home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 21 Драматизм повествования переходит в его же эпизм

В группе слов «лиризм», «драматизм» и «эпизм» самое неприемлемое – последнее. Ужасно, конечно, не хотелось бы ничем таким заниматься, но иногда приходится… Горько то, что при этом сам себе противен бываешь, а все равно занимаешься как миленький, причем иногда целыми днями – и заниматься будешь, никуда не денешься. Так уж человек устроен – тянет его на всякие гадости. Заглянет, бывает, старый, как патефон, знакомый, поглядит на тебя подозрительно, да и скажет:

– Эпизмом, небось, занимаешься?

И отрицать бесполезно, потому что на лице у тебя оранжевым маркером Swan на трех языках написано: «Он занимается эпизмом».

Что касается конкретно меня, то я изо всех сил клянусь тебе, совесть моя читатель, что раньше я никогда эпизмом не занимался, – более того, сама мысль об эпизме была мне противна! Честно сказать, началось это со мной только недавно – каких-нибудь лет десять-пятнадцать назад… то есть, к стыду моему, еще при жизни. Как уж оно так получилось, сам не знаю, но одно могу сказать твердо: получилось у меня это совершенно против воли. Я и сам не заметил, как порок завладел мной: сидел я за письменным столом однажды и вдруг поймал себя на том, что вот уже битый час занимаюсь эпизмом. Но хуже всего было то, что я, оказывается, и накануне им занимался – не ведая, что творю… Понимаете мое состояние? Застукав себя за столь постыдным занятием, я, конечно, немедленно прекратил его и сказал себе: «Руки бы тебе оторвать, вахлак!» Но в ответ услышал знакомое: «Ой, да уж чья бы корова!..» – и тут же получил по шее. Поскольку противник был явно сильнее и коварнее, сопротивляться оказалось бесполезно – и с тех пор я, падая все ниже, то и дело ловил себя на преступном этом занятии. Вот и сейчас, уже после смерти… эх, да что говорить! Простишь ли, простишь ли ты меня, о читатель!..

Хотя, с другой стороны, чего это я так уж перед тобой унижаюсь да раскаиваюсь-то? Неизвестно еще, чем ты, милый мой, занимаешься, когда тебя никто не видит! Может быть, эпизм рядом с этим просто невинная детская забава, да и все! Между прочим, нет хуже однонаправленной коммуникации: когда ты, наивный автор, изливаешь свою душу кому попало – притом что этот кто попало может оказаться таким отщепенцем, которому и вообще не место в демократической структуре нашего общества. А поскольку так оно часто и бывает (оговорюсь, что этим я отнюдь не хочу замарать честь читателей, чья этика высока, как температура на экваторе!), позволю-ка я себе все-таки сказать даже с некоторым вызовом: «Да, мой читатель! Я занимаюсь эпизмом – прими это как должное». И скажу я так потому, что пришло Время: хватит распускать лирические слюни – пора действовать с эпическим размахом! Деткин-Вклеткин в опасности – раз, Хухры-Мухры в опасности – два, Случайный Охотник в опасности – три. А от тебя, читатель, все равно никакой помощи не дождешься!

Итак…


Прямо в этот момент в дверь автора и позвонили – причем аккуратными такими звонками: одним за другим и другим за третьим… то есть нет: сначала одним, потом другим, потом третьим, а то как-то при первом перечислении наоборот совсем получилось, что не соответствует суровой правде момента. Выйдя на аккуратные эти звонки, автор увидел нового персонажа, прежде еще не виданного и в страшном сне. У персонажа этого все было среднестатистическим: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. И голос, которым он звонко сказал:

– Здравствуй, Автор! Я Массовый Читатель.

– Ох, – тут же и затосковал автор, но как мог вежливо осведомился: – А Вы мне зачем?

– Я пришел по зову сердца, – чуть не обиделся Массовый Читатель, но, будучи поглаженным автором по голове, мигом оттаял, как небольшая поляна при скупом весеннем солнце.

«Так я и знал, что по зову сердца!» – про себя подумал автор и, поняв, что с эпизмом придется повременить, смиренно сказал:

– Добро пожаловать… тогда. А вот разрешите полюбопытствовать, Вас сердце Ваше куда конкретно позвало?

– Оно позвало меня в дорогу! – краснознаменно отрапортовал Массовый Читатель.

– Как письмо? – уточнил автор.

– Какое письмо? – строго спросил Массовый Читатель, а автор опять про себя подумал: «С ним шутки плохи!» – и исправился: – Забудьте о письме, причем немедленно!

– Не забуду мать родную! – не к месту под солнцем сказал Массовый Читатель и дружно засмеялся.

– Молодец Вы какой, – нашелся автор и хотел перевести разговор на солнечную сторону, но Массовый Читатель не дал.

– Мы с Вами разве на «вы»? – осведомился он.

Автор, перечною мятою освежив в своей памяти обстоятельства встречи, кротко ответил:

– Вы со мной на «ты», а я с Вами на «вы».

– Почему так случилось? – Массовый Читатель оказался дотошным.

– По кочану, – удачно, казалось бы, выкрутился автор, ан нет…

– Как это – по кочану? – последовал очередной вопрос.

– Значит, вот что… – сделал красивое вступление автор. – Не отправиться ли Вам в дорогу уже сейчас? Время не ждет.

Это «время не ждет» произвело на Массового Читателя невероятно сильное впечатление: он весь присобрался и оскалил зубы.

– Я готов! – сказал он, пустился в путь и почти исчез из виду… но, тем не менее, весь не исчез, а еще оставаясь частично видимым, обернулся и крикнул автору:

– Да, совсем забыл сказать: я тебя как автора не уважаю!

– Я Вас как читателя тоже не уважаю, – горячо отозвался автор.

– А вот это уже хамство, – крикнул Массовый Читатель, и в который уже раз, оказался прав.

Автор стыдливо опустил глаза до уровня плеч и спохватился:

– Постойте!

Массовый Читатель постоял смирно.

– Вы… – впал в комплекс вины автор, – Вы заблудитесь на страницах настоящего художественного произведения. – Потом собрался с силами и спросил, как таксист: – Вам куда?

– Мне на Северный полюс, – смилостивился пассажир. – Туда, где наших бьют.

– Ваших… это кого же? – встревожился автор.

– Деткина, Мухры и Охотника.

Увы, худшие подозрения автора сбывались… Исправлять что бы то ни было казалось уже поздно, но автор попытался попытаться:

– Видите ли… они… они не вполне, как бы это сказать, «ваши». Они другие совсем.

– Другие? – расхохотался Массовый Читатель. – Ты говори, да не заговаривайся! Они ведь за идею, так? Значит, наши!

– Ах, да за какую идею! – рассмеялся автор. – Идея идее рознь…

Массовый Читатель посмотрел на него издалека – словно из будущего:

– Ты знаешь что… Идея у нас одна. Ты или вези на полюс, или пошел на хер.

– То есть… как это? – совсем просто не понял автор.

– А вот так! – прибегнул к расхожему объяснению Массовый Читатель.

Автор задумался и сказал – причем вслух, как привык:

– Если я уйду, тут вряд ли что состоится. В настоящем художественном произведении, я имею в виду… дальше!

– Все состоится в лучшем виде, – заверил его Массовый Читатель, – не дрейфь! Не будет тебя – придут другие. Наши дети будут жить лучше нас.

– У меня нет детей, – признался автор.

– Зато у меня есть, и они будут жить лучше тебя.

– Не сомневаюсь… – Автор вздохнул и мановением руки отправил Массового Читателя на Северный полюс, сказав при этом в сердце своем: «Тебя там только и дожидались!» …а впрочем, всецело положившись на Деткин-Вклеткина.


…Деткин-Вклеткин, откинув голову за спину, осторожно перегрызал веревку, которой были связаны его руки. Эскимос Хухры-Мухры, злою волею разодетой в пух и прах Бабы с большой буквы закованный в тяжелые оковы, негромко, но истово молился национальным богам. Случайный Охотник не мог и этого – из-за присутствия во рту кляпа.

Национальные боги не снизошли к эскимосу Хухры-Мухры, но Деткин-Вклеткин доперегрыз веревку и – освобожденный, как Прометей, – начал перегрызать тяжелые оковы Хухры-Мухры. Их он, разумеется, тоже перегрыз: тяжелые оковы пали на ледовитый пол юрты с таким грохотом, что Карл Иванович, внутренний эмигрант, спавший в юрте по соседству с темницей, сонно перевернулся с одного бока на другой:

– Небось, побег устраивают, дураки!

После этого, приобняв разодетую даже в постели Бабу с большой буквы, он опять засопел в три ноздри – в числе прочего имевшиеся на его широком лице, о чем как-то не хотелось сообщать раньше.

Спокойствие Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, объяснялось проще не придумаешь: накануне вечером он приручил, выдрессировал и нанял на работу пять голодных белых медведей, несших теперь дозор у входа в темницу – помещение склада, где содержались Деткин-Вклеткин, эскимос Хухры-Мухры и Случайный Охотник. Что должно было произойти в том случае, если заговорщики задумали бы совершить побег, гадать не приходилось: пять голодных белых медведей только того и ждали, время от времени злобно скрипя зубами о зубы же.

– Держать было надо тяжкие оковы свои! – сделал Деткин-Вклеткин замечание эскимосу Хухры-Мухры.

– У меня недержание оков, – оправдался Хухры-Мухры.

Сообща вынув кляп изо рта Случайного Охотника, они попросили его сказать что-нибудь, дабы проверить, в каком состоянии речевой аппарат. Речевой аппарат функционировал более чем нормально: Случайный Охотник без запинки прочитал «Илиаду», которую он со школьной скамьи подсудимого знал наизусть. С удовольствием вкусив эпопеи Великого Слепого, Деткин-Вклеткин впервые за много месяцев почувствовал себя сытым, а утонченный эскимос Хухры-Мухры, никогда в жизни не слышавший о битве за Илион, от остроты впечатления разрыдался до истерики – да так громко, что Карл Иванович, внутренний эмигрант, даже чертыхнулся во сне:

– Небось, классиков читают, дураки!

И опять засопел в три ноздри.

Чтобы успокоить Хухры-Мухры, Случайный Охотник напрягся и – тоже наизусть – прочел вслух «Птичка Божия не знает». Птичка возымела на впечатлительного эскимоса в высшей степени положительное действие: тот успокоился сначала полностью, а потом – полностью и окончательно, как социализм. Деткин-же-Вклеткин понял, что переел и что опять будет мучиться желудком, но мужественно сказал, пряча отрыжку за спину:

– Попировали – и будет. Пора выбираться отсюда.

– Сначала надо застрелить Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и зарубить Бабу его… с большой буквы, – сказал Случайный Охотник, вынимая из-за спины спрятанные там заблаговременно ружье и ледоруб Хухры-Мухры.

– Вот уж с радостью… – ухмыльнулся Хухры-Мухры и, приняв ледоруб, наточил его о всегда бывшее при нем точило. – Здорово острый стал… – сказал он, чуть поразмыслив. – Таким Бабу с большой буквы легко зарубать!

– Зарубать никого не будем, – пресек его мечтания Деткин-Вклеткин. – Нам руки нужны. Спички выкладывать.

– Руки оставим, – практично заметил Хухры-Мухры, с ностальгическим удовольствием в-прошлом-художника уже было представив себе Бабу с большой буквы эдакой Венерой Милосской.

Деткин-Вклеткин содрогнулся и сказал:

– Ужас!

– Эти два бугая все равно не станут спички выкладывать, – равнодушно заметил Случайный Охотник. – Они же вредители… отрицательные персонажи, как Вы до сих пор не поймете?

– Да все я понял давным-давно! – вздохнул Деткин-Вклеткин. – Но беда моя в том, что доверчив я…

– А напрасно! – покачал головой Хухры-Мухры, направляясь к выходу.

Злобный рык пяти белых медведей остановил его у порога.

– Что это за звуки? – не без интереса спросил Деткин-Вклеткин.

– Злобный рык нескольких белых медведей! – смазывая ружье кремом для сухой и нормальной стали, произнес будничным голосом Случайный Охотник, знаток окрестностей.

Хухры-Мухры, почесывая ухо ледорубом, вяло заметил:

– Пяти медведей, мой мальчик. А нас трое.

– По одной целой шестидесяти шести сотых медведя на душу населения и шесть в периоде, – подытожил любивший профессиональность в счете Деткин-Вклеткин.

Тут-то и обозначилось на северном ледовитом полу юрты среднестатическое существо без пола, возраста и национальных признаков.

– По одной целой двадцати пяти сотых медведя на душу населения, – с радостью пересчитал результат Деткин-Вклеткин и спросил: – С кем имею честь?

Существо вздрогнуло от непредсказуемого вопроса про честь и неожиданно для себя впопад сказало:

– Массовый Читатель.

Деткин-Вклеткин подошел к Массовому Читателю, потрогал голыми руками плотную поверхность внутренне чуждого ему тела и проговорил:

– Здравствуйте Вам… с кистью.

– Это как это? – сразу и навсегда оторопел Массовый Читатель.

– Ну, вот… – в никуда констатировал Деткин-Вклеткин. – Два раза слово «это» в одном предложении из трех слов! – Он воспитательным взором посмотрел на Массового Читателя и распорядился: – Читать больше надо. Чтобы разнообразить лексический запас.

– Да я и так уже… – совсем потерял лицо Массовый Читатель, – читаю все, что попадается под руки!

Отыскав лицо Массового Читателя, укатившееся за любовно построенный Карлом Ивановичем, внутренним эмигрантом, штабель из спичечных коробков, Деткин-Вклеткин не то спросил, не то не спросил его:

– Шаловливые ручонки (?/!)

– Так ты и есть Деткин-Вклеткин! – вдруг узнал говорящего Массовый Читатель, укрепляя лицо на прежнем месте.

При слове «ты», в последнее время не принятом здесь, на ледяных просторах Северного Ледовитого океана, из рук эскимоса Хухры-Мухры выпал ледоруб, а из рук Случайного Охотника – ружье. Из рук же Деткин-Вклеткина ничего не выпало, потому как в руках у него и не было ничего… зато выпало кое-что изо рта, а именно следующее высказывание:

– Вы быстро сходитесь с людьми…

– Нормально схожусь, – деловито и ледовито, прямо как Карл Иванович, внутренний эмигрант, подтвердил Массовый Читатель. – С тобой вот сошелся уже. Сейчас с двумя другими сойдусь. Привет, Мухры… ты ведь Мухры?

– Я Хухры Мухры, – дистанцировался эскимос, явно испытывая состояние культурного шока.

– Чё, я тебя не знаю, что ли! – развязно подмигнув, хохотнул Массовый Читатель и оставил его в покое. – А ты, значит, Охотник?

– Случайный Охотник, – голосом учителя столичной гимназии уточнил тот. – И попрошу без… панибратства. – Было видно, что последняя фраза далась ему с сизифовым трудом… то есть практически не далась.

– Ой, потешные вы все! – резюмировал Массовый Читатель. – Прямо как живые!

– Что Вы имеете в виду под «как живые»? – не без гнева спросил Деткин-Вклеткин.

– Что имею, то и введу, – сострил Массовый Читатель, и от этой его остроты рафинированного Деткин-Вклеткина немедленно стошнило «Птичкой Божией».

– Вы… как бы… где росли? – вытерев рот полотняной салфеткой с инициалами, вовремя поданной ему Случайным Охотником, брезгливо спросил Массового Читателя Деткин-Вклеткин.

– Я рос на Дону, – с национальной гордостью великоросса начал Массовый Читатель, – в семье тружеников…

– Тружеников села? – не без подозрительности вмешался эскимос Хухры-Мухры.

– Вообще – тружеников… тружеников всего, – на минуту растерялся Массовый Читатель, но тут же и нашелся: – Моя мать была сучильщицей пряжи, а отец – прокатчиком стана! Правда, дед мой, лудильщик луда, происходит из сельской местности… но теперь это микрорайон Сызрани!

– Так я и знал… – вздохнул Хухры-Мухры и звучно, хоть и неточно, процитировал: – Блажен, кто сызрани был молод!

– Не будем юродствовать, – Деткин-Вклеткин возвратно-поступательным движением руки мягко пресек разыгравшегося интеллектом эскимоса. Потом отвел Хухры-Мухры в сторону и там отчитал его: – Вы эти свои центростремительные замашки бросьте: то, что Вы родились непосредственно над пупом земли, Северным полюсом, а не на Дону, не дает Вам никаких преимуществ. Вернитесь теперь и извинитесь перед Массовым Читателем.

Весь красный от распиравшей его совести, эскимос вернулся и извинился.

– За что он извинился? – спросил Массовый Читатель Случайного Охотника. Тот пожал плечами. Тогда, поскребя голову скребком, забытым на ледовитом полу Карлом Ивановичем, внутренним эмигрантом, Массовый Читатель покачал этой своей поскребанной головою и сказал с похабным смешком: – Умрешь тут от вас от всех просто… умрешь и не встанешь!

А Деткин-Вклеткин, в неравном поединке поборов новый приступ внезапного отвращения к Массовому Читателю, вдруг спросил его вежливым фальцетом:

– Вы, собственно, с какой целью к нам… пожаловали?

– Я пришел дать вам волю, – охотно пояснил Читатель.

– Именно так оно и выглядит… – опять вздохнул Деткин-Вклеткин. – А можно вот еще поинтересоваться: почему Вы именно нас выбрали… волю давать?

– Так Вы ж в темнице, во-первых! И умираете за идею, во-вторых… Идея же – она сильна единством масс!

– Во-о-от в чем дело… – в который уже раз все понял Деткин-Вклеткин.

– Мы тут сейчас организуем Ледовое Побоище – Александра Невского помнишь? – запотирал руки Массовый Читатель. – Значит, так. Выстраиваемся свинья свиньей и – вперед и с песней! – Он оглядел унылых сотоварищей. – Что не нравится в предложении?

– Очень уж… боево, – прикрыв рот белоснежным носовым платком, зевнул Случайный Охотник. – Тут у нас вообще-то другие традиции.

– А чё? – на минуту потерял и тут же нашел невдалеке от себя самообладание Массовый Читатель. – Сначала медвед'eй под лед спустим, потом с классовым врагом разделаемся, Карлом да бабой его, и – спички выкладывать!

– Поможете со спичками? – оживился вдруг Деткин-Вклеткин.

– А как же, етишкин кот! – непонятно к кому обратился Массовый Читатель. – Иначе зачем бы я сюда перся?

– Мы так поняли… дать нам волю и – и удалиться! – размечтался было Хухры-Мухры, но Деткин-Вклеткин послал ему такой пронзительный взгляд, что Хухры-Мухры зазнобило.

Ледового же Побоища, значит, было не избежать. Кстати, автор настоящего художественного произведения – как бы он ни относился к Массовому Читателю – этому только рад: что-то вроде Ледового Побоища и замышлялось с самого начала – к чему бы иначе весь разговор об эпизме? Правда, эпизмом предполагалось, конечно, заниматься подольше, не к концу, то есть, главы начинать… ну да это уж ладно!

– Только, чур, я Александр Невский! – разгорячился Массовый Читатель.

– Вы больше на Донского похожи… – не сдержался Хухры-Мухры, но тут же зажал себе рот ледорубом.

Построить Деткин-Вклеткина, Хухры-Мухры и Случайного Охотника так, как предполагал Массовый Читатель, то есть свинья свиньей, удалось не сразу.

– Хрюкайте! – стал понукать их Массовый Читатель.

– Да Вы что – совсем уже придурок, что ли? – из положения на четвереньках с интересом спросил Массового Читателя Хухры-Мухры.

– Не могу не присоединиться к вопросу! – отозвался из того же положения Деткин-Вклеткин: как ни дорога ему была Абсолютно Правильная Окружность из спичек, терпеть самодурства он все-таки не мог по природе своей.

– Ладно, интеллигенция… – махнул рукой Массовый Читатель. – Вы тогда только атакуйте неприятеля, а я уж сам за вас похрюкаю.

И он принялся упоенно хрюкать.

– Сумасшедший дом просто, – покачал головой Случайный Охотник.

Замысел стратега предполагал, что втроем, свинья свиньей, они – сам стратег при этом должен наблюдать битву со стороны – ломанутся с разбегу сквозь полог юрты и, под хрюканье стратега, погонят пять белых медведей по льду Северного Ледовитого океана. В ходе погони лед, дескать, не выдержит тяжелой амуниции пяти белых медведей и треснет – так пять белых медведей окажутся под водой, которая и поглотит их на веки вечные.

Разбег начали из дальнего угла склада.

По пути к выходу из юрты Случайный Охотник, имевший какой-никакой опыт борьбы за свою шкуру в суровых условиях Крайнего Севера, обратился к Деткин-Вклеткину с осторожным вопросом:

– Вот я все думаю… с чего бы это льду проломиться под тяжестью пяти белых медведей, когда тут вечная, опять же напоминаю, мерзлота?

– Да, вроде бы, не с чего, – согласился Деткин-Вклеткин, труся к пологу.

– А потом… какая же у медведей амуниция-то, когда они голые все?

– Ну, положим, не голые, – вмешался Хухры-Мухры, – а покрытые шерстью, скрывающей их безобразную наготу.

– Все равно амуниции у них нету никакой! – настаивал Случайный Охотник. – Сожрут они нас, пять белых медведей, да и всё!

Безмятежно трусивший к пологу Деткин-Вклеткин на секунду остановился и за секунду эту успел сказать столько, сколько не вместит в себя структура никакого художественного целого. Суть высказывания сводилась к тому, что у него, Деткин-Вклеткина, было много чего припасено с собой: пять больших полосатых мячей, пять металлических обручей, облитых бензином и только что подожженных имевшимся у него в кармане грибом-трутом, пять элегантных помостов в виде тумб, оклеенных пестрой бумагой, небольшой, но крепкий батут для сальто-мортале в воздухе, кое-какие смешные костюмы (например, царь-царевич-король-королевич-сапожник…), пять длинных хлыстов со щелчком и прочая чепуха, но главное – пять ведерок отменной свежей рыбы, до которой белые медведи так охочи. Еще Деткин-Вклеткин сказал, что это тут, по полу склада Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, они бегут свинья свиньей, а там, за пологом юрты, к ним снова вернется человеческое достоинство: они распрямятся, быстро оденут пять белых медведей в смешные костюмы и передрессируют их из послушных исполнителей злобной воли Карла Иванович внутреннего эмигранта, в настоящих творцов, умеющих подбрасывать и ловить полосатые мячи, прыгать через горящие обручи, элегантно восседать на тумбе, хлопая в ладоши, а также совершать прыжки на батуте и даже скакать на коне.

– Коня-то мы где возьмем? – недовольный обширностью цирковой программы спросил Случайный Охотник, у которого ружье чесалось подстрелить медведей – и дело с концом.

Деткин-Вклеткин улыбнулся в ответ:

– Конем буду я.

– Это как? – обалдел Случайный Охотник.

– Просто: себя в коня преобразив! – напомнил ему Деткин-Вклеткин.

– А-а-а! – дошло до Случайного Охотника. – Ну конечно! – Тут он замедлил трусцу и шепотом спросил Деткин-Вклеткина: – А поймет ли нас Массовый Читатель?

Деткин-Вклеткин пожал плечами:

– Надеюсь, что поймет. Но наверняка ведь этого все равно никогда нельзя знать заранее!

– И то правда, – сказал Случайный Охотник и успокоился.

Массовый Читатель, он же князь Александр Невский, а также Дмитрий Донской (язык бы мне оторвать!) и не подумал ломиться через полог юрты вместе со дружиною: он продолжал нахрюкивать изнутри, даже не высовывая пятака в опасное общество пятерых белых медведей, а потому и не видя ничего из того, что происходило за пологом юрты, но с удовольствием рисуя в своем неприхотливом воображении одну кровавую бойню за другой кровавой бойней.

Между тем крови за пологом юрты не было и в помине. Пользуясь тактикой кнута и пряника (в данном случае – хлыста и рыбы), дрессировщики уже через несколько минут добились потрясающих результатов: глупые белые медведи, одетые в пестрые костюмы, не только с удовольствием сидели на тумбах в ожидании рыбы, но играли в волейбол, гандбол и футбол, крутили вокруг талий горящие обручи, словно это были холодные хула-хупы, скакали на коне и даже рассказывали человеческими голосами сказки дядюшки Примуса. А приблизительно через час уже могли считать до двух миллионов шестисот тысяч девятисот пятидесяти трех и вполне прилично выкладывать счетные палочки, которые тоже были заблаговременно припасены Деткин-Вклеткиным для дрессировки, в небольшую, но почти правильную окружность.

– Что и требовалось доказать, – лаконично подвел итог Деткин-Вклеткин, отправляя медведей в юрту за спичечными коробками. По пути в юрту медведи на три голоса распевали грузинскую народную песню «Сулико» на приличествующем этой песне языке.

Массовый Читатель решил, что это за ним… Он бросился на пол и прикинулся мертвым, потому что знал: медведи не едят мертвечину. Обнюхав его, белые медведи охотно поверили, что он мертвый, ибо от Массового Читателя исходил запах тлена, и, нагрузившись спичечными коробками, покинули юрту. Массовый же читатель обеими руками схватился за сердце и еле удержал его в груди (сердце у него, как у многих из нас, располагалось именно в груди, слева). После этого он осторожно приподнял полог юрты и высунул пятак в ледяное безмолвие.

В ледяном безмолвии кипела работа: привычные к снегу белые медведи уверенно вели по ледовитой поверхности безупречную траекторию Абсолютно Правильной Окружности из спичек, изредка аплодируя себе и неизменно получая от дрессировщиков рыбу из, казалось, бездонных ведерок. Впрочем, видно все это было уже плохо, потому что за то время, пока Массовый Читатель оклемывался, медведи дошли почти до горизонта, куда и тянулась тоненькая спичечная линия.

– Подождите же меня! – взревел Массовый Читатель и, распевая на бегу «Вперед, заре навстречу!», ринулся непосредственно к горизонту.

У горизонта к нему отнеслись не очень хорошо – прямо сказать, враждебно. Его не приняли в компанию дрессировщиков – и он был вынужден довольствоваться компанией медведей, которые с самого начала невзлюбили Массового Читателя – во-первых, как чужака, во-вторых, как конкурента, в-третьих, как животное тупое, неразвитое и не приспособленное к жизни в условиях Крайнего Севера. Оно и понятно: мелкие зубы его все время громко и часто стучали от холода, задние лапы то и дело расползались на льду… да и спички он клал не в линию, а в «елочку», поскольку передние лапы у него тряслись.

– Вот ублюдок-то, прости Господи! – сокрушались белые медведи, жалея о том, что не сожрали его тогда, когда он был еще мертвым – там, в юрте, на складе.

Видя унижения, которым подвергается Массовый Читатель, сердобольный автор, разумеется, не стерпел и мановением руки спровадил его в Париж – может быть, для того, чтобы там Массовый Читатель взял уроки жизни у Марты и Редингота, а может быть, для того, чтобы парижский воздух закружил ему голову: парижскому воздуху это, как все мы хорошо помним, просто раз плюнуть!

А в рядах тех, кто прокладывал Абсолютно Правильную Окружность из спичек по территории Северного Ледовитого океана, воцарилось полное и абсолютное единство. Люди и медведи трудились без выходных: бойкий ритм трудовых будней настолько совпал с биологическими ритмами полярных животных, что Деткин-Вклеткин, Хухры-Мухры и Случайный Охотник лучшего и желать не могли. Отныне судьба Абсолютно Правильной Окружности из спичек – по крайней мере, на этом, отдельно взятом и наиболее ответственном в масштабах целого участке ледяной суши, – была в надежных руках и лапах. Кстати, как Хухры-Мухры, так и Случайному Охотнику их новая профессия пришлась сильно по душе. А чтобы ничем не отличаться от других известных дрессировщиков, они взяли себе звучный псевдоним – братья Дуровы, после чего цирковая общественность с радостью приняла их в свои ряды на заочное отделение. Деткин-Вклеткин не взял себе вышеуказанного псевдонима, следующим образом объяснив свой поступок соратникам:

– Вам, Дуровым, меня не понять.

Что же касается Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и разодетой в пух и прах Бабы с большой буквы, то они так и продолжали спать в обнимку. И в этом тоже не было ничего удивительного: будучи, в сущности, животными, однако животными не полярными, они подчинились своей настоящей натуре и впали в долгую зимнюю спячку, грозившую естественным образом перейти в вечный покой, ибо зима на Северном полюсе долгая…

Если кто-то так до сих пор и не понял, чем мы занимались на последних страницах, то мне ничего не остается, как сообщить: это и был эпизм. Не знаю, многие ли из нас получили от него удовольствие, но оно и неважно: дело в том, что эпизм, забыл сказать, и вообще существует отнюдь не для того, чтобы услаждать нас, – он необходим просто для поддержания тонуса. В противном случае напряженность в структуре художественного произведения грозила бы разрешиться чрезмерно быстрой развязкой, до которой нам с вами, слава Богу, еще пилить и пилить…


ГЛАВА 20 Погружение действия в лирическую бездну | Давайте напишем что-нибудь | ГЛАВА 22 Художественная деталь красит литературное целое