home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 26

Истинная кульминация на фоне страшной смерти главного героя

Ну что ж… Иногда приходится нести утраты, о мой читатель. Крепись. В этой главе протагонист (так я звучности ради назову, пожалуй, главного героя) умрет на твоих глазах. Не без удовольствия замечу, что это очистит тебя, о мой читатель. Во всяком случае, освежит. И то сказать, какое ж настоящее художественное произведение без катарсиса? Это только поверхностные американцы любят хэппи-энды. А мы не только глубокомысленные европейцы, но еще и азиаты мы с раскосыми и жадными очами, как о нас давно уже сказал один умный человек. Так что настало время чьему-нибудь скелету хрустнуть в тяжелых, нежных наших лапах. Да так хрустнуть, чтоб хруст от него прошел по всей Руси великой… это тоже недурственное выражение, хоть и употребленное автором всуе. Однако всуе употребленное выражение, осознаваемое как употребленное всуе, есть выражение, употребленное к месту. К какому месту, автор вынужден умолчать: хороший автор не открывает карты до срока.

Так вот, стало быть. Мы люди закаленные, о мой читатель! Уж кто-кто, а мы-то способны не потерять рассудка при виде страшной гибели главного героя. Мы даже готовы к этому – практически каждую секунду. Положи, о мой читатель, сердце на руку и скажи мне честно: разве не казалось тебе время от времени, что следующей строчкой, к которой ты опустишь красивые свои глаза, будет строчка: «Тут Редингот внезапно погиб» – или: «Тут Деткин-Вклеткин неожиданно скончался» – или: «Тут Марта стремительно усопла»… Все ведь к этому шло – чего уж греха-то таить? Допускаю, конечно, что ты, о мой читатель, едва ли ожидаешь чего-нибудь вроде: «Тут Редингот, Деткин-Вклеткин, Марта и все остальные герои ни с того ни с сего дали дуба»… серийным убийцей автор настоящего художественного произведения себя, наверное, в твоих глазах пока не зарекомендовал! Пусть даже (признаюсь тебе, о мой читатель!) не раз он – автор этот, успевший и сам сыграть в ящик за время лепки художественного целого, – был обуреваем (в прямом и, замечу без ложной скромности, величественном смысле этого слова) отчаянной мыслью замочить их тут всех наконец одним брутальным росчерком пера… Но заметил ли ты, мой ненаблюдательный читатель, что, каждый раз беря себя в руки, автор все-таки воздерживался и не замачивал без необходимости? И что все сколько-нибудь дорогие тебе персонажи в принципе пока еще живут и побеждают на страницах данного художественного произведения? А теперь сам посуди: не значит ли это, что автор похвальным своим воздержанием уже заслужил себе право прикончить кого-нибудь из первых рядов? Ответ твой будет прост и беспощаден: значит.

Вот, стало быть, и договорились. И помня о том, что гибель, причем в этой самой главе, уже объявлена автором, задумайся о том, кто из ранее известных тебе и любимых тобой писателей был так осторожен, так щадил хрупкую твою душу? Да никто, по совести-то говоря! И… давай-ка назовем тут все наконец своими отвратительными именами: писатели-гуманисты прошлого убивали главных героев просто как бандиты. Перелистываешь себе спокойно, попивая чаек с вареньицем, очередную страницу, а там – бац! Главный герой валится, как свежескошенный сноп – и хоть бы писателю хны! Без предупреждения, без каких бы то ни было заранее предпринятых мер предосторожности, даже без намека где-нибудь в предшествующей главе – дескать, я, конечно, ничего не обещаю, но очень может быть, что данного героя мы с вами видим в последний раз… Какое там! Хлобысть да и все… Что случилось? Убили! Как убили? Да так вот… на-по-вал. Никакой, между прочим, нервной системы на такие перепады художественного давления не хватит. А то ведь еще и хуже бывает: ты, наивный, все еще продолжаешь считать главного героя живым – и вдруг тебе как снег на голову: герой-то, оказывается, уже и умер… с месяц тому назад, и захоронен, и над могилой его надругались пьяные подростки.

Никуда это все, дорогие мои, не годится! Подлинным гуманистом может считать себя лишь тот писатель, который, заранее все обдумав, медленно и настойчиво готовит своего читателя к торжественной процедуре прощания с главным героем. Как врач. Сядьте, пожалуйста, чтобы не упасть, достаньте носовой платок и успокойтесь, сейчас я сообщу Вам одну страшную новость. Помните своего брата? Хорошо. Попытайтесь представить себе, что с ним сейчас. Нет, холодно… холодно… холодно… Какая Вы, право, недогадливая, будто у нас разговор и не в больнице происходит! Давайте-ка я Вам валерьянки на всякий случай накапаю… Что Вы говорите? Да нет же, повторяю, холодно! Хорошо, я помогу Вам: он только что умер.

Вот так это делается, дорогие мои, так и только так! Никаких стрессов – мужественно, сосредоточенно, делово. А прежде всего – гу-ман-но. Так, стало быть, и поступим, начав повествование о смерти главного героя издалека, чтобы должным образом приготовиться к встрече с этой неизбежной (я подчеркиваю, неизбежной!) бедой.


Положив последнюю спичку на лед, Деткин-Вклеткин оправил двойной тулуп, еще Бог весть когда пошитый Карлом Ивановичем, внутренним эмигрантом (для себя лично… для двух себя) и посмотрел на стройную линию из спичек, безупречно тянувшуюся по ледяной поверхности куда хватало глаз… Ну что ж, его историческая миссия выполнена: вверенная ему часть Окружности – ценою крайнего напряжения всех внутренних сил Деткин-Вклеткина и всех внутренних сил читателей – построена.

Он распустил дрессированных белых медведей по домам и с нежностью посмотрел на переминавшегося с ноги на ногу Случайного Охотника. Образованный эскимос Хухры-Мухры отлучился куда-то – как он своевременно предупредил – по крайней нужде.

– Вот, друг… – сказал Деткин-Вклеткин Случайному Охотнику, и голос его дрогнул. – Историческая миссия выполнена.

– Что это значит? – робко спросил Случайный Охотник.

Деткин-Вклеткин по-доброму рассмеялся:

– Это значит, что больше история не требует от нас ничего.

Случайный Охотник поежился… потом поежился еще – он так и ежился бы без остановки, если б Деткин-Вклеткин вдруг не спросил:

– Вы чего поеживаетесь-то все время?

– Как же мне не поеживаться? – вопросом на вопрос ответил Случайный Охотник, но такого ответа Деткин-Вклеткин не зачел.

– Ну, что Вам сказать… – вынужден был объясниться Случайный Охотник, – я думал, мы спички-то выложим до конца и встретимся с другими строителями, которые с той стороны идут… А тут пресса подоспеет, цветы, шампанское, женщины, представители…

– Представители – чего? – оторопел Деткин-Вклеткин.

– Представители… общественности – широкой общественности! – нашелся Случайный Охотник.

Деткин-Вклеткин покачал головой и завязал Случайному Охотнику веревочки на куньей шапке – тоже доставшейся в наследство от Карла Ивановича, внутреннего эмигранта.

– Вы прямо как дитя! – сказал он Случайному Охотнику. – Мы ведь не для славы Окружность строили…

– Я для славы… – вдруг признался Случайный Охотник и заплакал, приговаривая: – Я думал, что мы уже знаменитые… что про нас все газеты напишут! Уже так и представлял себе нашу газету… «Свет Заполярья», где на первой полосе, например, фотография Мадонны с одной стороны, а с другой – моя.

– Это чего же Вы такого необычного сделали-то, чтобы так прямо рядом с Мадонной… да еще и в «Свете Заполярья»? – мягко поинтересовался Деткин-Вклеткин.

– А она чего необычного сделала, что ее везде суют? – придрался Случайный Охотник.

– Ах… – махнул рукой Деткин-Вклеткин. – Оставьте миру его игрушки! Подлинные герои безымянны и одиноки.

– Как мы? – уточнил Случайный Охотник.

– Как Вы, – ограничил его Деткин-Вклеткин.

– А Вы? – обалдел Случайный Охотник.

– Я тут ни при чем. Я не герой: я просто выполнял свой долг, – скромно, как доходы интеллигенции, ответил Деткин-Вклеткин.

Случайный Охотник вздохнул и отчетливо повторил на все ледяное безмолвие:

– Я безымянен и одинок.

– Ни фига Вы не одиноки! – раздался голос Хухры-Мухры, тащившего на горбе (Хухры-Мухры был от рождения горбат) юрту. Поставив юрту с подветренной стороны, он повторил:

– Ни фига Вы не одиноки. Потому что тут метрах в пятистах от нас Массовый Читатель шагает и такое несет!

– Как шагает? Как несет? – забеспокоился Деткин-Вклеткин. – Он ведь в Париже!

– Дожидайтесь! – сказал Хухры-Мухры, запахивая полог юрты снаружи.

Они пошли вдоль спичечной траектории и действительно увидели бодро шагающего на месте Массового Читателя. И скандирующего:

За окном про-се-лок хмурый

Да кро-та-ми взрытый луг.

Я – полпред ли-те-ра-ту-ры

На пят-над-цать верст вокруг

– и так далее…

– Что это? – подойдя к нему вплотную, спросил Деткин-Вклеткин.

– Стихи, – подготовленно ответил Массовый Читатель.

– Кто написал? – строго отнесся Деткин-Вклеткин.

– Николай Дмитриев, – признался Массовый Читатель и покраснел.

Ситуация сделалась постыдной.

– Я лирику люблю, – из глубины души сказал Массовый Читатель. Потом застраховался: – И эпос.

– А лироэпос? – злобно вмешался не терпевший половинчатости Хухры-Мухры.

– И лироэпос, – пришлось сказать Массовому Читателю.

Тогда, подойдя к нему ближе некуда и заглянув в самые его глаза, беспорядочно разбросанные по лицу, Хухры-Мухры донельзя проникновенно поинтересовался:

– Любите ли Вы театр? – И, не дав себя перебить, строго добавил: – Любите ли Вы его так, как я люблю его, то есть всеми силами души Вашей?

Испугавшись возложенной на него ответственности, Массовый Читатель переспросил:

– Так, как ты?..

– «Как ты»… – передразнил Хухры-Мухры. – Не как я, а как… Виссарион Григорьевич Белинский, Сивка Вы Бурка!

Не поняв присутствия Сивки-Бурки, Массовый Читатель обвел своими многочисленными глазами всю честную компанию и с сожалением сказал:

– Я думал, вас уже медведи сожрали…

– А мы думали, Вы в Париже давно – и парижский воздух закружил Вам голову! Вы же… простите за выражение, посланы были… в Париж! Мановением руки… – с отчаянием напомнил Деткин-Вклеткин.

– Дожидайтесь! – Массовый Читатель так и продолжал маршировать на месте. – Мановением руки… Да кое у кого руки коротки – в Париж меня посылать! Я сам кого хошь в Париж послать могу.

– Пошлите меня! – попросил доверчивый Случайный Охотник.

– А тебе зачем в Париж? – поинтересовался Массовый Читатель, как начальник ОВИРа.

– В Лувр бы сходил… – смутился Случайный Охотник

– Ты? – даже прекратил маршировать Массовый Читатель. – Ты – и Лувр… Ну, сам-то подумай!

Случайный Охотник отступил на шаг и честно, хоть и не очень впопад, произнес:

– Более противной морды, чем у Вас, я еще ни у кого не видел!

– Ну вот… грубить… – разочаровался Массовый Читатель. Он снова обвел глазами присутствующих и вздохнул: – Все-таки какие-то вы… недоделанные. – И тут же снова бодро замаршировал на месте и заскандировал:

Много теми, мало лесу,

Все трудней про-хо-дят дни,

А в дип-ло-ме что там весу!

Только ко-роч-ки одни…

– и так далее.

– Вы, позвольте спросить, почему маршируете все время? – осведомился Деткин-Вклеткин, беззастенчиво вторгнувшись в поэтический текст.

– Так чтоб не замерзнуть! – практично объяснил Массовый Читатель, легко переходя на прозу. – Северный ведь полюс.

– Не удалиться ли нам отсюда… в юрту? – предложил Хухры-Мухры. – Он тут и без нас окоченеет.

– Он никогда не окоченеет, он будет всегда, – заверил его Деткин-Вклеткин и вздохнул. – Если уж даже кое-кому, как он выразился, не удалось отправить его в Париж…

– Вы перестаньте-ка таким несчастным выглядеть! – строго пресек его печали Случайный Охотник. – Было бы из-за чего! Подумаешь, не удалось кое-кому его в Париж отправить… отправим его на тот свет – сами, делов-то воз!

Деткин-Вклеткин рассмеялся и спросил:

– Не Вы ли отправите его на тот свет?

– А хоть и я! – задорно сказал Случайный Охотник и вскинул ружье.

– Ну-ну… – поощрил Деткин-Вклеткин.

– Разрешаете? – оторопел Случайный Охотник, не подозревавший в Деткин-Вклеткине такой кровожадности.

– Конечно! – беззаботно улыбнулся тот.

Случайный Охотник прицелился. Хухры-Мухры зажмурил глаза и жалобно проговорил:

– Может, рано еще… сыро еще – как писал Пастернак?

– Да ладно, Пастернак! – махнул рукой Деткин-Вклеткин. – Пусть Случайный Охотник стреляет!

Хухры-Мухры открыл глаза и вгляделся в Деткин-Вклеткина с ужасом.

– Я… я не узнаю Вас, – пролепетал он. – Вы же тонкий были!

– Был, – подтвердил Деткин-Вклеткин и бросил на Массового Читателя взгляд, от тяжести которого тот чуть не потерял равновесие. – До встречи вот… с ним!

Хухры-Мухры покосился на Деткин-Вклеткина и подошел к медленно спускавшему курок Случайному Охотнику.

– Я против, – мужественно сказал он.

– Против чего? – прекращая спускать курок, отвлекся Случайный Охотник.

– Я против убийства, – вскинул голову Хухры-Мухры. – Мы не для того спички выкладывали, чтобы… чтобы оказаться такими!

– Какими? – опять не понял Случайный Охотник. – При чем тут спички-то?

– Каждый, кто выкладывал спички… – попытался, видимо, построить общеутвердительный силлогизм Хухры-Мухры, но построил только одну посылку: – …человек! – Тут он основательно задумался: логика не была его стихией.

– Да не мучьтесь Вы, коллега, – помог ему Случайный Охотник и резво повторил:

Каждый, кто выкладывал спички, – человек.

Хухры-Мухры выкладывал спички.

---------------------------------------------------------------

Хухры-Мухры – человек.

– Я не о себе! – замотал головой Хухры-Мухры и кивнул в сторону Массового Читателя.

– А о нем… о нем чего же? – Случайный Охотник потрепал Хухры-Мухры по плечу, с которого тут же слетела сидевшая там полярная совка. –

Каждый, кто выкладывал спички, – человек.

Массовый Читатель не выкладывал спички.

---------------------------------------------------------------

Массовый Читатель не человек!

– Правильно! – сказал Деткин-Вклеткин на расстоянии. – Значит, давайте приканчивайте – и пошли в юрту.

– Да опомнитесь же Вы! – подбежал к нему Хухры-Мухры и схватил Деткин-Вклеткина за грудки, спрятанные под двойным тулупом. – Как можно! Мы ведь кто…

– Мы ведь кто? – заинтересовался Деткин-Вклеткин, отбирая и пряча грудки в двойной тулуп.

– Мы ведь… эти! Мы ведь гуманитарии!

– Ой, да бросьте Вы, в самом деле! – замахал руками Деткин-Вклеткин. – Какие же мы гуманитарии? Гуманитарии – они в очках и хороши собой. А мы без очков и уродливы. Так что мы технари.

Отойдя от Деткин-Вклеткина с непечатным выражением лица, Хухры-Мухры решительно приблизился к Массовому Читателю, встал между ним и Случайным Охотником и сказал:

– Стреляйте!

Случайный Охотник снова опустил вскинутое было ружье:

– Вы, Хухры-Мухры, ведете себя прямо как оппортунист… Ну, сами посудите: Вы предпочитаете смерть в обществе этого полярного слизняка жизни в нашем обществе!

– Ваше общество мне стало чуждо, – пламенным голосом сказал Хухры-Мухры. – Это общество убийц. – Тут он сделал паузу и ни с того ни с сего добавил: – Убийц и совратителей малолетних.

– А за последнее, – строго заметил морально стойкий Случайный Охотник, – я бы даже съездил Вам по ряхе.

– Вот и съездите, – нейтрально посоветовал Деткин-Вклеткин.

Позабыв защищать Массового Читателя, все еще бодро маршировавшего по снегу с Николаем Дмитриевым на пухлых устах, впечатлительный Хухры-Мухры снова бросился к Деткин-Вклеткину и снова взял его за грудки.

– Дались Вам мои грудки! – недовольно сказал Деткин-Вклеткин, опять надежно пряча грудки.

– Что с Вами случилось? – вскричал Хухры-Мухры. – Вы же были свет очей моих!

– Мне сначала ему по ряхе съездить или Массового Читателя застрелить? – поинтересовался Случайный Охотник.

– Все равно в каком порядке, только скорее уже, – попросил Деткин-Вклеткин.

Случайный Охотник подумал и, осуществив выбор, подошел к Хухры-Мухры. Он занес руку высоко над его ряхой и, как бы между прочим, заметил, что на этой мужественной ряхе не дрогнул ни один мускул.

– Бейте, – сказал Хухры-Мухры, отпуская грудки Деткин-Вклеткина. – Зря я все-таки Вас, Случайный Охотник, изо льда высек!

Случайный Охотник вздохнул и отправил кулак в направлении ряхи Хухры-Мухры. Кулак летел как камень – собранно, деловито и точно. Курс был определенно на область переносицы. Однако, замерев в миллиметре от нее, кулак вдруг начал падать вниз и – упал, не коснувшись Хухры-Мухры. Последний с удивлением проследил полет кулака раскосыми эскимосскими глазами.

Случайный Охотник опустил голову и внимательно рассмотрел кулак.

– Нормальный кулак… – заключил он. – Крепкий и эффективный. А летит плохо… Почему?

– Попытайтесь еще раз – или несколько раз, – порекомендовал Деткин-Вклеткин.

Крепкий и эффективный кулак опять устремился в область переносицы Хухры-Мухры – Хухры-Мухры даже подался вперед, чтобы кулаку не пришлось лететь особенно долго. И кулак некоторое время действительно порождал оптимизм, но в последний момент снова не оправдал ожиданий никого из присутствовавших.

– Может, Вы другой рукой?.. – посочувствовал ему Хухры-Мухры.

– Другой! – усмехнулся Случайный Охотник. – Другая у меня – знаете, какая слабая? Вы просто ничего не почувствуете!..

– Тогда опять пробуйте… – вздохнул Хухры-Мухры и подвинул ряху еще ближе к тому месту, где, как ему казалось, кулак пролетит на сей раз.

Надо ли говорить, что кулак проследовал прежней траекторией, не задев ряхи?

Если не надо говорить, то и не говорю.

В конце концов, Случайный Охотник рассмеялся:

– Просто не понимаю, что происходит! Я столько рях за свою жизнь поразбивал – вспомнить страшно. Но эта ряха… прямо всем ряхам ряха.

– Ну и оставьте ее, переходите к Массовому Читателю, – нетерпеливо сказал Деткин-Вклеткин.

Случайный Охотник вскинул ружье и без лишних слов начал спускать курок. Курок не спускался.

Массовый Читатель маршировал на месте и скандировал Николая Дмитриева:

И дев-чон-ка (вы уч-ти-те),

Лишь под вечер свет включу,

«Вы-хо-ди, – кричит, – у-чи-тель,

Це-ло-вать-ся на-у-чу!»

Закончив скандировать и, видимо, что-то живо представив себе, Массовый Читатель засмеялся похабным смехом, после чего сосредоточился и сдвинул брови – явно пытаясь вспомнить еще какую-нибудь лирику.

– Вы пальцем-то на курок указательным жмите! – чуть ли не рассердился Деткин-Вклеткин.

– А я чем, по-вашему, жму? Я пальцем и жму! Чем же еще можно жать – скажите на милость! – Теперь Случайный Охотник чуть не плакал. Он подошел совсем близко к Массовому Читателю и приставил дуло ружья к его виску.

Курок не спускался.

Неожиданно Случайный Охотник повернулся вправо – и выстрелил в пустое пространство. Ненароком оказавшийся там марал свалился на снег. Резко вернувшись в прежнюю позицию, Случайный Охотник снова занажимал курок.

Курок не спускался.

– Ну и жизнь настала… ни тебе по ряхе съездить, ни застрелить кого! – сказал Случайный Охотник с отчаянием.

– Что и требовалось доказать! – неожиданно расхохотался Деткин-Вклеткин.

Случайный Охотник и Хухры-Мухры посмотрели на него с интересом и недоверием.

– Да, да, да! – горячо заговорил Деткин-Вклеткин – так горячо, что под ногами у него захлюпало. – Тот психологический эксперимент, в котором мы все некоторое время участвовали, можно было назвать «Вот что делает с человеком приобщение к великой идее!» – Он выразительно, как Леонардо ди Каприо, посмотрел на Случайного Охотника. – Теперь, дорогой мой, Вы и сами видите, что Вы уже не прежний Случайный Охотник, стреляющий напропалую и поражающий случайными пулями кого придется! Теперь Вы не убиваете без необходимости… Охота для Вас теперь – это только средство не умереть от голода…

– А как быть с маралом, подстреленным без необходимости? – придрался без необходимости Хухры-Мухры.

– Я сейчас съем его, – пообещал Случайный Охотник и принялся освежевывать тушу. Освежевав ее, Случайный Охотник начал солить маралье мясо и, засолив, съел все без остатка. Шкуру животного Случайный Охотник высушил, свернул в рулон и протянул рулон Хухры-Мухры: – Вот. Будете нежиться… – сказал он, стесняясь своей щедрости.

– Спасибо, – растроганно сказал Хухры-Мухры. – Я всегда мечтал нежиться на шкуре, только я не умею этого… нежиться.

– Я покажу как, – пообещал Случайный Охотник и осмотрительно добавил: – Не здесь…

Хухры-Мухры благодарно кивнул и спросил Деткин-Вклеткина:

– А он, Случайный-то Охотник, что ж… больше и в голову мне стрелять не будет? У меня ведь уже вся голова как решето…

– Больше не будет, – твердо пообещал Деткин-Вклеткин. – У него теперь другие ценности.

– Точно, – сказал Случайный Охотник, – другие! Я это и сам чувствую.

– Какие же теперь у Вас ценности? – не без подозрительности спросил Хухры-Мухры.

– Более всего, – охотно отчитался Случайный Охотник, – я ценю равенство, братство и счастье всех народов на земле!

– Всех народов? – сраженный масштабностью обобщения, переспросил Хухры-Мухры.

– Всех без исключения, – подтвердил Случайный Охотник и на всякий случай добавил: – В том числе и многострадального эскимосского народа.

– А как насчет желания славы? – хитро подмигнул Деткин-Вклеткин.

Случайный Охотник вздохнул:

– Вот с этим по-прежнему проблемы. Хочется славы-то! Чтобы на одной стороне полосы – Мадонна, а на другой – я…

– Лучше я! – возразил Хухры-Мухры, тоже имевший с Мадонной личные счеты.

– С какой это стати – Вы? – заупрямился Случайный Охотник.


Оставим их, дорогой читатель, разбираться в том, кто из них более подходит в качестве спутника Мадонне, – оставим их!.. Они, так сказать, в своей стихии: привычные к морозу, умеющие позаботиться о себе… крепкие, как орешки2, индивиды… Орудующие ледорубами и ружьями. Пожирающие маралов, песцов, нерп… Они разберутся с Мадонной и заживут себе дальше – орудуя, как ледорубами и ружьями, новыми своими ценностями: равенством, братством и счастьем всех без исключения народов на земле!

Но где же Деткин-Вклеткин? Тот самый Деткин-Вклеткин, который и есть главный герой нашего художественного произведения? Где он, спрашиваю я тебя, о мой читатель? Помнишь ли ты, о забывчивый, что он в последний раз Бог знает когда вкусил духовной пищи – и с тех пор ходит на тощий желудок? Поставь себя на его место… нет, положи себя на его место, ибо Деткин-Вклеткин уже прилег на лед, не в силах больше стоять на ногах. Положи себя на его место и себя же спроси: так ли уж неисчерпаемы человеческие силы?


Деткин-Вклеткин лежал на снегу. Картины детства возникали перед его глазами… Ленинград, брега Невы – причем левый и правый одновременно. И бегущая по брегам Невы на зов девочка в трусиках горошком… девочка по имени Марта. Зеленая Госпожа. Крохотная фея необозримой Окружности из спичек. Это для нее он здесь… хотя, казалось бы, чт'o Деткин-Вклеткину она, девочка в трусиках горошком? Это когда-то совсем давно, в незапамятные времена, единственной насущной необходимостью казалось ему найти ее и рассказать ей о том, что ничего другого, кроме Марты, Марты, Марты, не было в его жизни, но теперь… теперь это уже ни к чему. Их навеки связало общее дело – но его, Деткин-Вклеткина, роль в этом деле только что сыграна. Крохотная фея необозримой Окружности из спичек и ее беспокойный спутник в старомодном пальто будут довольны им… вот и славно! Деткин-Вклеткин закрыл глаза (внимание, читатель!).

– Опять и опять взываю к Вам: что Вас так гнетет? Чувствуете себя неважно? – Хухры-Мухры, теряя терпение, уже битую четверть часа тряс Деткин-Вклеткина за грудки.

Деткин-Вклеткин, из последних сил в третий раз пряча зябкие свои грудки под двойной тулуп, улыбнулся еле заметной улыбкой: такими улыбками улыбаются в предчувствии близкой смерти (внимание, читатель!).

– Да нет… Чувствую-то я себя отлично! – солгал Деткин-Вклеткин. – А гнетет меня то, что я уж, наверное, и не увижу (внимание, читатель!) – плодов труда тех, кто должен был двигаться нам навстречу. Не то работают они слишком медленно, не то сбились с пути. Но они будут здесь: они дотянут конец своей линии до начала нашей, и тогда… – Тут силы оставили Деткин-Вклеткина, и он… (последнее предупреждение, читатель: потом не до того будет!) умолк.

– Вы погодите… это! – сказал Хухры-Мухры.

Деткин-Вклеткин не ответил: он лежал с закрытыми глазами.

– Вы… Вы почему не отвечаете-то, не отвечаете-то почему? – совсем встревожился Хухры-Мухры.

– Разве Вы что-нибудь спросили? – синими губами произнес Деткин-Вклеткин.

– Нет-нет… это я так, – пробормотал Хухры-Мухры и тяжело вздохнул.

Случайный Охотник, за время этого короткого разговора подстреливший и повяливший голубого песца, подошел к лежащему на снегу Деткин-Вклеткину и пригрозил:

– Если Вы сейчас же не съедите кусок мяса, я сам запихаю его в Вас!

– Вы стали человеколюбивым, – приоткрыл глаза Деткин-Вклеткин. – Но так и остались тупым.

– Вот-вот, – обрадовался Хухры-Мухры. – Я всегда говорил, что он тупой.

– Я не тупой, – обиделся Случайный Охотник. – Я просто недоверчивый.

– Как Вы связываете эти понятия? – слабо удивился Деткин-Вклеткин.

– Напрямую, – не мудрствуя лукаво ответил Случайный Охотник. – Я не верю, что можно наесться искусством… Я, в крайнем случае, готов поверить, что это хороший десерт, но в качестве основного блюда – не верю!

– Вы прямо как Станиславский! – провел тонкую аналогию образованный Хухры-Мухры.

– И пусть! – упрямо сказал Случайный Охотник. Потом он с состраданием посмотрел на Деткин-Вклеткина, потоптался около него со своим вяленым песцом и вдруг махнул рукой, положил вяленого песца на снег и хриплым фальцетом запел – причем на удивление точно:

Та-та-та-та, та-ра-ра, тата,

Та-та-та-та, та-ра-ра, тата,

Та-та-та-та, та-а-а-а-а,

Та-та-та-та, та-а-а-а-а…

Деткин-Вклеткин даже приподнялся на локте: он посмотрел на Случайного Охотника практически с ужасом. То, что пел Случайный Охотник, был фрагмент из «Лебединого озера».

Случайный Охотник потупил взор, сбросил унты и снял штаны из шкуры. Старые голые колени Случайного Охотника, мгновенно покрасневшие на морозе, выглядели некрасиво.

– Свихнулся, – констатировал Хухры-Мухры.

Случайный Охотник, не поднимая глаз, помотал головой, вздохнул как перед прыжком в воду и тихо сказал:

– Я «Танец маленьких лебедей» умею… петь и танцевать.

– Откуда… откуда? – только и выдохнул Деткин-Вклеткин.

– Меня семилетним на большую землю возили… один раз. Я там «Танец маленьких лебедей» по телевизору посмотрел. И запомнил…

Тут он смело взглянул Деткин-Вклеткину прямо в вытаращенные теперь глаза и с мукой сказал: «Ешьте… пожалуйста», – после чего быстро пошел по снегу на носочках, снова начав старательно выводить:

Та-та-та-та, та-ра-ра, тата,

Та-та-та-та, та-ра-ра, тата,

Та-та-та-та, та-а-а-а-а,

Та-та-та-та, та-а-а-а-а…

Его некрасивые коленки сгибались плохо, руки были неестественно вытянуты в правую сторону, как будто там, рядом с ним, стоял другой маленький лебедь… такого же преклонного, как и он сам, возраста, а за ним еще и еще один, общим числом четыре – их можно было чуть ли не всех разглядеть на ледяной поверхности… И они подпрыгивали под тоненькую хриплую музыку, старательно долбя пальчиками лед и с грациозным упорством перемещаясь – четыре шага вправо, четыре влево… как полагается у маленьких лебедей.

Танцовщик напряженно смотрел прямо перед собой, стараясь ни в коем случае не сбиться и не замечая, что пальцы его давно размочалены в кровь и что танцует он по тонюсенькой алой полоске, ни разу не оступившись ни вперед, ни назад.

Закончив танец, он совсем смутился, натянул штаны и унты, отошел в сторону и сел на снег, тяжело хватая ртом ледяной воздух. Потом медленно скосил глаза – в ту сторону, где лежал Деткин-Вклеткин.

Никакого Деткин-Вклеткина там больше не лежало. С тревогой вскинув голову, Случайный Охотник увидел, что разрумянившийся Деткин-Вклеткин уже стоит рядом с ним, на твердых ногах, – и глаза его блестят, как звезды.

– Спасибо… спасибо! – полным голосом сказал Деткин-Вклеткин. – Никогда в жизни, слышите, никогда я не получал такого… такого высокого эстетического наслаждения! И никогда не видел, чтобы Душа так танцевала. Мне этого, знаете ли, надолго теперь хватит…

– На сколько? – осторожно спросил Случайный Охотник.

Деткин-Вклеткин улыбнулся, ничего не ответив. Улыбка была кроткой.

Он подал Случайному Охотнику руку и повел его, прихрамывающего, по снегу – туда, где в отдалении от них сидел и плакал образованный эскимос Хухры-Мухры.

– Вы чего? – спросил Случайный Охотник.

– От радости, – сказал тот и бережно поправил последнюю спичку, завершавшую линию. – От радости, что это я высек Вас… тебя! – изо льда.

Обнявшись, они смотрели вдаль, откуда должна была тянуться встречная спичечная линия.

Вдали ничего не было. Кроме далекого белого льда.

– Мы проживем… – сказал вдруг Хухры-Мухры. – Мы дождемся. А если что… – тут он подмигнул Случайному Охотнику, – если что, так у меня тоже кое-что есть… в пищу. У меня в юрте есть девочка вышитая – с глазками, с носиком – как живая. А волосы – из шерсти песца. И муфта из шерсти песца… Тоже искусство, Вы не говорите!

– Мы и не говорим! – в один, причем все равно тихий, голос сказали Деткин-Вклеткин и Случайный Охотник.

Позади них раздался слабый крик. Обернувшись, они увидели Массового Читателя, о котором совсем забыли. Тот лежал на снегу, доскандировывая, видимо, опять Николая Дмитриева:

Если б не имел я слух и зренье –

Ро-ди-на б за-пом-ни-лась такой!

Пришлось броситься к нему и констатировать, что он при смерти.

– Он при смерти! – так и констатировал, правда, с какой-то странной интонацией, Хухры-Мухры. Потом спросил умирающего: – Да что с Вами?

– Не вынесла душа – поэта! – торжественно признался Массовый Читатель и тихо умер.


Вот как оно неловко, стало быть, получилось… Пришла-таки беда, откуда не ждали.

Ну и ладно, что ж делать теперь! Не всегда все выходит правильно – и ничего тут не попишешь. Хотя… кто ж знает, как оно правильно? Если прислушаться, например, к Ролану Барту, то очень даже начинает казаться, что читатель-то, собственно, и является главным героем художественного произведения. «Так обнаруживается целостная сущность письма, – утверждает Ролан Барт в статье под неприличным названием «Смерть автора», – текст сложен из множества разных видов письма, происходящих из различных культур и вступающих друг с другом в отношения диалога, пародии, спора, однако вся эта множественность фокусируется в определенной точке, которой является… читатель… сводящий воедино все те штрихи, что образуют письменный текст».

Автор художественного произведения приносит извинения за приведенный – в исполнение – фрагмент вышеупомянутой бартовской статьи… Зато теперь понятно, какую утрату мы с Вами понесли и почему именно с этого момента художественное целое неминуемо начинает разваливаться. Но тут что скажешь… всякое художественное целое обречено, ибо, увы, – не вечно!


ГЛАВА 25 Некоторые из героев окончательно выходят из-под контроля автора и попадают под контроль санэпидстанции | Давайте напишем что-нибудь | ГЛАВА 27 Автор начинает осторожно закругляться, но так и не закругляется