души» и сжег – тогда бы у нас с вами не только второго тома, но и первого не было. И теперь вот скажите: много ли великая русская литература от этого выиграла бы? То-то и оно… Потому и вставил Николай Васильевич Гоголь «Повесть о капитане Копейкине» в художественную ткань повествования: сохранив, таким образом, для потомков всю величественную картину быта и нравов русского помещичества своего времени. Второй же том романа – сжег, и дело тут вот в чем: когда второй том уже готов был, оказалось, что вставить в него совершенно нечего.

А литературные критики, взяв в руки первый том, сразу сунулись проверять, не забыл ли Николай Васильевич Гоголь поместить туда вставную новеллу «Повесть о капитане Копейкине», – листали, листали роман и вдруг – бац: «Повесть о капитане Копейкине», черным по белому! Стоит на своем месте и является ключом ко всему тексту романа. И в ней, как в фокусе, сходятся все сюжетные линии!

Николай же Васильевич Гоголь тут как раз подоспел и говорит: «Что, скушали?»

И встряхнул своими длинными и черными как смоль волосами.

И победоносно улыбнулся: знай, дескать, наших! И защитил честь мундира великого русского писателя.


Как всегда в последнее время, яичная скорлупа крошилась под неловкими пальцами простодушной Пакиты. Кикимото был не только вне себя, но даже и вне Кадиса, где в данный момент находился. Величественное сооружение, Купол Мира, никак не начинало обретать свою форму. Да и чужую форму, которая Кикимото, может быть, теперь и устроила бы, обретать не начинало. Виной тому были неловкие пальцы простодушной Пакиты: хватаясь за очередную скорлупку, она обязательно разрушала ее – и скорлупку оставалось только выбросить. Справа от простодушной Пакиты уже высилась гора таких выброшенных скорлупок, по высоте напоминавшая могильный холм над братским захоронением. Слева от простодушной Пакиты – там, где был Кикимото, – лежали только три скорлупки, склеенные вместе чуткими пальцами любимого и явно уцелевшие чудом.

Очередная скорлупка треснула и развалилась. Простодушная Пакита, как всегда в последнее время, потупила глаза.

– Это уже четыре миллиона двести тысяч сто сорок третья, – попрекнул Кикимото. – Любой на твоем месте давно научился бы передавать скорлупки! У тебя не пальцы, а какие-то грабли…

– Ты уже говорил это четыре миллиона двести тысяч сто сорок два раза, любимый, – с обидой выкрикнула простодушная Пакита. – Как умею – так и передаю! Не нравится – передавай сам, а я тогда клеить буду…

– Ты – клеить? – чуть не лишился, но не лишился рассудка Кикимото. – Да начни ты клеить – тут бы и трех готовых скорлупок не лежало! Одни убытки от тебя.

Простодушная Пакита, как всегда в последнее время, обиделась.

– Знаешь, что, любимый, – сказала она, – не надо на меня наговаривать! Все, что я разрушила, я же и возмещу.

– Это ты когда-а-а еще возместишь, – саркастически заметил Кикимото, – а на данный момент ты разрушила четыре миллиона двести тысяч сто сорок три скорлупки – возместила же только пять тысяч сто сорок три.

– Я не в состоянии съедать больше пятидесяти яиц в сутки! – гневно отпарировала простодушная Пакита. – В конце концов, ты – в крайнем случае! – тоже мог бы съедать хотя бы по одному яйцу на завтрак.

– У меня на них аллергия, ты же знаешь! – чуть ли не с кулаками бросился на нее Кикимото.

– Если у тебя на яйца аллергия, то нечего было задумывать величественное сооружение из яичной скорлупы! – отомстила, как всегда в последнее время, простодушная Пакита и добавила: – Ты напоминаешь мне пекаря – у которого аллергия на муку, живописца – у которого аллергия на краски, пожарника – у которого аллергия на воду, и, наконец, сапожника – у которого аллергия на молоток!

– На молоток аллергии ни у кого не бывает, – резко оборвал ее Кикимото.

Простодушная Пакита расхохоталась и со знанием дела ответила:

– Аллергия на все бывает, любимый! Я даже знаю одну молодую да раннюю мать, у которой аллергия на пеленки собственного младенца. Но она не берется строить из пеленок Купол Мира – в отличие от тебя!

– Я тоже не берусь из пеленок строить, – напомнил Кикимото. – Я из яичной скорлупы строю! На которую у меня аллергии нету. У меня аллергия только на собственно яйца.

– Ну вот! – развела руками простодушная Пакита. – Ты опять совершаешь ошибку правила вывода… Если следовать твоей логике, то получается, что белок и желток – это собственно яйцо, а скорлупа – непонятно что. Между тем достаточно выйти на улицу и спросить там любого дурака, чтобы понять: яйцо – это белок, желток и скорлупа вместе.

Не поверив словам простодушной Пакиты, Кикимото тут же вышел на улицу и спросил любого дурака, так ли это. Любой Дурак, поразмыслив, сказал, что ему все равно, но увязался за Кикимото в мастерскую.

– Это Любой Дурак, – представил Кикимото своего нового знакомого.

– Я вижу, – ответила простодушная Пакита и поинтересовалась: – А зачем нам здесь Любой Дурак?

– Чтобы всякий раз на улицу специально не бегать, – объяснил Кикимото. – Пусть сядет где-нибудь в сторонке и сидит.

– Пусть, любимый, – безропотно согласилась простодушная Пакита.

– А почему Вы называете этого человека «любимый»? – спросил Любой Дурак.

– Потому что я люблю его – не видно разве? – удивилась простодушная Пакита.

Любой Дурак пригляделся и сказал, что видно, но поинтересовался за что.

– За то, – объяснила простодушная Пакита, – что он умеет строить из яичной скорлупы Купол Мира.

– А я могу сделать из дерьма конфетку, – похвастался Любой Дурак.

– Так сделайте и съешьте, – распорядился Кикимото и обернулся к простодушной Паките: – Ну и о чем мы говорили?

– Об аллергии, – напомнила та.

– У меня аллергия на бессмертные полотна Веласкеса, – признался вдруг Любой Дурак, делая конфетку из найденного им под ногами дерьма.

– Видишь теперь? – укоризненно посмотрела на Кикимото простодушная Пакита. – А ты сказал, на молоток аллергии не бывает! – Тут она обернулась к Любому Дураку и уточнила: – У Вас аллергия на содержание бессмертных полотен Веласкеса или на форму?

– Форма и содержание едины! – выкрикнул Любой Дурак.

– Что и требовалось доказать, – сухо заметила простодушная Пакита, с отвращением следя за тем, как изготовленная на их глазах конфетка исчезает во рту Любого Дурака и тем самым как бы демонстрирует наглядный пример единства формы и содержания.

Сраженный недюжинным умом простодушной Пакиты Кикимото, как всегда в последнее время, задал следующий вопрос:

– Что ты всем этим хочешь сказать? Что у меня не должно быть аллергии на яйца или, наоборот, должна быть аллергия и на яичную скорлупу?

– Как хочешь – так и понимай, – отвечала простодушная Пакита, – а мне пора яйца есть, иначе я не успею столько, сколько на сегодня запланировала.

– У вас тут секта какая-нибудь, что ли? – спросил Любой Дурак.

– Почему Вы об этом спросили? – Кикимото любовался маленькой композицией из трех склеенных вместе скорлупок.

– Да вот… разговоры об одних только яйцах.

– Разве наличие секты предполагает разговоры о яйцах? – в голосе Кикимото был сарказм.

– Это смотря что за секта, – поделился опытом Любой Дурак. – Какая секта на чем зациклится – та про то и говорит.

– А Вы любите яйца? – спросила Любого Дурака простодушная Пакита, чайной ложечкой выедая середину сваренного всмятку яйца и стараясь не слишком задевать скорлупу.

– Яйца? Люблю, – признался, словно в постыдном, Любой Дурак.

– Тогда не могли бы Вы к нам приходить яйца есть?

– По вечерам? – задал глупый вопрос Любой Дурак.

– Почему же по вечерам? Можно и раньше.

– Я в полседьмого встаю, – предупредил Любой Дурак.

– Вот без четверти семь завтра и приходите! А пока… тут десяток яиц всмятку – не съедите прямо сейчас?

– Съем – чего ж не съесть?

– Вы осторожно ешьте – чтобы скорлупу на макушке только повредить. А то ему, – простодушная Пакита кивнула на Кикимото, – скорлупа требуется.

– Извести в организме не хватает? – сочувственно осведомился Любой Дурак, с удовольствием приступая к первому яйцу.

– Да нет, – рассмеялась простодушная Пакита. – Я же говорю: он из скорлупы Купол Мира построить собирается.

– Хорошее дело. Стоящее. – Любой Дурак вгляделся в лицо Кикимото, причем вгляделся с уважением.

Как ни удивляло Кикимото, что Любой Дурак его понимает, он покраснел от смущения. Шутка ли: первое публичное признание его идеи – идеи, которую он вынашивал все последние годы, а совсем недавно выносил-таки и теперь рожает! Правда, рожает в муках – но всё из-за неловких пальцев этой простодушной Пакиты…

– Ешь давай быстрее! – сказал он ей. – Пора дальше строить.

Когда яйцо было съедено, простодушная Пакита вскочила и вытерла неловкие пальцы о ситцевое платьице.

– А мне продолжать есть? – спросил Любой Дурак.

– Ешьте все время, – скомандовал Кикимото и сверкнул глазами в сторону простодушной Пакиты: та медлила.

– Я боюсь, – вдруг сказала она. – Они такие хрупкие… Может быть, ты из чего-нибудь другого Купол Мира построишь?

Кикимото посмотрел на нее с омерзением. Все-таки она курица, эта простодушная Пакита! Как же можно не понимать куриными своими мозгами, что, если имеет смысл строить Купол Мира, то не из досок, не из кусков оцинкованного железа, не из бетонных плит, а только и единственно из самой хрупкой на свете субстанции – яичной скорлупы? Ибо Купол Мира не есть его защита: это только символ – символ ненадежности, обреченности, бренности всего, что есть под этим небом.

– Давай скорлупку, – скомандовал он. – Только осторожно – не то убью!

Стуча зубами от страха, простодушная Пакита протянула ему дрожащими пальцами четвертую скорлупку. Однако, перекладывая ее в руку Кикимото, вздрогнула всем телом – и скорлупка хрустнула.

– Убиваю, – предупредил Кикимото, но опять не убил простодушную Пакиту – только тяжело вздохнул.

– А пинцетом не пробовали? – начиная есть десятое яйцо, спросил Любой Дурак. – У меня тут вот пинцет с собой. Смотрите, как это просто!

Тут он аккуратно поддел пинцетом яичную скорлупку и без труда передал ее совсем уже поникшему было Кикимото. Потом еще одну. И еще одну. И еще.

Купол мира рос на глазах.

– Смотри! – ликовал Кикимото, бросая быстрые взгляды на простодушную Пакиту. – Десять скорлупок за последние пять минут! А с тобой – за последние шесть месяцев – только три!..

– Ну, я пошел теперь, – сказал Любой Дурак, стремительно доев десятое яйцо и пряча пинцет в карман.

– Стоять! – рявкнул Кикимото.

– Это, то есть, как – стоять? – озадачился Любой Дурак.

– Оставаться на месте и передавать мне скорлупки! Пока все не передадите – не уйдете.

Любой Дурак взглянул на белоснежные горы, простиравшиеся в мастерской и за ее пределами куда хватало глаз, и испуганно сказал:

– Да мне ж на это жизни не хватит…

– Сколько хватит, столько и хватит, – смилостивился Кикимото. – Ваши дети достроят за Вас.

– У меня нет детей, – радостно возразил Любой Дурак. – Как насчет Ваших детей?

– У меня тоже нет, – признался Кикимото.

Ситуация выглядела безнадежной.

– Что делать будем? – через некоторое время спросил Любой Дурак.

– «Что делать, что делать»!.. – передразнил его Кикимото. – Детей рожать будем, вот что делать!

– Сами… вдвоем? – испугался Любой Дурак.

– Почему вдвоем? Втроем рожать будем. Вот она, – Кикимото кивнул на Пакиту, – поможет. Хоть детей-то умеешь рожать?

Вопрос не поставил простодушную Пакиту в тупик.

– Рожу не хуже других, – сдержанно пообещала она. – Вам сколько?

– Мне двоих, – заторопился Любой Дурак. – Мальчика и девочку… – тут он мечтательно улыбнулся. – С бантами!

– С бантами не гарантирую, – предупредила Пакита и повернулась к Кикимото: – А тебе?

– Мне чем больше, тем лучше, – алчно откликнулся тот и победоносно посмотрел на Любого Дурака: дескать, скушали?

– Не больше трех в одни руки, – завыкобенивалась вдруг Пакита.

– Тогда мне тоже трех! – быстро нашелся Любой Дурак. – Мальчика, девочку без бантов и… и еще одну девочку без бантов.

– Девочек-то Вам куда ж столько? – приструнил его Кикимото. – Родятся в мать… все с неловкими пальцами!

– Ну, хорошо, – нехотя согласился Любой Дурак. – Пусть будет одна девочка с неловкими пальцами и два мальчика – с ловкими.

– Ресурсы разбазаривает только! – обозлился Кикимото и от злости заказал трех мальчиков, хоть втайне и сам мечтал хотя бы об одной девочке. – Мальчиков пусть зовут Хорхе, Луис и Борхес.

– Борхеса рожать не буду, больно трудно, – сразу разгадала маневр Кикимото простодушная Пакита. – А Хорхе и Луиса – рожу.

Любой Дурак довольно потер руки: ему удалось-таки опередить Кикимото.

Кикимото же совсем потерял власть над собой. Он надулся как мышь на крупу и грубо приказал простодушной Паките:

– Рожай давай! Чего время тянешь?

Простодушная Пакита рассмеялась до икоты.

– Сначала формальности, – сказала она, дождавшись этой самой икоты, – а потом дети.

Кикимото и Любой Дурак заторговались о порядке формальностей. Простодушная Пакита терпеливо икала в стороне.

Уже через короткое время соперники вступили в кровавую драку. Со стороны маленького и щуплого Кикимото это казалось безумием: Любой Дурак настолько превосходил его в весе, что исход драки был заранее предрешен. Впрочем, весь окровавленный, качающийся на пока еще двух тонких ногах Кикимото как будто и не думал сдаваться.

– Вы вообще-то дрались когда-нибудь? – поинтересовался Любой Дурак в ходе поединка, взглянув на Кикимото со жгучим, как нахо, состраданием.

– Не дрался, а боролся! – с достоинством поправил его Кикимото. – Только такого глупого вида борьбы, как этот, у нас на Востоке не знают.

– А какие виды знают?

– Да мало ли какие знают! – выкрикнул Кикимото в запальчивости. – Но все они – так называемые восточные единоборства, когда в борьбе участвует один-единственный человек.

– То есть? – оторопел Любой Дурак. – Он сам с собой, что ли борется?

Кикимото вздохнул и устало покачал проломленной в нескольких местах головой.

– Борьба с собой, – только и сказал он, – есть самый беспощадный вид борьбы. Победить себя всего труднее.

Любой Дурак остолбенел от мудрости Кикимото, а тот, улучив момент, сильно ударил его ниже пояса одной из двух своих тонких ног. Согнувшись строго пополам, Любой Дурак непонимающе уставился на Кикимото.

– Вы, позвольте спросить, – спросил он, не дождавшись позволения, – не забыли, за что именно мы боремся? – Тут он с интересом посмотрел в сторону простодушной Пакиты, которая продолжала бесстрастно икать.

– Мы не боремся, а деремся, – поправил его Кикимото. – Мы деремся за то, кто будет обладать простодушной Пакитой первым. Как самцы.

– Еще один такой удар ниже пояса – и обладать простодушной Пакитой придется Вам одному… самец, – интимно, в самое окровавленное ухо, предупредил Любой Дурак Кикимото.

– Одному – ни за что, – определился тот, пообещал впредь от подобных ударов воздерживаться и действительно воздерживался.

Подравшись часа два-три и надравшись, таким образом, как следует, но так и не выявив победителя, противники бросились к простодушной Паките вдвоем.

– Ни-ни! – воскликнула она, разгадав их гнусные намерения. – Только в порядке очереди.

– Живой очереди? – на всякий случай спросил Любой Дурак, с надеждой поглядывая на полумертвого Кикимото.

– Живой, – беспощадно потребовала простодушная Пакита.

Кикимото немножко подобрался, чтобы хоть отчасти напоминать живого. Только после этого простодушная Пакита разрешила ему стать в очередь – причем в начало, опасаясь, что иначе Кикимото просто не достоит.

– Приступаем к формальностям, – голосом вагоновожатого объявила простодушная Пакита и легла на пол мастерской.

С формальностями покончили быстро: ни у одного из противников душа уже не лежала к тому, за что боролись и на что напоролись.

Поднявшись с пола и с презрением посмотрев на будущих отцов, простодушная Пакита предупредила:

– Дети получатся вялыми и болезненными, только ко мне чтобы никаких претензий!

– А выживут? – с блеском надежды в заплывших глазах спросил Кикимото.

– Выжить выживут, но пользоваться ими будет нельзя, – уклончиво ответила простодушная Пакита и, не попрощавшись, отправилась вынашивать детей. В дверях она разминулась с кем-то, отдаленно напоминавшим человека. Это был инспектор.

– Я инспектор, – так и представился он, войдя.

Кикимото демонстративно отвернулся к окну, как если бы никто ничего не сказал. Любой Дурак на всякий случай последовал его примеру.

Удивившись, что его не заметили, инспектор зашел с другой стороны и представился снова.

Подозрительно оглядываясь по сторонам, но явно избегая смотреть на инспектора, Кикимото спросил Любого Дурака:

– Кто-нибудь что-нибудь сказал?

– Нет-нет, – зачем-то подыграл ему Любой Дурак, при этом воззрившись на инспектора в упор. – Никто ничего не сказал.

– Значит, послышалось, – констатировал Кикимото и оглушительно запел популярный японский романс «Банзай меня, твои банзанья…» К концу романса Любой Дурак разрыдался.

– Как вы ни пытаетесь игнорировать мое присутствие, – сказал инспектор, когда сначала пение, а потом рыдание подошли к концу, – а я, тем не менее, здесь. Это и любому дураку видно.

Любой Дурак вздрогнул, словно застигнутый на месте преступления, – тем самым выдав себя. Инспектор злорадно захохотал и сказал:

– Попались, голубчики!

Кикимото тут же наделал в штаны, но признался в этом только автору. Автор не нашел, что сказать в ответ.

А инспектор тем временем достал из бывшего у него при себе портфельчика пачку накладных и, заполнив одну, протянул ее Кикимото.

– С Вас четыре миллиона двести тысяч сто сорок три японских иены, по одной иене за каждое яйцо, – бросил он небрежно. Брошенного никто не поднял.

– Вы украли у него яйца? – шепотом спросил Любой Дурак Кикимото.

– Да на кой мне его яйца! – крикнул Кикимото. – Яйца – мои собственные. Они были куплены в супермаркете, причем на мои же кровные! Можно сказать, за каждое яйцо заплачено кровью.

– Вы слышите? – проникся Любой Дурак, грозно нависая над инспектором. – За яйца уже заплачено кровью, так что это яйца Кикимото.

– Мне безразлично, чьи это яйца, – холодно и сыро сказал инспектор. – И я здесь совсем не затем, чтобы отнимать у кого бы то ни было яйца. Я здесь затем, чтобы пресечь беззаконие.

От последней фразы Любого Дурака зазнобило. Увидев на спинке кресла теплый плед, он уютно завернулся в него и выжидательно посмотрел на инспектора. Инспектор молчал. Тогда Любой Дурак, осторожно поощряя его к дальнейшему разговору, дружественно произнес:

– Ну и?..

– Ну и всё! – бесцветно закончил инспектор.

Присутствующим сделалось неловко.

– Не очень понятно, за что же все-таки платить такие деньги, – нашелся наконец Любой Дурак.

– За самовольное строительство закрытого помещения, – голосом закона ответил инспектор и расстегнул небольшой кошелек.

Это рассмешило Любого Дурака.

– Интересно, – сказал он, – как Вы туда намерены четыре миллиона двести тысяч сто сорок три японских иены упихать. Они же не войдут!

– А вот спорим, что войдут? – захорохорился инспектор.

– А вот спорим, что не войдут? – уперся Любой Дурак.

Инспектор выглядел разъяренным.

– Есть у Вас четыре миллиона двести тысяч сто сорок три японских иены? – обратился он к Любому Дураку.

Конечно, у любого дурака всегда есть при себе четыре миллиона двести тысяч сто сорок три японских иены. Достав их из рюкзака, болтавшегося за спиной, Любой Дурак протянул деньги инспектору, но отдать не успел, потому что на пути денег горой стал Кикимото.

– Откуда у Вас иены? – заорал он на Любого Дурака.

– С родины, – пролепетал тот. – Я родом из Японии…

– Чего ж тогда не живете на родине? – упрекнул его Кикимото.

– А того… – обиделся Любой Дурак. – Я считаю, что жить на родине значит проявлять чрезмерный патриотизм. Сами-то Вы чего на ней не живете?

– Я же Купол Мира над Европой возвожу! – веско напомнил Кикимото. – Вот возведу – и…

– Не возведете, – вмешался инспектор. – Ибо Вы оштрафованы мною за самовольное строительство закрытого помещения. И не говорите, будто не знали, что надо подавать заявку заранее.

– Я же не крытый рынок строить собрался! – рассвирепел Кикимото. – Я же произведение искусства создаю! Вы бы еще Леонардо обязали заявку заранее подавать – перед тем, как он писать Мону Лизу решил…

– Леонардо тут ни при чем. Он давно умер. И он был гений. А Вы – Кикимото.

Кикимото подошел к инспектору и с размаху ударил его по роже: удар получился неловкий.

– Дайте-ка я, – сказал Любой Дурак и отвесил инспектору такую оплеуху, что тот рухнул на пол мастерской глыбой неотесанного мрамора, чуть не проломив пола.

Покуда инспектор лежал без сознания и бытия, Любой Дурак сказал:

– Пора нам отсюда сматываться.

– А как же материалы? – растерянно спросил Кикимото. – Когда я еще наберу столько яичных скорлупок?..

– Да я Вам столько и даже больше за неделю наем, – пообещал Любой Дурак. – Были бы яйца – едоки найдутся!

– Если Вы думаете, что я умер, то глубоко ошибаетесь, – вдруг произнес инспектор вполне сознательно и бытийно. – Я жив и здоров. А Вам придется ответить перед законом. За самовольное строительство закрытого помещения и за оскорбление официального лица… даже за разбитие официального лица при выполнении одной служебной обязанности. – И он приложил к своему официальному лицу смоченный кровью носовой платок.

– Вот ведь привязался! – вздохнул Любой Дурак. – А подкупить Вас можно?

– Я неподкупен, – исчерпал вопрос инспектор.

Перестав вертеть в руках деньги, Любой Дурак снова спрятал их в рюкзак и сказал:

– А я вот подумал… мне-то чего здесь надо? Пойду я.

И он ушел, оставив присутствующих в полном недоумении.

– По-моему, Вы обидели его своей неподкупностью, – с грустью сказал Кикимото.

– Не может быть! – схватился за голову инспектор. – Что же теперь делать?

Кикимото пожал плечами. Потом сосчитал склеенные скорлупки и вынул бумажник.

– Значит, так, гадюка, – сказал он инспектору. – Или бери тринадцать иен, или проваливай.

– Почему тринадцать? – выпучил глаза инспектор.

– Потому что закрытое помещение, за которое ты намерен меня оштрафовать, построено пока не из четырех миллионов двухсот тысяч ста сорока трех скорлупок, как ты сказал, а всего из тринадцати. Остальные четыре миллиона двести тысяч сто тридцать скорлупок с закрытым помещением ничего общего не имеют, а являются просто строительными отходами.

– Какие же они отходы, – завозмущался инспектор, – когда они все целенькие?

– Сейчас целенькие, а через минуту уже не целенькие будут!

С этими словами Кикимото бросился топтать скорлупки, приговаривая:

– Заявку ему подавай! Ишь, мерзавец! Ты бы заявку у Родена спрашивал, когда он «Мыслителя» ваять начинал! Или у Моцарта, когда тот приступал к сороковой симфонии! Или у великого русского народа – накануне создания им сказки «Финист ясный сокол»!

Страшный хруст четырех миллионов двухсот тысяч ста тридцати скорлупок сотрясал южную оконечность Испании. Люди выбегали из домов, подозревая начало землетрясения, и бежали в сторону моря. Только простодушная Пакита бежала в обратную сторону: она рвала на себе редкие волосы и кричала:

– Спасайся, любимый! Уходи к побережью…

Однако, влетев в мастерскую и поняв, в чем причина шума, она перестала рвать на себе редкие волосы и спросила с болью в правом подреберье:

– Что с тобой, любимый?

– Я крушу тут все к чертовой матери! – хохоча безумным смехом, отвечал Кикимото. – Шиш вам всем, а не Купол Мира! Хрен вам всем собачий!

– Как это – «хрен собачий»? – заинтересованно спросил инспектор.

– Не ищите, не ищите логики в его высказываниях! – вскричала простодушная Пакита. – Он сошел с ума. Так или приблизительно так ведут себя все великие художники, отвергнутые современниками.

– Разве он отвергнут современниками? – удивился инспектор.

– Конечно, отвергнут! Неужели Вы не понимаете, селезень, что Вы один из них? У Вас же на руках его кровь!

– У меня на руках моя собственная кровь, – защитился инспектор. – Из моей же рожи, разбитой Вашим любимым на пару с Любым Дураком.

– А где Любой Дурак? – огляделась простодушная Пакита.

– Обиделся на меня и ушел, – смутился инспектор.

– Вы просто какой-то гонитель всего чистого и светлого! – разъярилась простодушная Пакита.

– Разве Любой Дурак был чистым и светлым? – Инспектор выглядел изумленным.

– Как же Вы быстро его забыли! – покачала головой простодушная Пакита. – Так же быстро Вы забудете и вторую свою жертву – Кикимото, умирающего у Вас на глазах.

Бросив поспешный взгляд на Кикимото, инспектор с ужасом увидел, что тот действительно при смерти. Он лежал на вершине ослепительно белой горы посиневшим – и предсмертная судорога сводила его члены предложения.

– Вызывайте врача! – закричал инспектор.

– Поздно, – голосом судьбы откликнулась простодушная Пакита. – Поздно и ни к чему. Дайте ему и в этом разделить судьбу всех великих художников. Ни один из них не остался в живых. Возьмем хоть Веласкеса или… – Простодушная Пакита явно хотела взять еще кого-нибудь, но слезы чуть не задушили ее, и она замолчала. Впрочем, тут же непроизвольно рассмеялась, – увидев, что инспектор принялся делать массаж сердца уже практически мертвому Кикимото. Слабой рукой Кикимото с силой отпихнул от себя нависшую над ним тушу инспектора и опочил навеки.

– Мир его праху! – сказал инспектор.

– Да какому праху! – до глубины души возмутилась простодушная Пакита. – Он же только что умер… а Вы говорите о нем так, словно он давно разложился весь! Посмотрите на него: какой свеженький лежит…

Тут она нечаянно уронила на уже окаменевшее тело Кикимото темноволосую голову, чуть не разбив себе череп, и завыла традиционным для этих краев воем под названием «Вой девушки, у которой умер возлюбленный». От этого воя внутри у инспектора похолодело.

– Не простудитесь! – проявила заботу простодушная Пакита, не переставая выть. – Кстати, почему бы Вам вообще не уйти туда, откуда Вы пришли?

– Да я уже и не помню, откуда пришел, – растерялся инспектор.

– А Вы помните, кто Вы и куда идете? – воя, задала философский вопрос простодушная Пакита.

Инспектор помотал головой, державшейся у него на липочке.

– Вы – что, вообще не помните ничего про себя? – Вдова пристально поглядела на инспектора, словно желая внушить ему идентитет.

Через паузу Станиславского инспектор сказал:

– Почему же… помню кое-что!

Тут он подошел к трупу и, грубо оттолкнув простодушную Пакиту, схватил мертвого Кикимото за руку. Разжав ему пальцы, инспектор извлек на свет тринадцать иен и опустил в карман пиджака.

– Помню вот, должок у покойного передо мной был… тринадцать иен. Вот теперь всё. До свидания.

Инспектор осторожно улыбнулся и ушел, оставив простодушную Пакиту наедине с ее горем.

– Все инспекторы сволочи! – про себя обобщил мертвый Кикимото.

Простодушная Пакита похоронила его во дворе мастерской, вырыв возле одной из стен просторную могилу. Из раздавленной яичной скорлупы она соорудила над могилой высокий белый холм.

– Ну, чем не Купол Мира! – похвалила себя простодушная Пакита и села у подножия холма.

В ее чреве уютно копошилось потомство: четыре мальчика и одна девочка без бантов. Уже были отчетливо слышны их счастливый смех и добродушные пререкания. Особенно радовали будущую мать голоса Хорхе и Луиса – она даже пожалела, что так настойчиво отказалась рожать Борхеса: было бы еще веселее!

– Чего сидишь-то? – покачала головой проходившая мимо ворчливая соседка Мерседес последней модели. – Нагуляла пять пуз себе и сидит!

Простодушная Пакита не знала, как ответить на заданный ей вопрос, и только улыбнулась светлой улыбкой.

Плюнув в ее сторону, ворчливая соседка Мерседес последней модели опять покачала головой и сказала:

– Вот уж воистину простодушная! Недаром народ Испании прозвище тебе такое дал…

И, осторожно трогаясь с места, Мерседес последней модели с бархатным звуком отъехала в направлении местного рынка покупать сельдерей.

А простодушная Пакита легко вздохнула и задумалась о том, до чего же все-таки прекрасна жизнь со всеми ее радостями и горестями.


ГЛАВА 28 Стремительная развязка – причем развязывается отнюдь не то, что было завязано | Давайте напишем что-нибудь | ГЛАВА 30 Сильный рывок вперед, не ломающий гармоничной структуры художественного целого