home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5

Начался последний семестр моей студенческой жизни. Зимой предстояла защита диплома и выпуск. Прежде я мечтала о том дне, когда смогу захлопнуть путаные учебники, забыть о придирчивых преподах и обрести, наконец, долгожданную свободу. Но чем ближе становился этот момент, тем тревожнее делалось на душе. Пожалуй, студенческой вольнице придет конец. На секретном заводе, куда меня уже распределили, с меня будут спрашивать по-взрослому. Как я справлюсь? После зачетов и экзаменов, сданных по чужим конспектам, мало что осталось в моей голове. Но предстоящего зачета по практике я не боялась: то, что проделала своими руками, запоминается накрепко. А увиденное на полигоне запомнилось мне как интересное кино.

Одно было мне неприятно – частный разговор с капитаном в отставке Руденко, принимавшим последний зачет. Это он помог мне поехать на Балтику, чтобы я могла встретиться с предполагаемым отцом. Он помог разыскать мне Островского. Но я не сказала ему даже спасибо. Я причинила ему лишь неприятности. Почти одновременно с нашим возвращением в Ленинград в техникум прикатила «телега» из части с жалобой на наше с Оксаной Тихоновой поведение. Однако формулировка жалобы было так расплывчата, что было непонятно, в чем наша вина. В бумаге теснились слова «халатное обращение со спецматериалом и нарушение распорядка работы в части». И опять нам досталось меньше, чем взрослым. Ладно мне выговор – он дальше моего личного дела, похороненного в архиве техникума, не пойдет! А старый моряк Руденко, отвечающий за командированных им на практику студентов, переживал сильно. При встрече со мной в коридоре он хмуро отводил взгляд, как прохожие отворачиваются от грязной кучи на улице. Он не проявил даже элементарного любопытства, чтобы узнать, чем закончились мои поиски. Возможно, он ждал, что я сама подойду, извинюсь, как-то оправдаюсь и расскажу о встрече с Островским.

Но вся эта неприятная история с выговором была лишь одной причиной моего нежелания откровенно поговорить с дядей Гришей. Главным препятствием к разговору на эту тему было то, что я оказалась самозваной дочерью чужого мне человека. Я стыдилась своей наивности, заставившей меня уверовать в красивую сказку и убедить в этом Руденко. Но сегодня, на зачете, трудный для меня разговор был неизбежен. Я пошла сдавать зачет последней: во-первых – привычка, во-вторых – надо обо всем рассказать человеку, проявившему ко мне участие. Так что, когда пришел мой черед отвечать по билету, в аудитории остались мы двое: я и Руденко.

Вначале он придирчиво принялся гонять меня по материалу. На мое счастье, мне достался вопрос об измерениях в акватории с помощью гидрофонов. Об этом нам достаточно рассказывали и Островский, и Серов на практике, поэтому я неплохо рассказала всю схему в целом. Но дополнительные детали, объясненные самим Руденко на лекции, я упустила. Дядя Гриша покачал головой и сам разъяснил трудный момент.

– Теперь поняла?

– Поняла, Григорий Миронович.

– Ладно, давай зачетку.

Он, не торопясь, вписал в мою зачетку название предмета и оценку «хорошо». Затем поставил размашистую подпись. Возвращая зачетку, он замедлил движение руки, будто задумался.

Катя, ты так мне ничего и не рассказала о своих поисках. Ты нашла своего отца?

Я, опустив голову, размышляла, как ответить.

Почему-то краткое «нет» казалось мне недостаточно приличным. Наконец, выдавив из себя улыбку, произнесла:

– Вам привет, дядя Гр... простите, Григорий Петрович, от Островского.

Толстяк Руденко по-доброму улыбнулся сквозь седые усы (я облегченно вздохнула – он не сердится на меня!):

– Да что уж, пусть дядя Гриша. Знаю я свое прозвище. И в училище курсанты так звали. Хотя я тогда ненамного старше их был. Расскажи, как Валерий? Какое у него звание?

– Капитан второго ранга.

– Всего лишь второго? – удивился дядя Гриша. – Я в его возрасте уже три звездочки на погонах имел. Что ж он так отстал? В бытовых нарушениях замечен? Такие надежды подавал. Чем он там занимается?

Я рассказала, не забыв упомянуть и подслушанные мною факты, что Островский окончил академию и пишет диссертацию. О подробностях его личной жизни я умолчала. Также не стала говорить и о том, что мое нарушение, которое повлекло за собой выговор, откликнулось и для Островского неприятностями.

Сколько человек из-за моей глупости пострадало!

Зато я вспомнила и передала привет от Островского ему, Руденко.

– Не забыл, значит, меня, старика. И диссертация – это хорошо. Ну а как все-таки ваше родство, подтвердилось?

– Нет, – на этот раз коротко ответила я.

– Жаль. Его поддержка тебе лишней не была бы.

Значит, бабушка твоя ложными сведениями располагала.

– Выходит, так.

– Что ж. Будешь продолжать поиски?

– Да, теперь ищу тетю Ларису, зубного врача.

Я уже была в поликлинике, где она прежде работала. Сказали, что она давно уволилась и куда-то уехала.

– Да никуда она не уехала! – воскликнул дядя Гриша. – Ларочка перешла в платную поликлинику, там теперь принимает. Она же с моей женой дружит, иногда и в гости к нам захаживает. Я тебе сейчас же ее адрес сообщу.

Дядя Гриша порылся в портфеле, лежащем на столе, – возможно, искал записную книжку. Потом резко захлопнул портфель и неожиданно сказал:

– Я ведь, Петрова, за тебя ручался, когда обивал пороги у руководства техникума, чтобы тебя на Балтику послать. А ты и там не смогла удержаться, нарушила установленный порядок. Крепко мне за тебя досталось. Вот что, Катерина, я сегодня вечером с Ларисой по телефону переговорю, пусть она решает: домой тебя приглашать или так где-нибудь встретиться.

Он вернул мне зачетку с проставленной оценкой и встал. Я убрала синие корочки в сумку и вышла из аудитории.

На следующий день Руденко подошел ко мне и всучил бумажку с адресом поликлиники, где работала тетя Лариса. Сказал, что она предлагает прийти к окончанию ее приема в любой день. Там же были указаны и часы приема больных.

– Впрочем, – добавил он, – Лариса тоже точных сведений о твоем отце не имеет, но, может, какие-то припомненные ею мелочи окажутся не лишними. Так что подойди к ней.

Мне было неприятно, что тетя Лариса, или Лариса Леонидовна, как было указано в бумажке, не пожелала меня пригласить домой. Она же должна была помнить меня еще маленькой. Ну ладно, пусть в поликлинике. Тут же у меня заныл верхний зуб, он давно болел от сладкого. Что ж, заодно и подлечусь, решила я. Тем более, что недавно я получила зарплату на почте, где продолжала в свободное время разносить телеграммы. И я решила нагрянуть к тете Ларисе как обычная пациентка.

Так я оказалась в зубоврачебном кресле. Передо мной стояла немолодая врач с усталыми внимательными глазами. На нижней половине лица – марлевая повязка. Было видно, что она не узнала во взрослой девушке, сидящей с открытым ртом, черноглазую кудрявую девчушку, дочку ее бывшей подруги. Я решила не признаваться, а вначале вылечить свой зуб.

Лариса Леонидовна беглым движением сверкающего сталью инструмента провела по ряду моих зубов. Потом зацепилась им в какой-то дырочке, что-то отметила в карточке и, перевернув ее, еще раз прочитала фамилию и имя больного. Тут же взгляд ее, вновь обращенный ко мне, потеплел.

– Катюша, Петрова? Это ты такая взрослая стала? Ну прямо красавица. Григорий Миронович говорил мне о тебе, но я не ожидала увидеть тебя в кресле! Хотя ладно, раз села, давай полечимся.

Я раскрыла рот, и Лариса Леонидовна острой штуковиной тыкала в щели между зубами. Я затаила дыхание, вздрагивая при каждом ее движении.

– Расслабься, Катенька. Ведь не больно. Я только смотрю, – приговаривала Лариса Леонидовна.

Глаза ее смотрели сосредоточенно и добро одновременно. – Сейчас возьмем экскаватор, – она взяла со столика какой-то блестящий стержень с пупочкой на конце, снимем камешки.

Слово «экскаватор» вызвало в моем воображении огромный не то грузовик, не то бульдозер. Но ничего огромного в руках врачихи не было. Я поняла, что этот стержень с пупочкой и есть экскаватор.

– Все ненужные наслоения-отложения сейчас удалим. Потерпи, маленькая, сейчас.

Она с силой засунула стержень между зубами и ковырнула им что было мочи.

Я взвыла.

– Ладно, ладно, там не будем, – успокоила она меня – и тут же ткнула в соседний зуб так, что я опять дернулась.

– Ну разве так можно, – укорила меня Лариса Леонидовна. – Я еще ничего не делаю.

Я замотала головой и окончательно высвободилась от тычков ее экскаватора.

– Лариса Леонидовна, вы знали моего отца?

Она положила инструменты на столик, спустила на шею повязку и скрестила руки на животе.

– Да, конечно. Гена иногда заходил к маме в санчасть.

– Я не о Гене, я о настоящем отце.

– Тебе кто-то сказал, что Геннадий Петров тебе не родной отец?

– Да, бабушка.

– Понимаешь, Катя, Нина со мной эту тему не обсуждала, но некоторые разговоры в санчасти ходили. Наверно, Катюша, ты вправе знать правду, но вряд ли я смогу тебе помочь. А бабушка тебе не назвала имени?

– Назвала, но выяснилось, что она ошиблась.

Теперь не знаю, что и думать.

– Ладно, давай подумаем вместе. Ты уже взрослая девушка, и с тобой можно говорить прямо. Были двусмысленные ситуации. Несколько раз я заставала в ее кабинете курсантов в неурочное время...

– И что же? Она оказывала им помощь?

– Не знаю, как это сказать поточнее, Катя. Однажды я вернулась с полдороги, забыла вытяжной шкаф выключить, и застала ее в таком виде, что сомнений в происходящем не оставалось. Видно, Нина выпила лишнего и плохо контролировала себя. А из-за ширмы (я не видела, кто там на топчане был) мужской голос что-то невнятное бормотал. Видно, и мужчина был нетрезв. Ты, Катя, извини за такие подробности, но для тебя пагубное пристрастие мамы к алкоголю секретом не было.

И к мужчинам, полагаю, тоже.

Я, слегка порозовев, кивнула. Хотя легкий румянец на моем смуглом лице обычно мало заметен.

Слушать о матери такие вещи было малоприятно.

Я хотела узнать, не было ли в ее жизни одного, особенного мужчины, а не просто о том, изменяла ли она мужу. Я встала с кресла и вынула из сумки коробочку с белыми слониками. Вдруг моя мать носила их или хвасталась подарком своей сослуживице! Я спросила, не приходилось ли Ларисе Леонидовне видеть такие украшения.

Лариса Леонидовна равнодушно повертела фигурки в пальцах и покачала головой:

– Нет, Катя, не помню. Хотя постой. Костяные фигурки. Ой, у меня у самой есть поделки из кости, с того времени сохранились: солонка да еще рог.

У нас были курсанты, выходцы с Кавказа, не помню точно их национальности, то ли грузины, то ли абхазцы. Одним словом, они привозили с родины и продавали все это добро здесь.

– И у мамы были среди них знакомые?

– Наверно. Кавказцы – парни горячие. Они за всеми сестричками ухаживали. Возможно, с одним из них у Нины и завязался роман. Может, Гурам? – Лариса Леонидовна наморщила лоб. – Нет, не буду врать. Просто сейчас один красавец вспомнился, очень колоритный вид у него был: жгуче-черные глаза, нос с горбинкой, волосы густые, темные, волнистые. Одним словом, настоящий кавказский джигит. – Лариса Леонидовна оценивающим взглядом посмотрела на меня:

– Да, волосы у тебя похожи, тоже вьются, правда, нос наш, рязанский. А все характерные черты, будь то нос с горбинкой или, скажем, раздвоенный подбородок, являются доминантными признаками. Они всегда наследуются в первую очередь.

Но я уже почти не слушала ее. Кавказское имя Гурам завладело моим воображением.

– А как его фамилия? Куда его направили? – обрушила я свои вопросы на врачиху.

– Ничего, Катенька, не знаю. Сама посуди, лет двадцать прошло с той поры. И где он сейчас – никто нам не скажет. Может, на флотах служит, может, демобилизовался и уехал на родину. И если быть честной, Катенька, Гурамчика я вспомнила, потому что он мне самой нравился. Хотя, честно говоря, он меня не замечал. Да и с Ниной вряд ли встречался. Пошутить, потрепаться любил. Но серьезных отношений с кем-то из наших у него, думаю, не было. Хотя кто знает. О себе говорил, что из старинного княжеского рода происходит, и держался так, будто и сам царек какой или полководец. Нет, Катя, определенно не он.

Просто воспоминания накатили, извини. И зачем ты эти поиски затеяла? Знаешь, в жизни не так много романтики, Катя. Не исключено, что твой отец ничуть не лучше Петрова. Петров ведь тоже пил, верно?

Ее слова напомнили мне наш спор с Тишкой, что родные отцы плохими не бывают. Но в том споре я не соглашалась с Тишей. А сейчас Лариса Леонидовна опять подняла во мне смятение. Видно, такая у меня противоречивая натура. Предположение о плохом отце упрямо возродило во мне мечту об отце замечательном. И чем дальше я оказывалась от предмета своих поисков, тем прекраснее и совершеннее становился образ отца. Во всяком случае, образ гордого грузинского князя с пышными смоляными усами, на вороном коне, в папахе и бурке на плечах, полностью затмил даже вполне положительный образ Валерия Валерьевича. Наконец я смогла погасить тлеющее в груди разочарование от того, что Островский оказался чужим человеком. И сейчас я окончательно вычеркнула его из своей жизни.

Потом я снова вернулась в кресло, и Лариса Леонидовна залечила мой больной зуб. Она выписала мне чек на минимальную сумму и пригласила в дальнейшем лечиться бесплатно.

– Только номерок в регистратуре не бери, – предупредила она.

Все-таки на свете много добрых людей!


* * * | Завтра мы будем вместе | * * *