home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ИХ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ПРИБЫЛИ

С утра жизнь потекла обычным порядком: звонок, молитва, уроки. Но не успела закончиться вторая перемена, как в класс вбежал перепуганный Попочка и сообщил:

— В город прибыл его превосходительство господин попечитель учебного округа. Будет в гимназии, будет в классах, будет сам спрашивать учеников и…

Не договорил, бросился в следующий класс.

— Тсс!.. Прибыл его превосходительство… Будет сам спрашивать. Подтяните пояса. Одерните куртки. Уберите с пола бумажки.

И Попочка уже в шестом.

— Прибыл его превосходительство… Эй, вы, там, у окна, почему явились нестрижеными? Немедленно к парикмахеру! Василевский, где твоя пуговица? Пришить!

— Чем же я пришью?

— Чем хочешь. Хоть пальцем.

Через минуту голос Попочки несся уже из последнего, восьмого, класса.

— Господа, вы же взрослые, а черт знает, на кого похожи. Что это за прически? Убрать вихры! Трубников, что за маскарад? Почему рукава до локтя?

— Вырос, — солидно ответил Трубников. — Еще в пятом классе сшили. А в чем дело?

— А в том дело, что не смейте попечителю в таком виде показываться. И штаны у вас, смотрите, с бахромой.

— Хорошо, — угрюмо ответил Трубчиков, — я их сниму. Я буду сидеть в кальсонах.

— Глупо.

— Вот тебе и на. «Глупо»… И в штанах глупо, и без штанов глупо. Купите мне новые брюки.

— Я не обязан.

— Ну, пусть попечитель купит…

— Хорошо. Я доложу попечителю. Он вам купит… Он вам так купит, что вы на всю жизнь забудете, как острить.

А Аким уже облачился в новый казенный сюртук: в два ряда медные пуговицы, на рукаве у локтя широким углом серебряный позумент, на груди бронзовая медаль.

Он поспешно тер мелом дверную ручку и бурчал на шмыгающих гимназистов:

— Ишь, разбегались… Вот приедет — даст вам дерку… Покажет, как курить по закоулкам, как в партах голубей водить, башибузуки…

— А вы, — набросился он на восьмиклассника Минаева, — чего туда-сюда ходите? Коридор не бульвар, нечего тут разгуливать.

Минаев остановился возле Акима и, ткнув пальцем в медаль, спросил:

— Это за что же тебе?

— Молодой еще знать, — сурово ответил Аким. — Дали — значит, за дело. Зря бы не дали.

— Бронзовая или медная?

— Ну-ну, проходи-проходи, не топчи мне тут пол ножищами, — заворчал Аким и снова принялся чистить ручку.

Минаев не унимался:

— Не сердись, покажи, что на медали написано.

Аким гордо:

— На, читай.

Минаев прочитал: «Не нам, не нам, а имени твоему».

— Это что же значит? — удивленно спросил он. — Загадка какая-то.

Аким обиделся.

— Сам ты — загадка, — сказал он. — «Не нам» — значит не нам, а «имени твоему» — значит божьему. Понял? А еще в восьмом классе учишься. Тригонометрия. Косинус-мосинус… Азиат ты, латынец. Люди норовят в церковь, а тебя черт по бульварам носит.

Минаев улыбнулся.

— Не бурчи, — сказал он. — За войну тебе дали медаль-то?

— А за что же? Не за танцы. А зубы скалить нечего. Я тридцать лет царю служил, а ты…

— А я не буду царю служить.

— Как?

Аким уронил тряпку и долго смотрел на Минаева. Наконец сказал с обидой:

— Усы пробиваются, а ума, как у директорской козы. Как же ты не будешь царю служить, глобус ты этакий? Да тебя, знаешь, за такие слова куда упекут? А кому же ты служить будешь? Революционерам? Энтим, что по заводам бунтуются? Эх, — вздохнул он, — учили тебя, дурака, восемь лет учили… Выучили на свою голову. Батюшка вот не слышит, он бы тебе…

— Что?

— Он бы тебе прописал проповедь на мягком месте. Какой, подумаешь, революционер нашелся… По городскому саду туда-сюда кавалером, а по два раза в неделю без обеда сидишь. Тьфу!

Аким окончательно разобиделся, поднял тряпку и снова набросился на дверную ручку.

В класс забежал на минутку Швабра. Он сам прикрыл за собой дверь и молча уставился на учеников. Дождавшись абсолютной тишины, сказал чуть дрогнувшим голосом:

— Знаете? Сообщили вам?

— Знаем, — тихо ответили гимназисты.

— То-то. Будет спрашивать. Знаете?

— Знаем. Попочка нам уже доложил.

Швабра был так взволнован, что даже не заметил, как надзирателя назвали Попочкой. В другое время он этого не простил бы.

— Ну, так вот, — сказал он, — будут отвечать только лучшие. Ты, — указал он на Мухомора. — И ты, — показал он на Амосова, — и ты, — ткнул он пальцем в Буха, — и ты, Нифонтов. Приготовить тридцать седьмой параграф. Если спросит его превосходительство, скажите, что дальше мы еще не учили.

— Как же так — не учили? — поднялся Самохин. — Уже, слава богу, сорок девятый долбим. Третий день долбим…

— А я говорю: скажите, что дальше тридцать седьмого еще не учили, — обрезал Швабра.

— Ага, — сообразил Самоха, — соврать нужно… Ловко…

Швабра позеленел, но сделал вид, что не слышит.

— Чтобы, кроме названных, никто не смел руку подымать, — сказал он, — а то ляпните что-нибудь невпопад. Класс должен показать себя. Поняли?

— А вы журнал попечителю покажите, — ехидно посоветовал Самоха. — Там у меня сорок двоек…

— Самохин, — еле сдерживая гнев, сказал Швабра, — шли бы вы лучше домой. Спросит вас попечитель что-нибудь, а вы ни тпру ни мя. Только весь класс осрамите. И, во всяком случае, я вас предупреждаю: если вы при попечителе выкинете какую-нибудь штуку, сегодня же вылетите из гимназии. Если же будете вести себя хорошо, то я попрошу за вас Аполлона Августовича, чтобы…

— Мне и так, и этак вылетать, — равнодушно сказал Самохин.

— Ну, смотрите же, — погрозил ему пальцем Швабра и обратился к классу: — Так помните: тридцать седьмой параграф. Прежде чем ответить — подумайте. Когда вызовет — руками не болтайте. Кстати, руки вымойте. С парт пыль сотрите, а доска чтобы горела, как стеклышко.

— Афиноген Егорович, — жалобно спросил Амосов, — а если я собьюсь? Если забуду? Мне уж кажется, что я все забыл. Страшно как-то. Он очень строгий, попечитель?

В классе засмеялись. Швабра и тот улыбнулся:

— Ах ты, Коля-Коля. Ты же у меня первый ученик. Не робей, дружок. И вы, Токарев, глядите повеселей, я и на вас надеюсь, — повернулся Швабра к Мухомору.

«Ишь, как самого себя выручать, так и Токарев стал хороший», — с досадой подумал Самоха и многозначительно кашлянул.

Швабра невольно повернулся в его сторону.

— Как вы мне надоели! — желчно заметил он. — Уберите руки с парты!

Он круто расправился бы с Самохиным, но побоялся, как бы тот при посещении попечителем класса не выкинул какую-нибудь штуку. «Завтра я тебе покажу!» — подумал он и, приказав всем сидеть смирно, оставил класс.

Самохин подошел к Мухомору, посмотрел на него многозначительно и спросил сурово:

— Ну как, Володька?

— Что? — удивился тот.

— Так… Ничего… Будешь Швабру спасать?

Мухомор вспыхнул.

— Ты что же это? — грозно сказал он. — Думаешь, я Амосов?

— Не знаю… Посмотрим…

Мухомор растерялся, и гнев его быстро перешел в обиду. Почувствовал: готов заплакать. «Только этого не хватает», — испуганно подумал он и от этого снова вспыхнул и расплакался. Вскочил, сжал кулаки и чуть не бросился на Самохина.

— Иди ты к черту! — крикнул он. — А то…

Самоха радостно улыбнулся, ласково показал язык и пошел к своей парте. Сел и сказал Корягину:

— Ох, Мухомор и парень! Я за него — все.

— Что — все? — не понял Корягин.

— Да все. Руку за него себе отрубить дам. Честное слово. Ей-ей, не вру. Не парень, а…

Самоха даже не знал, какие бы слова придумать для Мухомора.

— Не парень, — сказал он, — а прямо-таки, черт его знает, какой хороший. Вот если бы все вы так.

И вздохнул.

Посидел, подумал, поднялся тихо и опять подошел к Мухомору.

Тот спросил сердито:

— Чего тебе? Иди. Я с тобой не…

— Во! — перебил Самоха и засучил рукав. — Хочешь, отсеки руку? Глазом не моргну.

— Да ты что, сбесился? — выпятил глаза Мухомор. — С ума сошел?

— Эх! Ничего ты не понимаешь, Володька, — улыбнулся Самохин, — и вдруг — хлоп его по спине. — Идол ты рыжий! И шут тебя знает, откуда ты такой взялся.

Мухомор ничего понять не мог, посмотрел пристально в голубые глаза Самохи. А тот присел рядом, вытащил из кармана перочинный нож, повертел в руках и сказал, конфузясь:

— Ты не смотри, что он сломанный. Он острый. Хочешь, возьми себе. Берн.

И не успел Мухомор опомниться, как Самоха проколол себе руку, выдавил каплю крови, обмакнул в нее перо и написал на тетрадке: «Помни Самоху».

Сложил аккуратно ножичек, сунул его изумленному Мухомору в карман и убежал.

Мухомор встал, посмотрел ему вслед. Защемило сердце. Жалко стало ему Самоху. Понял: ведь это Самоха прощается с ним. Порылся в кармане, ничего не нашел, чтобы подарить ему взамен ножичка.

— Ну, ничего, — решил Мухомор, — я тебе сделаю приятное… Будешь ты, голубоглазый, доволен мною…

А в классе снова Попочка.

— Слушайте, — сказал он шепотом, — если его превосходительство войдет к вам, не громыхайте партами. Вставать и садиться тихо и вместе. Не устраивать базара. Ты что, Корягин, носом дергаешь? Платка у тебя нет? Ты мне при попечителе дерни, я тебе дерну. Медведев, подбери живот. Что ты, как бегемот, раздулся… Ну, слушайте. Вот я вхожу… Представьте себе, что я попечитель… Что вам тут смешного? Самохин, чего зубы скалишь? Чего смеешься?

— Смешите, вот и смеюсь, — просто ответил тот.

— Глупо. Так слушайте же. Представьте себе, что я попечитель. Вот я вхожу и говорю вам: «Здравствуйте!»

— Го-го! Хо-хо! Ги-ги-ги! — прыснули со всех сторон гимназисты.

Попочка обиделся:

— Дурачье! Тише. Замолчите! Вы должны ответить: «Здравия желаем, ваше пре-во-схо-ди-тель-ство!» Поняли? Ну, слушайте: здравствуйте!

— Здравжелам, ва… ди… во… ство!..

— Отставить! Стадо, а не люди. Косноязычные ишаки. Говорите отчетливо, по слогам. Ну, еще раз: здравствуйте!

— Здравожелаво, ва… ше… ва… ди… ше… во!

— Ну, куда это годится? Не торопитесь, Чле-но-раз-дель-но. Ну, еще раз.

Минут пять бились, пока, наконец, постигли сию великую «премудрость».

— Но это еще не все, — горячился Попочка. — Надо встать одновременно и без малейшего шума. А когда попечитель скажет: «Садитесь» (да не вздумайте без приглашения сесть, я вам тогда так сяду!), опуститесь одновременно на скамейки, а обе руки положите на парту. Сидеть, не горбиться, глядеть на попечителя и не нахальничать. Если вызовут к доске — идти с левой ноги, подойти, Шаркнуть, чуть-чуть опустить голову. Начнем. Приготовьтесь. Здравствуйте!

В класс заглянул и сам директор — Аполлон Августович. За спиной его стоял Швабра. Мелькнула в дверях и пышная фигура отца Афанасия.

Директор не сказал ни слова, осмотрел пол, стены, самих гимназистов и, шепнув что-то Швабре, пошел осматривать другие классы.

Швабра и батюшка — гуськом за ним.

Шествие замыкал Аким с медным колоколом в руках.

По случаю прибытия попечителя колокол был вычищен самоварной мазью и сверкал, соперничая блеском не только с Акимовой медалью, но и с вызолоченным воротником самого Аполлона Августовича.

Вдруг Попочка, дежуривший у окна, бросился со всех ног к директору и, показывая на улицу, крикнул:

— Едут!

Аким, ловя на ходу язык колокола, засеменил к парадному. Учителя нырнули по классам и воровато захлопнули за собой двери. Аполлон Августович и батюшка величественно пошли встречать «высокого» гостя.

Швабра растерянно сел за кафедру, нервно пробежал глазами по партам, подняв палец, сказал:

— Тсс… — И погрозил.

Все умолкли, повернули головы к двери.

В коридоре послышались неясные голоса, чьи-то торжественные шаги. Шаги удалились, и снова все стихло.

Швабра опять погрозил, скосил глаза на дверь и сказал:

— Раскройте книжки на тридцать седьмом параграфе. Если его превосходительство спросят, какие глаголы третьего спряжения с окончанием на…

Он не договорил. В коридоре опять послышались шаги. Все ясней, все отчетливей, все ближе…

— Тсс… — Швабра приставил палец к губам и замер: — Кажется, в наш класс…

Вдруг дверь распахнулась, и вошел попечитель. За ним — Аполлон Августович.

Швабра подмигнул, и все, как один, бесшумно поднялись.

Двадцать восемь пар глаз с любопытством уставились на попечителя.

Попечитель был стар и лыс, в седых бакенбардах и золотых очках. На цветной ленточке под кадыком висел у него красный эмалевый крест, а на груди — сверкающая, переливающаяся звезда.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие, — сказал он важно и ласково. — Ну, как учитесь?

— Здравия желаем, ваше пре-во-схо-ди-тель-ство! — отчеканили гимназисты и уперлись глазами в звезду.

«Как на елке», — подумал Самоха.

«Ох и важный!» — мелькнуло в голове Мухомора и вспоминался ему соседский индюк.

Амосов жадно ласкал глазами мундир попечителя.

Швабра, шаркнув по-ученически, представился и отрапортовал:

— Преподаватель древнегреческого и русского языков — Афиноген Егорович Вихляев. В классе тридцать два ученика. Налицо двадцать восемь. Четверо не явились по болезни. Идет урок древнегреческого. По программе пройдено по тридцать седьмой параграф включительно.

Попечитель молча кивнул головой и, обращаясь к классу, сказал:

— Садитесь.

Раз — и все, как заводные игрушки, сели. Кто-то от волнения уронил пенал. Аполлон Августович нахмурил брови и из-за спины попечителя сердито погрозил пальцем. Швабра виновато заулыбался и покачал головой.

— Кто же у вас лучший ученик? — спросил попечитель. — Ам?

— Вот-с, — изогнулся Швабра и указал на Амосова. — Луч-ший-с в классе. Прекрасный мальчик.

— Да, — подтвердил Аполлон Августович и вспомнил великолепный ужин у Колиного папы. — Это первый ученик… Из хорошей семьи. Отец — дворянин.

— Приятно, приятно… — качнул головой попечитель. — Поздравляю вас, молодой юноша. Старайтесь.

Амосов вытянул по швам руки, покраснел от радости и с собачьей преданностью посмотрел на попечителя.

— А еще кто? — спросил тот.

Швабра указал на Мухомора.

— Токарев Владимир… Довольно способный мальчик…

— Из простых, — шепнул на ухо попечителю директор.

— А… — промычал тот и, не сказав ни слова Мухомору, обратился к Корягину: — Как фамилия?

— Корягин Сергей.

— Успеваешь?

Коряга смутился. Швабра пришел на помощь, сказал, вздохнув:

— Из средних.

— Ага… А вы? — обратился попечитель к Самохину.

Тот отчеканил:

— Самохин Иван. Первый с конца. По гимнастике три, по остальным… — И показал два пальца.

Директор побагровел. Швабра побледнел.

Попечитель с любопытством уставился на Самохина, долго рассматривал его и наконец выцедил:

— Оригинально-с…

И тихо директору:

— Кто родители?

Директор шепотом:

— Чиновник. Чин небольшой… Регистратор-с…

— Все равно, — заметил попечитель. — Неудобно… Нехорошо… Отец на государственной службе, а сын… Печально…

— Что ж ты, братец мой, так? — обратился он к Самохину. — А?

Самохин пожал плечами.

— Он второгодник, — набравшись храбрости, сказал Амосов.

Многих передернуло. Мухомор подмигнул Медведеву. Медведев понял. Вытянул под партой ногу, стиснул зубы и лягнул сапогом Амосова. Тот чуть не вскрикнул. Оглянулся, посмотрел зло и сел.

— У… Лепешка! — прошипел Медведев.

Попечитель повернулся к Швабре:

— Хочу послушать, как отвечают лучшие.

— Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, — любезно указал Швабра на стул и, когда попечитель водрузился за кафедрой, он выкрикнул:

— Амосов, к доске-с!

Амосов сделал испуганные глаза, неуклюже выполз из-за парты, вышел и поклонился больше чем вежливо и ниже чем надо. Одернул обшлага, опустил руки и, преданно глядя на Швабру, сказал:

— Дальше тридцать седьмого параграфа мы не учили.

Швабра ответил ласкающим взором. Директор поднял брови. Самохин кашлянул…

Попечитель поправил на носу очки, уперся локтями в кафедру и предложил Амосову прочитать по книге древнегреческий текст. Прочитать и перевести на русский.

У Амосова сразу дрогнули коленки, а по спине пробежал холодок. Начал читать и… сорвался голос.

«Святой угодник Николай, чудотворец мирликийский, пресвятая богородица…» — взмолился в душе Амосов.

— Что это вы, как последний листочек на осенней веточке? — покачал головой попечитель. — Не надо так волноваться. Вы успокойтесь. Я вас не съем.

Амосов шаркнул, вздохнул, взял кое-как себя в руки и стал осторожно читать.

Прочитал, отрезвился от страха и приободрился. На все вопросы ответил правильно.

Швабра ликовал, гордо смотрел на попечителя и, сам того не замечая, нервно потирал руки.

— Умница, умница, — похвалил попечитель Амосова, подозвал к себе и даже погладил по голове.

Амосов раза три шаркнул.

— Вижу, вижу, — сказал попечитель. — Садитесь.

Амосов, сияя, пошел к своей парте. Сел и вскочил как ужаленный. Это Медведев подставил ему кончик перышка.

Хорошо, что никто не заметил, а то было бы Медведеву. До конца дней своих не простил бы ему Швабра, показал бы, как фокусничать при попечителе.

— Токарев Владимир, — радуясь успехам своего класса, сказал Швабра. — Идите отвечайте.

Мухомор спокойно подошел к кафедре, одернул на себе куртку и приготовился.

Попечитель осмотрел его с ног до головы и сказал:

— Ваш товарищ отвечал отлично. Надеюсь, и вы покажете свои знания.

— Да, — сказал Мухомор, — Амосов отвечал правильно, только… Не все правильно.

— Как — не все? — удивился попечитель. — В чем же он ошибся?

— В параграфе.

— В каком параграфе? Я не совсем понимаю вас.

— Мы не тридцать семь, а сорок девять параграфов прошли, — твердо сказал Мухомор. — Амосов ошибся…

— Позвольте, позвольте, — насупил брови попечитель. — Вы… Я не понимаю… Но ведь и ваш наставник, Афиноген Егорович, тоже сказал, что в классе закончили тридцать седьмым параграфом. Если ошибся Амосов, то не мог же ошибиться Афиноген Егорович. Вы что-то путаете.

— Мы прошли сорок девять параграфов, — упрямо повторил Мухомор. — Спросите класс, вам каждый скажет.

— Правильно! Сорок девять! — невольно вырвалось у Самохина. И он, поймав на себе взгляд Мухомора, послал ему воздушный поцелуй.

Швабра — ни жив ни мертв. Директор прикусил губы. Попечитель снял очки, вопросительно посмотрел на того и на другого.

— Н-да… — неопределенно прошамкал он. — Ну-с… Читайте и переводите.

Попечитель счел неудобным задавать по этому поводу какие-либо вопросы Швабре при учениках.

— Читайте, — еще раз сказал он Мухомору.

Мухомор начал.

— Позвольте, — остановил его попечитель. — Что вы читаете? Я этого у себя в книге не вижу.

— Так я же не тридцать седьмой, а сорок девятый читаю, — ответил Мухомор. — На сегодня и задан сорок девятый. Мы и слова к этому параграфу в отдельные тетради выписали. Возьмите любую тетрадь и вы увидите, что я говорю правду. Честное, слово.

— Вы… — у попечителя покраснел лоб. — Вы… слишком смелый, — сухо обрезал он Мухомора. — Вы… потрудитесь отвечать на вопросы, а не пускаться в рассуждения насчет того, о чем вас не спрашивают. А вообще… Садитесь.

И попечитель встал.

Сойдя с кафедры, он задумался, медленно подошел к Нифонтову и сказал строго:

— Вашу тетрадь!

Нифонтов испугался — быстро нырнул рукой в парту:

— Пожалуйста.

Попечитель перелистал тетрадь, молча возвратил обратно. Подошел к Амосову:

— Вашу тетрадь.

Амосов вздрогнул. Тетрадь лежала в ранце. Сказал, стараясь казаться спокойным:

— Простите. Я забыл дома…

Попечитель недоверчиво покосился на него, и к Медведеву:

— Дайте тетрадь.

А тот уже держал ее наготове.

Убедившись, что в тетрадках действительно выписаны греческие слова вплоть до сорок девятого параграфа, попечитель молча направился к двери и, не попрощавшись, ушел. Вслед за ним испуганно вышел из класса Аполлон Августович.

Швабра побледнел и замер, как идол, высеченный из камня.

Дождавшись, пока в коридоре окончательно стихли шаги, он медленно подошел к Мухомору, наклонился к его лицу и выдавил:

— Не-го-дяй!

Мухомор вскочил.

— Не смеете! — крикнул он. — Негодяй не тот, кто говорит правду. Я сказал правду.

Швабра провел рукой по вспотевшему лбу и отошел к окну. Стоял и долго смотрел на улицу, долго, пока не прозвенел звонок.

А на перемене уже вся гимназия знала, какую штуку выкинул Мухомор. Даже восьмиклассники приходили посмотреть на Володьку, солидно покачивали головами и говорили:

— Ах ты, четверопузый! (так звали четвероклассников). Маленький, рыженький, а такой занозистый.

Даже руку жали Володьке. Даже папирос предлагали. А Минаев, тот, что дразнил Акима, сказал:

— Потрясаешь незыблемые основы? Правильно!

Но больше всех ликовал Самоха.

— Идите вы к черту и слушать вас не хочу, — кричал он на тех, кто поступок Володьки считал нехорошим. А таких семь-восемь человек нашлось-таки в классе. — Идите вы ко всем свиньям! Нас гнут, давят, душат, а мы что? Молчать будем? Пусть Амоська на задних лапках ходит, а мы не желаем. Качать Мухомора!

— Качать! — подхватили Корягин, Медведь и другие, и Володька взлетел к потолку.

— Тише! Тише, окаянные! — волновался Самоха. — Не уроните моего Мухоморчика, а то я вам за него, знаете… Головы всем поотшибаю.

И Мухомор снова взлетел к потолку. Голубые глаза Самохи ласково следили за его полетами. Следили и искрились крепкой дружбой.


НАЗРЕВАЕТ РАЗВЯЗКА | Первый ученик | «ПОМНИ…» — СКАЗАЛ ОТЕЦ