home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ДЕЛА НАЧИНАЮТСЯ

Прошло два дня. Самохин остыл, успокоился. Сидел на уроке и слушал, как математик Адриан Адрианович объяснял теорему.

Забрав в кулак большую пушистую бороду, математик спросил:

— Нифонтов, поняли?

— Понял…

— Повторите.

Длинный и тонкий, в коротких брючках, Нифонтов вышел к доске. Вышел и встал, как жираф у пальмы.

— Равенство треугольников, — начал он, подумал и переступил с ноги на ногу. — Треугольников… Вот возьмем треугольник А, Б, Ц…

Начертил на доске кривую, смутился, стер, начертил снова, поводил по чертежу грязным пальцем и, уронив голову, безмолвно поник.

— Ну, что же вы? — спросил учитель и выпустил из рук бороду. Борода развернулась широким веером и заслонила всю грудь.

— Если А, то есть Б, равно… То есть, виноват… Если Б…

— Эх! — не вытерпел Самохин. — Мямлишь там, топчешься, как журавль, на месте.

Учитель к нему:

— Идите-ка сами к доске.

Самохин посмотрел на него голубыми глазами, весело выбежал из-за парты, взял у Нифонтова из рук мел и — раз-два-три — доказал теорему.

— Ну вот, видите, можете же учиться, — ласково сказал математик.

— Да… Только отстал я, пропустил много, трудно теперь…

— Догоняйте. Вы способный. Я помогу. Приходите ко мне домой.

На перемене Самохину стало вновь радостно. Сказал Корягину:

— Лаблады-хабалды! Я вас, оболтусов, всех перещеголяю.

Бросились наперегонки к баку пить воду. Самохин нацедил полную кружку. Кто-то под руку — раз, кружка — бряк, и вода — по паркету.

— Ха-ха! Хо-хо! Ги-ги! Берегись! Индийский океан! Ла-Манш! Па-де-Кале!

— Кто? — подбежал надзиратель Попочка. — Кто воду разлил? — Схватил за плечо Самохина: — Ты?

Самохину весело. Решил пошутить. Спросил:

— Какую воду?

— Из бака. Не видишь?

— Эту? — показал Самохин на лужу и пожал плечами: — Разве это вода? Что вы…

И шепотом, точно хотел сообщить великую тайну:

— Это слезы… Мы сидели и тихо плакали. Целым классом наплакали…

— Нахал! Набезобразничал да еще и кривляешься, — обиделся Попочка.

— Ничего подобного, — спокойно ответил Самохин. — Я не нахал. Я весьма симпатичный.

Он прислонился спиной к стене, опустил руки по швам и сказал весело:

— Вот я уже и в углу. Хорошо?

— Ну и стой до звонка, олух.

Попочка хотел еще что-то сказать, видимо, очень едкое, злое, но в конце коридора раздался шум, и он вихрем помчался туда. Самоха за ним.

Попочка оглянулся, остановился.

Самохин посмотрел на его нафабренный чубчик и острый носик в больших очках и сказал совершенно спокойно:

— Виноват. Воду разлил не я.

— А кто?

— Она сама…

— Опять с глупостями? — побагровел Попочка.

— Честное слово. Весь класс бежал… Воздух дрожал… Кружка покачнулась и…

У Попочки даже гнев пропал.

— И нахальный же ты, Самохин, — покачал он чубом. — Иди-ка ты от меня вон.

Блеснув очками, он добавил пророчески:

— Помни: достукаешься.

Самохин попятился, раз десять поклонился (каждый раз все ниже и ниже), потом — гоп! — и колесом в класс.

— Здрасьте, люди и бегемоты!

— Наше вам, — отвесил поклон Корягин. — Откуда прибыть изволили?

— Только что из Америки. Сидел в сильвасах, кушал пампасы, заедал льяносами, запивал прериями. Слушал птичье пение самого Попочки. Поет божественно. Однако нет ли чего покушать? В животе пусто, как у батюшки в черепе, а гудит, как африканский смерч.

— Покушать у нас нету, а вот у Амоськи…

— Что? — насторожился Самоха.

— Пряник, — тихо сказал Корягин. — Тсс… С миндалем…

— Скальпируем?

— Дзум-харбазум! — воинственно топнул ногой Корягин. — Дзум! Пошли, бледнолицый брат?

— Пш… Гуськом… По-индейски…

Сделав два заклинательных круга, «индейцы» подкрались к Амоськиной парте. Вдруг увидели: идет Амосов.

— Только троньте, только троньте! — закричал он. — Сейчас же инспектору доложу.

Самоха с Корягой переглянулись.

— Брось, не надо, — сказал Самоха. — Ну его…

Корягин грустно положил пряник на место. Амосов взял его и начал есть.

Вошел Лобанов. Увидел, сморщил крысиную мордочку, протянул руку:

— Дай кусочек.

— У меня больше нет.

Лобанов жалобно:

— Да оставь хоть чуточку.

— Нету, — повторил Амосов, — видишь, уже надкусил. Попросил бы раньше.

Самоха с Корягиным переглянулись:

— Харла-барла.

— Дзум-харбазум, — ответил Самоха и плюнул. — Ну и Коля…

— Амосик…

— Собачий носик. Пойдем, Коряга.

А тут звонок. Опять древнегреческий. Антропос — человек… Мимон, анопсин… Ну и язык, чтоб ему!

И на греческом снова всю радость точно острым ножом соскребло.

— Знать не знаю, — орал на Самохина Швабра. — Двадцать раз уже слышал, что вы два месяца проболели. Никаких отговорок. Снова вам ставлю двоечку. С хвостиком-с.

— Да позвольте, — вышел из себя Самохин, — дайте же время догнать.

— С хвостиком-с, — не унимался Швабра. И вдруг обратился к Амосову:

— Так, Коля? Так?

Амосов радостно улыбнулся.

«Ну и мимоза», — брезгливо подумал о нем Самохин. Сел, надулся и не стал больше слушать ни объяснения учителя, ни ответы учеников.

Снова всплыла, накипела обида.

После звонка подошел к Лобанову и сказал:

— Мишка, приходи к нам, давай заниматься вместе. Поможешь, а то отстал я за эти два месяца. Придешь?

— Нужен ты мне, — прищурил крысиные глазки Лобанов. — Учитель я, что ли? Найми репетитора.

Самоха посмотрел на него и отошел молча. В коридоре наткнулся на Нифонтова. Спросил:

— Слушай, ты, верста, поможешь мне с греческим, а?

— Иди к лешему. Самого от зубрежки тошнит, а тут еще с тобой возиться.

К Корягину и Медведеву Самохин не обратился. Те сами, учились на двойки. Амосова не попросил: не любил Амосова.

Пришел домой. Отец был трезвый. Самохин к нему:

— Как же быть, папа?

— Лодыря гоняешь, — недослушав, сказал отец. — Я из кожи лезу, по ночам спину гну, стараюсь лишнюю копеечку заработать, а ты двойки хватаешь. За тебя, дурака, деньги в гимназию платят.

А через несколько дней, после новой двойки, поставленной Шваброй, Самоха случайно подслушал разговор Нифонтова с Лобановым.

Нифонтов стоял за вешалкой в раздевалке и говорил:

— Швабра к Самохе придирается. Замечаешь?

— Замечаю. А за что, не знаешь?

— Не любит.

— Интересно, что будет дальше, — хихикнул Лобанов и показал острый зуб. — Швабра режет, а Самоха злится. Прямо война…

— Смешно наблюдать за ними, — оттягивая вниз штаны, ответил высокий Нифонтов.

Лобанов скосил на него глаза.

— Растешь ты, — сказал он с завистью. — Тебе бы брюки резиновые, что ли, а то, гляди, — лодыжки уже наружу. Ох, и верзила ты!

— Ладно, — огрызнулся Нифонтов, — не о том речь. Стравить бы их — Самоху со Шваброй. Была бы потеха. А?

«Вот, — думал Самохин, — им цирк, а мне… Просил помочь, а они… Еще товарищи называются…»

Грустно стало Самохе. Вышел тихо из раздевалки, пошел в класс, сел за парту, молчит… «Никто поддержать не хочет… Товарищам все равно, отцу все равно… Все равнодушны».

— Эх!..

Взял греческий синтаксис да с размаху об стенку им хлоп!

— Вот же вам, проклятые!

Коряга вскочил, глаза выпятил:

— Что это ты? Одурел?

— Не твое дело!

Коряга мягче:

— Самохушка, что с тобой?

— Ничего… Не лезь…

Коряга к Медведеву. Отвел его в сторону, рассказал:

— С Самохиным такое творится… Греческим… об стенку… как ахнет! Честное слово. Аж страницы посыпались.

— Да ну?

Подошли вместе. Стоят, молча смотрят на друга.

— Что это ты, Самошка?

— А то! — вскочил тот. — Эх, вот увидите, вот увидите, что сроду больше учиться не буду. Плевал на всех… На Швабру, на Лобановых, на Нифонтовых, на Амосек… На вас. Ненавижу всех!

— А нас-то за что? — обиделся Корягин. — Мы-то причем?

— Тебя и Медведя — нет, — смягчился Самоха. — Вы что… Вы ничего… Убью Швабру!.. Вот увидите.

— Убить бы не мешало, — сочувственно сжал кулаки Корягин, — только его, змею гремучую, не убьешь. Живуч больно.

— Тебе все смешки, — хмурясь, сказал Самоха, — а мне — во! — провел он пальцем по горлу. — Режет он меня без ножа. Не взлюбил. Вчера на улице остановил, спрашивает: «Почему-с у вас шинель-с такая старая-с?» А где я ему новую возьму? Не буду я больше уроки учить, вот и все. Пусть что хочет, то и делает. Ему выучишь, а он…

И с того дня Самохин окончательно забросил книжки.

Адриан Адрианович, любивший Самохина за его способности к математике, спросил однажды:

— Что же это вы, братец мой, начали было хорошо учиться, а теперь снова лентяем стали? А?

— А у меня и по-гречески и по-русски сплошные двойки, — опустив голову, ответил Самохин.

— При чем тут греческий? Я вас про математику спрашиваю.

— Все равно. Раз по-гречески и по-русски два, пусть уж по всем будет два.

А товарищам говорил:

— Пусть выгонят, пусть на костре сожгут, а Швабре не покорюсь и учиться не буду.

Правда, сделал как-то Самоха еще одну-другую попытку подтянуться, взяться за книги, но из этого уже ничего не вышло. В конце концов махнул он на все рукой и повесил над своей партой такую надпись:


«ИВАН САМОХИН ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ФИРМЫ ПИНКЕРТОНА. СЫСК И РОЗЫСК»


Надписи не повезло. Ее быстро уничтожил Попочка. Тогда. Самоха повесил такую:


«ГАДАЛКА — ИВАН САМОХИН. ЦЕНА — 1 КОПЕЙКА»


Народ повалил сразу. Пришлось установить очередь. Даже Коля Амосов достал копейку, зажал в кулак и стал в хвост.

Предсказания были гениальные. Сережке Корягину Самоха предсказал так:

Запомни, что вещие сны мне даны, —

Папаша даст дерку и спустит штаны.

Медведеву предсказание было иного рода:

— Никогда не путешествуй, — строго сказал Самохин. — У тебя звезда никудышная. Беда будет, если поедешь.

Медведев вспомнил и сразу порозовел, точно с мороза явился. Смущенно положил на парту копейку и пошел неуклюже.

Вслед ему — хохот:

— Робинзон! Колумб! Куда?

— А ну вас… — И увальнем завернул за дверь.

А дело было так. В прошлом году собрался он в Америку. Добежал до… вокзала. А на вокзале — мать. Отдула зонтиком, посадила на извозчика — и домой. Привезла и говорит:

— Выворачивай карманы.

Медведев вывернул. Выпал билет до ближайшей станции.

— Дурак, — покачала головой мать, — а как бы ты дальше ехал?

— Охотился бы, — насупился Медведев и вытащил из-за сапога старый пистолет с одной пулей.

Мать вздохнула и сказала грустно:

— Не знала я, что ты такой осел…

Медведев обиделся.

— Ничего не понимаете, — пробурчал он, — а я много читал.

— Вижу. Снимай сапоги.

Медведев снял.

— Садись и учи уроки.

Тут Медведев не выдержал. Заплакал…

А Нифонтову Самоха сказал так:

— Растешь ты, как пальма. Настоящая мачта. Соорудят вокруг тебя винтовую лестницу и гуськом по ней на Марс… Парень ты ничего, только высокий слишком. Тебе бы на голову солнце поставить. Предсказываю: жизнь будет твоя неудобная. Еще подрастешь — будет трудно тебе. Под прямым углом согнешься — Швабре в живот головой упрешься. А вообще в люди выйдешь. По всему видать. Хоть и длинный, а гнучий. Директор любит… Чего еще надо? Живи спокойно, не пропадешь. Давай копейку.

— Язык у тебя… — обиделся Нифонтов. — Копейку на, а в рыло когда-нибудь тоже получишь.

Самохин посмотрел на товарищей, прищурил голубые глаза и сказал:

— Принесите лестницу. Полезу на Нифонтова. Авось, завтра к вечеру до его башки доберусь.

— Ловко! — засмеялись кругом.

— Не тяни, Самоха, — сказал кто-то, — тут очередь большая. Кто там следующий?

Следующим был Амосов. Он подошел с таким видом, точно делал Самохину величайшее одолжение:

— Ну, гадай, гадалочка. Хи-хи…

— А! И ты? — улыбнулся Самохин. — А не боишься в будущее заглянуть? Впрочем… Ну, слушай, Коля.

Все столпились. Каждому было интересно, что скажет Самоха Амосову.

— Ну, Колечка, — сказал Самохин, — прежде всего давай копейку, а то потом с тебя ищи-свищи.

— Не беспокойся, — надулся Амосов. — Я не какой-нибудь жулик.

— В том-то и дело, что человекус ты ненадежный. Ну, шут с тобой, слушай! Выйдет из тебя, Коля, самый пышный генерал. Да… Орденов у тебя, Коля, будет больше, чем у нашего Бобика блошек. Ей-ей. Ты не думай, что я шучу. Будешь ты, Коля, важный-важный и… противный-противный…

— Глупо. Ты не болтай чепуху.

— Ну, уж это я, брат, не знаю. Видимо, так тебе на роду написано. Сейчас ты, правда, очень хороший, только бить тебя, подхалима, некому…

— Какой я…

— Да ты погоди, не перебивай. Не порть гадание. Думаешь, легко предсказывать? Слушай. Вот когда ты будешь генералом, придет к тебе один человек, вроде меня, и скажет: «Ваше превосходительство…»

Ты пузо выпятишь и спросишь: «Чего вам надо, такой-сякой?»

А человек, который придет, как ахнет тебя по башке. Честное слово, Коля, так будет. Ты не обижайся.

— И что? — насторожился Амосов.

— И побежит от тебя. Ты — за ним. Он — от тебя. Ты — за ним, он — от тебя. Наконец ты его догонишь. Только догонишь, а он опять тебя, — бац! После этого тебе, Коля, дадут ленту через плечо, и будешь ты самый… разгенерал. А умрешь ты, Коля, от обжорства, от миндальных пряников. Вот и все.

— Дурак ты, — сказал Амосов. — Ничего не мог умней: придумать.

И пошел, надувшись. Самоха вслед:

— Эй, а копейку?

— Не дам. Нарочно не дам. Мне не жалко, а не дам, потому что нахал ты, — ответил Амосов. — Вот, гляди…

С этими словами он подошел к окну, влез на подоконник, открыл форточку и, показав всем копейку, выбросил ее на улицу.

— Ошалел? — удивился кто-то.

— Судьба не понравилась, — покачал головой Медведев. — Конечно, обидно: генерал — а тебя бац да бац.

— А что, — вдруг серьезно сказал Корягин, — недавно в одного губернатора стреляли, а уж на что, кажется, генерал важный. Революционерка одна. Как бахнула! Только плохо прицелилась. Не убила…

— А слыхали? — спросил кто-то. — В городе обыски были…

— Кого же искали?

— Не знаю. Говорят, кого-то из рабочих арестовали.

— За что?

— За что арестовывают, разве не знаешь?

— Политических?

— Ну, конечно…

— Так им и надо, — спрыгнул с парты Бух. Обтирая накрахмаленным платком ботинки, он продолжал с видом знатока: — Они против царя идут. Разве можно против царя?

— Ну, ясно. Особенно тебе без царя будет скучно, — заметил Корягин.

— Мне?

— А то кому же? Думаешь, я не знаю, кто твой папочка? Полиция — она всегда против рабочих.

— А ты за кого?

— Отстань. Чего привязался? — огрызнулся Корягин и, подмигнув Самохину, сказал: — Пошли, Ванька. Брось гадание. Надоело. Пойдем, расскажу что-то.

Компания расстроилась.

Бух пошел искать Амосова. За Бухом — Нифонтов.

Коряга, Самоха и Медведев пошли секретничать в раздевалку.

Лобанов остался в классе. Не знал, за кем пойти. Сморщил острую мордочку и, как мышонок, понюхал воздух…


САМОХА | Первый ученик | ПРО АМОСОВА, ВДОВУ И ПЕТУХА