home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КУХАРКИН СЫН

Утром по гимназии разнеслась молва: Лихов арестован! (Тот самый Лихов, о котором директор говорил отцу Мухомора: «Учится у нас сын кухарки, и, представьте, ведёт себя довольно прилично»).

Все — от приготовишек до восьмиклассников — только и говорили об этом происшествии. Утром Лихов надел шинель, ранец, вышел за калитку и вместо гимназии попал в полицию.

За что арестовали — никто не знал. Директор ходил туча тучей…

Ко второй перемене выяснилось, что Лихов имел связь с теми, кого судил Колин папа. А присудили тех троих к высылке на дальний холодный Север.

На большой перемене Мухомор вызвал Самоху в раздевалку и там сообщил:

— Сегодня ночью еще арестовали несколько рабочих. Вот и Лихова, должно быть, по тому же делу.

И совсем тихо-тихо, на ухо:

— У нас тоже был обыск. У отца все перерыли.

— Да ну? — испугался Самоха. — Не может быть!

— Тсс! Ты не шуми. Я тебе правду говорю, только ты никому ни звука. Все перерыли, но ничего не нашли. Так и ушли ни с чем. Мать испугалась, а отец — ничего, сидел и улыбался только.

— А за что это аресты? В чем дело? Ты знаешь?

— Знаю… Рабочие хотят, чтобы не было царя. Есть такие революционеры. Вот они и стараются, чтобы все рабочие были заодно. Эти революционеры — они… они же и есть рабочие… Только ты, Самоха, язык держи за зубами.

— Так, — задумался Самохин. — Значит, они вроде, как мы, против Швабры. А по-моему, все-таки лучше царь, чем Швабра. Царь мне ничего не сделал, а Швабра поедом ест.

— Ты не понимаешь, — обиженно сказал Мухомор. — Сравнил тоже… Ты и рабочие… Царь и Швабра…

А сам подумал: «Вот досада! Не умею объяснить как следует». Вдруг обрадовался: сообразил. Сказал:

— Не будет царя — и Швабры не будет. Свобода будет в гимназии. Придираться не будут, любимчиков не будет. Лафа будет. Зря наказывать не будут. В карцер дверь кирпичами заложат — и крышка.

Самоха рот разинул. Подумал и сказал недоверчиво:

— Ну, это ты чересчур. Что же, у нас и Попочки не будет? И без обеда оставлять не будут? Чепуха. А Лихов что делал? Он тоже против царя? Против карцера?

— Конечно.

— Влетит ему теперь, да? Из гимназии тю-тю… А хороший он был. Я у него папиросы брал. И всегда он такой серьезный. Раз я стою в уборной, и Лихов стоит. И этот, как его… Веретенников, у которого отец гостиницу держит. Вот Веретенников и говорит Лихову: «В России революцию нельзя делать: в деревне — мужичье, а рабочие — пьяницы. Им дай власть — они перепьются и всех перережут. Будет один грабеж, и больше ничего».

А Лихов его дразнит. Спрашивает: «А тебе жалко, если у твоего папы гостиницу отберут?». — «Конечно, жалко, — говорит Веретенников. А потом добавляет, знаешь, с такой ядовитой насмешкой: «Хорошо, что у тебя, кроме старых штанов, ничего нет». — «А я, — говорит Лихов, — за тебя и штанов старых не дал бы».

Ну, тут они и повздорили. Народу собралось много. Шум подняли. Попочка заскочил. Старшеклассники к нему: как, мол, можно без царя? Попочка как начал их ругать, как начал их ругать! А потом увидел меня и набросился: «А ты, — говорит, — чего тут среди старших крутишься? Чего всякие глупости слушаешь?»

И прогнал из уборной.

— Мне Лихова жалко, — сказал Мухомор. — Давай соберем ему денег. В Сибири, знаешь, ему плохо будет.

Самоха с радостью:

— Вот это ты хорошо придумал! Обойдем потихоньку все классы и соберем. Айда! Давай сейчас собирать. Я у сестры рубль выпрошу.

Мухомор не успел ответить, как ударил звонок.

— Что это? — удивленно спросил Самоха. — Еще перемена не кончилась, а уже звонят. Пойдем. Что-то есть…

А по коридору уже топали две сотни ног. Парадный зал был распахнут настежь. Попочка суетливо расставлял гимназистов парами и кричал:

— В зал! В зал, господа! Живей!

Построились в зале рядами и загудели. Каждый допытывался:

— В чем дело? Что будет? Зачем собрали?

Попочка отвечал коротко:

— Узнаете. Не галдеть!

Вдруг в зал — сам Аполлон Августович. Серьезный-серьезный. А за ним — батюшка и Швабра.

— Тсс! — поднял руку Попочка. — Смирно!

Аполлон Августович встал лицом к шеренгам. Молча и испытующе разглядывал серые ряды. Батюшка кусал бороду и украдкой выглядывал из-за его спины. Швабра рассматривал потолок…

— Дети, — тихо начал директор.

В задних рядах солидно откашлялись восьмиклассники. Кое-кто осторожно пощупал пробивающиеся усы…

— Дети, — еще раз сказал директор и, заметив малышню, обратился к Попочке:

— Этих уведите. Оставьте с четвертого по восьмой включительно.

Малыши обиженно вышли.

Когда за ними закрылась дверь, директор сделал шаг вперед и спросил:

— Дождались?

И вдруг визгливо:

— Чтоб у меня этого больше не было! Безобразие! Позор! Осрамили учебное заведение.

И снова сделал большую паузу, колко впиваясь глазами в каждого.

И опять тихо:

— Достукались… Дочитались подпольных книжек… Прокламаций… С бунтарями знакомство завели?… Идеи безнравственные…

Сердито покрутил в воздухе пальцем.

— Бессмыслицей отравились. Корову через ять пишете, а туда же… Ну, хорошо, — переменил он тон, — пусть вам не жаль чести гимназии, чести мундира. Пусть. Но отцы, но матери?… Матери, которые вас воспитывали, холили, берегли… Эх!

Достал платок и высморкался.

— Государство дает вам знания, образование, воспитание…

— Поведение, внимание, прилежание, — тихо добавил Самоха.

— А? — не расслышал директор. — Да-да, воспитание… На вас надеются… Вас готовят быть честными чиновниками в разных ведомствах, а вы… А вы политикой вздумали заниматься. Ну что общего между гимназией и политикой? Какое вам дело до политики? Преступниками хотите быть? Да?

Коля Амосов испуганно смотрел на Швабру, а Аполлон Августович продолжал:

— Я не говорю о всех. Большинство из вас несомненно благоразумны, но вот ваш товарищ Лихов… Вы уже все слышали, что случилось с ним?

— Да, — твердо ответил кто-то, — слышали. Просим освободить Лихова…

— Это кто сказал? Я спрашиваю: кто сказал?!

В зале молчали.

— Я вас собрал для того, чтобы предупредить. Если я замечу что-нибудь подобное… Вы понимаете? Из моей гимназии в университет ни один вольнодумец не проходил и не пройдет. Зарубите себе это твердо. Можете разойтись…

Самохин, идя в паре с Мухомором, шепнул ему на ухо:

— А деньги для Лихова все-таки соберем.

Мухомор молча кивнул головой.

И через пятнадцать минут подписной лист таинственно поплыл по партам. На листе значилось: «Всем, кроме Амоськи и Буха. Этим не показывать».

Но нашлись и без них предатели. На другой день, когда многие принесли из дому кто полтинник, кто рубль, когда коробка из-под папирос была уже так полна деньгами, что ее нельзя было закрыть, налетел восьмиклассник Веретенников, вырвал коробку из рук какого-то ротозея и отнес директору.

Директор внимательно посмотрел на Веретенникова и сказал:

— Я вас хвалю. Благодарю. С деньгами я распоряжусь сам. Идите.

Веретенников поклонился и, довольный похвалой директора, вышел. В коридоре наткнулся на одноклассника Минаева. Тот брезгливо отстранился и сказал:

— Далеко пойдешь.

— То есть?

— Не то есть, а скотина ты, вот что.

— Сам — скотина, — огрызнулся Веретенников.

Минаев долго смотрел ему вслед и думал: «Барин… Мерзавец… Накрыть бы в раздевалке шинелью, отбить бы почки, так помнил бы… Холуй…»

А тем временем Аполлон Августович беседовал со Шваброй.

— В вашем классе, — сказал он, — очень нездоровые настроения. Без спросу, самовольно собирают деньги для этого Лихова. Вам известно?

— Нет-с, — испуганно ответил Швабра. — Нет-с… Я не знал-с… Я уверяю вас, что не знал-с…

— Очень жаль. Вам следует знать все, что делается во вверенном вам классе. Вы же наставник. Вы же отвечаете за моральное состояние своих воспитанников. Душок нехороший. Кем занесен? Кем?

— Полагаю, что этим новичком-с… Токаревым Владимиром, и, кроме того, трогательная дружба его с Самохиным. Нет сомнения, что вдохновители всего дела именно они-с. Но я не знал-с…

— Потрудитесь возвратить жертвователям их деньги и с соответствующим внушением, конечно. Надеюсь, что у вас в классе это не повторится. И чтобы без огласки. Вы поймите, ведь это позор для гимназии.

— Гм!.. — громко кашлянул присутствующий тут Элефантус. Он был несказанно рад, что директор жучил его врага — Швабру.

— Гм!..

Швабра покраснел, сердито посмотрел на Элефантуса и подумал: «Посмотрим-посмотрим, кто кого, не радуйся еще…»

Сказал:

— Павел Петрович, извините, но… когда вы приходите в мой класс на урок, у вас возмутительная дисциплина-с.

Элефантус выпустил изо рта клубы дыма, сердито загасил папиросу и, поглядывая на директора, ответил раскатисто:

— Совершенно справедливо изволили заметить. Именно только в вашем классе у меня и нет дисциплины. У вас в классе не ученики, а, с позволения сказать, какие-то…

Элефантус пожевал губами:

— Психопатики и лоботрясы, — выдавил он наконец и, заслоняя собою полкомнаты, пошел к дверям.

Оставшись с директором наедине, Швабра поправил на себе галстук и осторожно сказал об Элефантусе:

— Тяжелый человек-с.

— С такой комплекцией не мудрено быть тяжелым, — снисходительно пошутил директор. А потом сухо: — Класс у вас, Афиноген Егорович, действительно, развинтился. Павел Петрович прав.

Швабру так и передернуло. Но он сдержал себя и сказал заискивающе:

— Я приложу все старания-с, Аполлон Августович, а что касается Павла Петровича, то я все-таки прошу вас…

Директор сделал каменное лицо. Швабра осекся и замолчал. Выругав в душе Элефантуса, он сердито схватил журнал и помчался в класс «влиять» на воспитанников.

Спрятав за притворной улыбкой свой гнев, он влетел, как на крыльях, и сказал весело:

— Добрый день, ученички!

Самоха быстро толкнул Корягу и тревожно шепнул:

— Пропали! Слишком ласковый… черт…

Мухомор тоже моргнул друзьям: он почувствовал, что в воздухе пахнет бурей.

— Ну, как делишечки-с, ребятишечки-с? — еще ласковей спросил Швабра. — Вот я принес вам денежки. Вы собирали копеечки. Это, конечно, весьма гуманно, человечно. Кто это из вас придумал?

Никто ни звука.

— Колечка, уж это не ты ли? Хе-хе…

Амосов побледнел, замахал руками:

— Что вы, что вы, Афиноген Егорович, бог с вами.

— Ну-ну, знаю, знаю, что это не ты. Бух, кто? Ась?

— Не знаю… — Бух знал, но боялся Самоху.

— Токарев, признавайтесь-ка, душечка!..

Мухомор — ни слова.

— Кто же, наконец? Не хотите говорить? Ну, не надо. Не настаиваю. Раздадим денежки обратно… Хе-хе… Кто сколько внес? Коля, сколько ты дал копеечек от щедрот своих?

— Я не вносил, — обиженно сказал Амосов. — Очень мне нужно.

— И я не вносил! — крикнул Бух. — Нас даже и не просили. Мы даже не знали.

— Я внес двадцать копеек, — осторожно поднялся Нифонтов.

— Ты? — развел руками Швабра. — Молодец! Иди, иди сюда, высокенький. Возьми, возьми пальчиками — свой двугривенный, купи себе миндальных пирожных. Это, брат, будет куда умней. Ась? Что-с? А еще кто?

Больше никто не признался. Сидели, затаив дыхание, обиженные и злые.

— Умники, умники, — извивался, гримасничал Швабра. — А подумали вы, кому жертвуете? Кто против власти, того как называют? Ась? Токарев, встаньте и ответьте. Как того называют?

— Не знаю, — не вставая с места, проворчал Володька. — Я это не учил.

— Напрасно. Эх!.. Муравьи вы, муравейчики, соловьи вы, соловейчики… Родители ваши с утра до вечера горбики гнут, на ваше содержание зарабатывают, на воспитание… Сердечно мечтают вырастить вас честными, хорошими, а вы…

— Мы ничего плохого не сделали, — сказал Мухомор.

А Швабра, как будто и не слышит, продолжает:

— Срам какой! Я надеюсь, что больше этого не повторится. Аполлон Августович на вас очень обижен.

Умолк.

Класс сидел угрюмо и тихо. Мухомор нервно рвал под партою промокашку. Самоха смотрел на свое колено, держал руки в карманах. Боялся вынуть их, чтоб не схватить книгу и не запустить ее в Швабру.

С крысиной душой, Лобанов и тот почувствовал прилив гнева. Сопел носом и думал: «Ну и Швабра».

Медведев набрал полон рот слюны и от растерянности не знал, куда деть ее. Не то проглотить, не то беречь, пока подойдет к нему Швабра…

Остальные тоже чувствовали себя отвратительно. Казалось, крикни кто-нибудь: «Бей!» — и все, как один, бросятся на мучителя. Лишь Амосов и Бух сидели внешне спокойно. На самом деле Амосов трусил — как бы в общей суматохе и ему не влетело. Бух волновался иначе: ему страшно хотелось узнать, выведает ли Швабра виновников.

Но виновников не нашлось. Жертвователи тоже не признавались.

— Тогда вот что, — сказал Швабра и щелкнул пальчиками. — Ваши денежки мы повернем иначе… Совсем иначе… В церковную кружечку на благолепие храма. Как, Колечка? А?

— Очень хорошо, — волнуясь и не глядя ни на кого, ответил Амосов.

А Мухомор, как услышал, так чуть не вскочил. Понял, что это дикое издевательство над теми, кто хотел помочь Лихову. Только Швабра мог такое придумать.

Хотелось выскочить из-за парты, кричать, кусаться, перевернуть кафедру, доску. Весь горел гневом.

Швабра заметил, насторожился, сказал ехидно:

— Токарев, что с вами? Нездоровы? Идите из класса, попейте водички…

Володька поднялся. Боясь выдать себя, боясь, что не сдержится, он прикусил губу и решительно покинул класс.

Самоха — стрелою за ним.

— Куда? Куда? — сердито одернул его Швабра.

Самохин — сам не свой. Однако превозмог себя, сказал вежливо, как никогда:

— Отпустите… Мне надо…

Швабра глянул и испугался. У Самохина был такой сердитый вид, что, правда, лучше не связываться. Сказал:

— Идите, если уж так надо вам…

На перемене Токарев и Самоха узнали: деньги, собранные арестованному Лихову, будут и в самом деле положены в церковную кружку.

Переглянулись… Ушли в раздевалку и там долго о чем-то беседовали. Наконец крепко пожали друг другу руки и возвратились в класс.

После уроков быстро собрали книги и ушли вместе. Самоха отправился ночевать к Володьке.


О ШПАРГАЛКАХ И ПОЭТЕ | Первый ученик | НОЧНОЙ ПОХОД