home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КАЛЛИСФЕН

Черная, пронизанная крупными звездами ночь стояла над Бактрами. Александр вышел из шатра, где пировал с друзьями. Телохранители нехотя последовали за ним. Косматые оранжевые огни факелов осветили им путь.

Чья-то смутная фигура, с головой, накрытой покрывалом, встала перед царем на дороге.

— Кто? — крикнул Птолемей, хватаясь за меч.

Гефестион тихо остановил его:

— Осторожно, Птолемей. Это сириянка.

— И что таскается?.. — проворчал Птолемей, отступая в сторону.

В последние дни эта старая сириянка, возникая откуда-то из темных ущелий города, то и дело являлась к царю с предсказаниями. Сначала царь прогонял ее. И он сам, и его этеры смеялись над ней. Потом ему рассказали, что ее предсказания всегда исполняются. И царь перестал обращать внимание, когда она тащилась за его свитой или оказывалась в каком-нибудь уголке его дворца. Иногда, просыпаясь, он видел ее перед собой в своем шатре — сириянка стояла и пристально смотрела на него. Казалось, она глядит в его грядущее, в его судьбу…

Сириянка выступила из густой тьмы под свет факелов, откинула покрывало и, подняв руку, остановила царя. Глаза ее светились из глубоких орбит каким-то неестественно ярким огнем, лицо было напряженно.

— Вернись, царь, — сказала она глухим голосом, — вернись и пируй всю ночь! Не уходи в эту ночь от своих друзей! Вернись!

Царь не знал, что делать. Его ждал Евмен с делами канцелярии. С тех пор как его царство раскинулось на столько земель, у Александра порой не хватало ни сил, ни времени разобраться в донесениях, в отчетах, в финансовых делах, в делах строительства и в разных жалобах… Ведь он всегда все хотел делать сам! А кроме того, в дальнем покое ждала его, своего мужа, белокурая, нежная Роксана.

Но сириянка стояла, словно грозное предупреждение судьбы.

— Поступи так, как я сказала тебе, царь, — повторила она. — Вернись и не выходи до утра.

— Вернемся, Александр, — попросил Гефестион, чувствуя недоброе в этом появлении сириянки.

— Вернись, царь, — сказал и Птолемей. — Старуха что-то знает.

Александр еще раз взглянул на сириянку. Огромные черные глаза, желтое длинное лицо, напряженные скулы… Он пожал плечами.

— Хорошо. Я вернусь. Клянусь Зевсом, я очень рад, что могу пировать всю ночь. Что ж, мне ведь запрещено покидать друзей!

И он повернул обратно. Телохранители с удовольствием последовали за ним: на пиру было весело и им вовсе не хотелось уходить так рано.

Однако неясное подозрение и тайное раздумье всю ночь, пока длился пир, смущало их. Что знала старуха?..

Тайна раскрылась, как раскрывается почти всегда, если о ней знают несколько человек. Хранить тайну, да еще такую страшную, как убийство царя, юному сердцу очень тяжело, почти невыносимо.

Александр после бессонной ночи сидел за работой, когда жуткая весть из уст в уста уже приближалась к нему…

Во дворце дежурил Птолемей, сын Лага. Ему хотелось спать. Он заставлял себя сидеть прямо и неподвижно, но тяжелая голова клонилась на грудь. Покачнувшись, он чуть не упал со скамьи. Вздрогнул, выпрямился. Покосился на воинов, стоявших на страже у дверей: не видали ли они…

Но стражники с кем-то разговаривали. Кто-то просился к царю. Птолемей встал, принял свой обычный строгий вид и подошел к ним. Во дворец просился молодой Эврилох, сын македонского вельможи Арсея, один из тех юношей, которых царь набирал из знатных семей для личных услуг.

— Прошу выслушать меня!

Птолемей внимательно поглядел на него. Юноша был бледен, губы его дрожали, широко открытые карие глаза были полны ужаса. У Птолемея сразу исчезла дремота.

— Войди. — И, не спуская с него холодных глаз, потребовал: — Говори.

— Заговор… — пролепетал Эврилох. Его крутой смуглый лоб заблестел от пота.

— Заговор? — Птолемей крепко схватил Эврилоха за плечо. — Кто? Где?

— Гермолай… все они… хотят убить царя!

Лицо Птолемея стало каменным. Серые глаза блестели ледяным блеском.

— Кто именно?

— Гермолай, сын Сополида… Царь приказал высечь его и отнял у него коня, не посчитался, что он македонский вельможа.

— Я знаю. Это было на охоте.

— Да. Гермолай убил кабана, а царь сам хотел убить этого кабана. Когда Гермолая высекли, он сказал, что не сможет жить, пока не отомстит царю.

— Мстит царю?! Мальчишка!

— Друзья ему говорили: не велика беда, если тебя похлестали немножко. А он: не велика беда, да велика обида.

— «Обида»! Он мог высказать царю свою обиду. Но убивать!

— О том, что он задумал, Гермолай сказал Сострату. А Сострат — его друг — согласился помочь. Потом они уговорили моего брата Эпимена.

— Твоего брата? И ты пришел сказать об этом?

— Да. Я пришел, потому что боюсь за жизнь царя.

— Дальше. Кто еще?

— Антипатр, сын Асклепиодара.

— Сатрапа Сирии?

— Да. И еще Антиклей. И Филота, сын фракийца Карсида. И… мой брат Эпимен.

— Как же ты узнал об этом?

— Эпимен рассказал Хариклу. А Харикл рассказал мне. Они ждали, когда будет дежурить Антипатр. Он должен был дежурить этой ночью…

— Сириянка!.. — пробормотал Птолемей. — О, вот что!

— И тогда они все пришли бы и убили бы царя, когда он спал.

Еле договорив, Эврилох в изнеможении опустился на пол. Птолемей окликнул его. Эврилох молчал, потеряв сознание.

Птолемей несколько минут сидел неподвижно, крепко сжав свои тонкие недобрые губы. У него было чувство, что он заглянул в бездну, в которую чуть не упало все — его царь, македонская армия, македонская слава… И прежде всего — он сам. Ужас охватил его. Мальчишки, избалованные придворной жизнью, богатством, бездельем, они все время около царя. Они подводят Александру коня и теперь, по персидскому обычаю, подсаживают на коня царя, который может и сам птицей взлететь на своего большого Букефала. Они подают ему еду и готовят ванну. Они стоят, охраняя царя, у его постели, когда он спит и лежит перед ними совершенно беззащитный, потому что спит крепко… А ведь у них — у каждого! — есть оружие.

— О!.. — глухо вырвалось у Птолемея. — О Зевс и все боги! Что же я сижу здесь?!

Он кликнул стражу, велел привести в чувство Эврилоха и прошел к царю.

Александр не сразу понял, что говорит Птолемей. А когда понял, то с минуту смотрел на Птолемея неподвижными глазами.

— Повтори их имена.

Птолемей повторил.

— Пусть их схватят и допросят. Надо, чтобы назвали всех, кто замешан в этом безумье. Всех!

Александр уронил на руку сразу отяжелевшую голову.

— Даже мальчишки! — в гневном отчаянии сказал он. — Что же делать, Птолемей? Я не могу высечь мальчишку — я, царь! — как он уже меч поднимает на меня!

Гефестион, который тихо вошел и молча слушал Птолемея, вмешался.

— Разве тебя некому защитить, царь, от измены? — сказал он. — Были сломлены сильные. Неужели эта сорная трава, выросшая здесь, сможет быть опасной? Я сам займусь ими. Не беспокойся.

Голос его был непривычно жестким. Александр поднял голову. Взглянув в лицо своего друга, он кивнул головой.

Гефестион занялся расследованием. Юноши сначала отказывались отвечать. Гефестион не кричал, не бранился. Он был терпелив. Но он был непреклонен. Когда юноши замолчали, он применил пытку. Ни один из них не выдержал раскаленной иглы. Рассказали все и о себе, и друг о друге. И где-то вскользь, неуверенно, неуловимо прозвучало имя Каллисфена.

— Я так и знал! — с негодованием закричал Александр. — Я знал, что этот человек замешан в заговоре, а может, да и вернее всего, он же и толкнул их на это! Они ходили за ним по пятам, а Гермолай — тот чуть не молился на него. Это его замысел! Каллисфена!

У Александра уже давно зрела к Каллисфену вражда. Заносчивый, часто бестактный и почти всегда противостоящий царю, Каллисфен словно умышленно растил к себе ненависть Александра.

Сразу вспыхнули в памяти оскорбительные выпады Каллисфена против царя, против его персидской свиты, против пышности царского двора.

«Он только и видит, как я утверждаю себя царем азиатских народов, — горько и мстительно думал Александр. — Но ни разу не заметил, как после роскошных церемоний, пиров и земных поклонов царю этот царь наутро, в простой, грубой хламиде ведет свое войско в бой, как этот царь вместе со своим войском терпит все невзгоды и все страдания!..»

А эта речь Каллисфена на пиру!

Александр, зная красноречие Каллисфена, пригласил его однажды произнести похвальную речь македонянам. Каллисфен произнес очень красивую речь: перечислил их заслуги, их доблесть, их отвагу… Македоняне были довольны.

Но Александр знал, что это лишь блестящая риторика, что сердце Каллисфена в этих похвалах не участвует.

— Достойные славы дела прославлять не трудно, — сказал Александр тогда, — но пусть Каллисфен покажет свое искусство красноречия и произнесет речь уже против македонян и справедливыми упреками научит их лучшей жизни!

Каллисфен произнес и эту речь. Какой же злой и язвительной она была! Какие тяжелые слова он нашел! Оказывается, только несчастные раздоры эллинов создали могущество Филиппа и Александра.

— Ведь во время смуты, — сказал он, — и жалкая личность может иногда достигнуть почетного положения!

Вот что он сказал!

Как тогда вскочили македоняне из-за столов! Как были оскорблены и за себя, и за царя…

Александр успокоил их.

— Олинфянин, — сказал он, — дал нам доказательство не своего искусства, но своей ненависти к нам.

Говорят, что, уходя с пира, Каллисфен повторил несколько раз:

— И Патрокл[*] должен был умереть, а был ведь выше тебя.

Надменный эллин! Недаром теперь среди заговорщиков прозвучало его имя!

Повторилось снова то, что уже было пережито однажды. Собралось войско, военачальники, этеры. Юношей вывели и поставили перед войском. Солнце палило. Юноши стояли, опустив головы, жалкие, измученные. Они уже сами не понимали, зачем затеяли все это. Некоторые плакали, опустив голову. Никто не смел поднять глаз на царя — ведь они хотели убить его сонного… Что может быть презреннее этого?

Лишь Гермолай стоял, высоко подняв подбородок. Он тяжело дышал; видно было, как поднимались ребра его полуобнаженного тела. Запавшие глаза горели злым огнем.

Ему велели сказать, что побудило его поднять руку на своего царя.

— Многое! — ответил он, не опуская глаз.

— Значит, ты признаешь, что составил заговор против царя?

— Да! Я составил заговор!

— Что же стало причиной?

— Я убил кабана, которого хотел убить царь. Но он промахнулся, а я убил. За это он предал меня позору и отнял у меня коня.

— И это все?

Толпа возмущенно, негодующе зашумела. Понимает ли Гермолай, что он говорит? Или солнце растопило ему мозги? Что его ничтожная обида по сравнению с жизнью Александра?!

— И не только это! — Гермолай повысил голос, стараясь перекричать толпу. — Я составил заговор против Александра, потому что свободному человеку высокомерие его терпеть невозможно. Он творит беззакония. Он казнил Филоту — несправедливо казнил! Он казнил Пармениона без всякой вины! Он убил Клита, потому что был пьян! Он надел мидийскую одежду! Он хочет, чтобы ему кланялись в ноги! Я не в силах переносить все это. Да, я хотел убить его и освободить от него всех македонян!

Наступила мгновенная тишина. Гермолай говорит правду. Но тут же, как взрыв, грянул неистовый крик:

— Оскорбить царя?!

Речь Гермолая возмутила войско. Мгновенно, без всякой команды, без всякого знака со стороны царя, над головами заговорщиков взвилась туча камней и тяжко упала на них, похоронив всех.

Александр не мог успокоиться в этот день. То гнев мучил его, то томила тяжелая печаль. Непрерывно болела голова.

«Моя жизнь, мои дела — а их еще так много! — все могло погибнуть от руки этого мальчишки! Так вот погиб отец, от руки такого же ничтожества. О, клянусь Зевсом, это несправедливо. Воин должен умирать в бою!»

Он долго сидел за оградой дворца на большом, поросшем зеленью камне. Над горами полыхало оранжевое облако, оно казалось зловещим. Одолевали тяжелые мысли: «Аристотель любил меня. А потом прислал своего племянника, который хотел меня убить. Каллисфен восхвалял меня. А потом решил освободить от меня Македонию. Убить. А ведь это проще всего. Труднее — понять. Когда же перестанут мешать мне выполнить то, что я хочу, что я должен выполнить!» Солнце свалилось за горы. Зримо наступала тьма. Александр не выдержал. Он вскочил и бегом вернулся во дворец.

— Гефестион! — В его крике было отчаяние. — Где ты, Гефестион?..

— Я здесь, Александр.

Гефестион ждал его у входа, спокойный, добрый, надежный.

— Вели принести вина, Гефестион, — попросил Александр, — побольше вина. И не надо разбавлять. И потом, пусть придут друзья. И света побольше, света!

И снова на всю ночь пошел пир в царском дворце. Александр пил неразбавленное вино, за что эллины и македоняне его сильно порицали. «Он пьет, как варвар», — говорили они. А царю хотелось забыться, развеселиться, как веселился раньше. Но раньше ему было весело и без вина. А теперь и вино не помогало. Он уснул лишь на рассвете тяжелым, как забытье, сном. Телохранители ночевали около его спальни.

Проснувшись к полудню, царь спросил о Каллисфене:

— Что он?

— Он в цепях, царь.

— Он очень бранится, — сказал телохранитель Леоннат, — угрожает гневом Аристотеля.

— Вот как! — сразу вспыхнул Александр. — Гневом Аристотеля? А моего гнева он не боится? Держать его в цепях. До конца его жизни. Он в цепях пойдет за моим войском. Аристотель! Ему тоже многое не нравится в моих делах. Ну ничего, я еще доберусь и до него!

Эти слова, сказанные в запальчивости, многих неприятно поразили. Друзья, те, кто знали Аристотеля, ничего не посмели сказать в его защиту. Те, кто не знали, согласились с царем: а почему же и не добраться до него, если он не одобряет того, что решил царь?

Лишь Гефестион сказал, мягко и грустно улыбнувшись:

— Александр, вспомни Миэзу, где Аристотель учил всех нас в детстве. Если бы не наш великий учитель, был ли бы ты сейчас здесь, на краю земли? Ведь не только жажда славы и завоеваний привела тебя сюда. Но и мечта увидеть край земли, узнать землю. А кто пробудил в твоей душе эту мечту? Аристотель! Не будь неблагодарным, Александр!

Александр притих, задумался. А потом сказал упрямо:

— А Каллисфена я все-таки буду держать в цепях до самого суда. И судить буду в присутствии Аристотеля.

Каллисфен не был военным, поэтому царь не мог отдать его на суд войска.


ЛЮБОВЬ | В глуби веков | «ПУСТЬ ГОРИТ ВСЕ!»