home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



24

Цзя-жэнь: Домашние.

Ветер поднимается от пламени.

Царя и его домашних не страшит ничто.

Сидя на обдуваемом ветрами холмике и оглядывая густо-лазурное море, Марко, чтобы хоть как-то занять время, записывал на пергаментных листках своего путевого дневника: «Завоевательные походы великого хана за пределы Катая, несмотря на Его мудрое руководство и блистательную стратегию, нередко сталкивались с трудностями, несчастьями, а подчас и поражениями».

В настоящий момент великий хан был очень далеко. Но когда-нибудь он вполне может приказать, чтобы дневник Марко перевели и прочитали вслух. Так что выбор слов требовал большого благоразумия — даже здесь, на этом не отмеченном на картах островке. А если чтец, запнувшись, попытается слегка изменить смысл, великий хан сразу заподозрит неладное. Это как пытаться обмануть его святейшество в вопросах доктрины. Нет-нет, не пройдет. Никоим образом.

Окунув перо в ягодные чернила, Марко продолжил запись. «Подобные случаи, полагаю, объясняются самим естеством монголо-татарских воинов. Да, безусловно, в суровых степях они мчатся, как неистовые ветра, — но вянут подобно нежным цветкам во влажных тропических джунглях. В своих плотных кожаных доспехах — когда им не приходит в голову их снять — монголы пекутся там, словно цыплята в печке. А сняв доспехи, становятся слабы и беззащитны, как яйца без скорлупы.

Всем известно, что войска великого хана пока так и не покорили Бир-мянь — несмотря на энергичные атаки лучниками грозных боевых слонов, что возят на своих могучих спинах целые крепости с вражескими воинами. И хотя махараджа Чамбы платит великому хану дань, чамбские мятежники все еще таятся в лесах и, будто бешеные псы, хватают за пятки императорских сборщиков дани. Подобные бунты не прошли бы безнаказанно ни в четко очерченных пределах Катая, ни в богатой южной провинции Манзи, где есть простор для действий степных всадников. Полагаю, тропический климат подтачивает их силы — как можно со всей ясностью увидеть на этом злосчастном острове».

Марко прервался, чтобы смахнуть с лица прядь каштановых волос и макнуть перо в ягодные чернила. Потом продолжил.

«Монголо-татарские воины не приспособлены также и для моря — оттого-то и не выказывают большого желания покинуть это Богом оставленное место. Нехватка у них флотских навыков оказалась воистину несчастьем для великого хана во время отмеченных дурными знамениями нашествий на Чипангу, где жемчуга алы, как восходящее солнце, а дворцы и храмы крыты чистейшим золотом.

Известно, что отправленные в первое нашествие 30000 малопригодных для морского плавания монгольских воинов, а также нерадивых катайских и корейских мореходов высадились на отделенном от Чипангу необитаемом островке после того, как мощный шторм разметал их эскадру в лето Господне 1274-е. (Подобно тому как одиннадцатью годами спустя и мы оказались выброшены на берег этого уединенного острова.) Этим тридцати тысячам удалось спастись, хитроумно захватив японские корабли, посланные их уничтожить. Но когда в году 1281-м великий хан предпринял второе нашествие на Чипангу, флот его действовал еще неудачнее — и я хорошо помню, как…»

— Прекрасно известно, — заметил как-то великий хан в главном приемном зале Ханбалыка, слегка вороша свою пушистую бородку, — что все люди мне повинуются. Разве не так?

— О да, великий хан, конечно, великий хан, — разом откликнулись все присутствующие, а среди них — Никколо, Маффео и Марко Поло. Все трое Поло не расценивали подобное выражение согласия как ложь, трусость или лицемерие. Считалось простой вежливостью (а также проявлением здравого смысла) ответить «о да, великий хан» на любое заявление Хубилая, заканчивавшееся словами «разве не так?».

— Итак, все люди мне повинуются. А те, кто не повинуется, непременно будут. Верно, что я снисходителен. Я крайне снисходителен. Настолько, что даже не требую полной покорности и послушания от всех. Хотя так было бы лучше для мира, согласия и общего блага. Но я, в своем снисхождении, не отнимаю корон у ваших императоров и пап.

Тут Поло вспомнили, с какой относительной легкостью латинский Запад, куда слабее татарского Востока, сместил византийского императора. А великий хан тем временем задумчиво отхлебнул глоток пряного рисового вина из своей громадной, усыпанной самоцветами чаши. (Шепотом передавался слушок, что наедине с собой Сын Неба предпочитает перебродившее кобылье молоко своих предков. Тайна эта содержала в себе определенную деликатность. Ибо надменные коренные катайцы считали молоко всего лишь железистым выделением, годным только для варваров или несмышленых детей. Так что слушок этот распространялся как можно тише — и шепчущий рот приближался почти к самому уху собеседника.)

— И дело тут не в тщеславии, — продолжил Хубилай, оторвав от губ усеянный драгоценностями сосуд (пока Никколо, отчаянно морща лоб, прикидывал его безумную стоимость). — Нет, тут не тщеславие, а всего лишь точность, с какой я, внук великого властителя Чингис-хана, могу заявить: человек способен добраться от берегов Желтого моря к берегам Индийского океана, а оттуда до самого Средиземноморья — и остаться при этом целым и невредимым. Я повторяю: «способен».

Великий хан щелкнул пальцами — и перед ним тотчас возник черный лакированный поднос в форме цветка хризантемы, где разложены были горячие ломтики пряного мяса в тонких оболочках слоеного теста. Выбрав себе один, царственный внук непобедимого Чингис-хана положил его в рот и махнул рукой. Тогда слуга обошел с подносом всех высших сановников. Самое любопытное, что всем хватило как раз по ломтику. Утонченный внук могучего Чингис-хана наблюдал, как все, благодаря за оказанную честь, опускаются на колени и повергаются ниц. И цивилизованный внук безжалостного Чингис-хана наблюдал, как все едят.

— Мне просто приятно оказать вам честь, — сказал он, — и покормить вас так, как отец кормит своих любимых сыновей. Другие, не столь великие монархи, страшась яда, дали бы сначала поесть вам. Но не я. Ха. Нет, не я.

Еще один легкий жест — и в руках у Хубилая оказалось горячее и влажное полотенце. Великий хан неторопливо вытер рот и пальцы. Немой слуга тем временем склонился над черным лакированным подносом с нефритово-жемчужной инкрустацией, куда затем было брошено полотенце. Сын Неба милостиво наблюдал, как слуга предлагает поднос с полотенцем всем, удостоенным чести. И хан ханов наблюдал, как они вытирают пальцы и рты. Потом высказал надежду, что все теперь подкрепились. Все снова опустились на колени и поверглись ниц, заверяя повелителя, что воистину подкрепились.

Хубилай чуть наклонил голову, увенчанную золоченой, усыпанной самоцветами державной шапкой, столь отличной от небольших кожаных шапочек или кожаных шлемов монгольских воителей.

— По правде, — заметил он, — есть только три вещи, которые должны у меня быть и которых я не имею. Желать ли мне несметных богатств? Ха, они у меня есть! Желать ли мне беспредельного могущества? Ха, и оно у меня есть! Сынов? Внуков? Поднятого из руин и процветающего царства? Все, все это у меня есть. Все дал мне Тянь, Высший небесный владыка.

— И ты, — Хубилай назвал имя одного из влиятельнейших сановников, — и ты, — последовало еще одно имя. Великий хан называл имя за именем, благодаря своих верных слуг и заверяя их в своем настоящем и будущем благоволении. Называя одного за другим, он назвал их всех. А под конец сказал: — И ты, По-ло, и твой младший брат, и твой разумный сын. Все трое. Вы также мне помогли. Вас не ждет моя неблагодарность. Нет-нет.

И все-таки есть три вещи, которые должны у меня быть и которых я не имею. Первая и наиглавнейшая — это покровительство Бхайшаджья-хана, лазурно-лучистого Будды-хана врачевания, которое вернет доброе здравие моему любимому сыну, царевичу Чингину, и избавит меня от этой несносной подагры.

— Следующее — сюзеренитет островов Чипангу, этих неуступчивых островитян с их клановыми спорами и враждой. Для них же самих было бы лучше признать меня своим верховным властителем. Если они этого не сделают, я снова пошлю на них мои боевые флотилии. Священный ветер наполнит паруса… я сотру в порошок их золотые города… возведу башни из черепов… впрочем, достаточно. Еще не время. Надо посоветоваться с астрологами на императорской Террасе Управления Небесами. Они как раз вычисляют подходящее время для этого доблестного морского похода. Все знают, что из-за тех островов восходит солнце. И я буду ими править. Но пока что не правлю.

Тут великий хан не то тяжко вздохнул, не то фыркнул. Усеянная самоцветами чаша бесшумно упала на бесценные ворсистые ковры — подарок племянника Хубилая, хана Персии. И ни капли из чаши не вытекло…

Седеющая голова великого хана чуть наклонилась. И вдруг резко вскинулась. Глаза, мгновение назад полузакрытые, широко распахнулись. Огненный взгляд пронесся по всему императорскому приемному залу. Сын Неба высматривал, не позволил ли себе кто-то заметить происшедшее. Нет, никто не позволил. Все, как того требовал обычай, опустили глаза долу. Тогда в пристальном взгляде великого хана засветилось довольство. И, чисто из вежливости, он испустил грандиозную винную отрыжку.

— А в-третьих, мне не по душе все время находить в моей рисовой чашке одно и то же кушанье — нет-нет, — сказал затем Хубилай. — Я люблю подремать — многотрудное царствование уже порядком меня утомило. Дремать я буду долго. Но проснусь свежим и обновленным. Я люблю власть. Следом за властью я люблю жизнь. Следом за жизнью я люблю красоту. Но где та красавица, что поднимется вместе со мной, обновленная сном?..

Как Марко уже не раз подмечал, речи великого хана бывали подчас сбивчивы — но никогда не бывали праздны. В надлежащее время лазурно-лучистому Будде-хану врачевания были предложены надлежащие приношения. Трое Поло, опять-таки в надлежащее время, были отправлены в трудное и опасное путешествие за новым кушаньем для рисовой чашки великого хана. Им предстояло отыскать долго дремавшую красавицу, которую Хубилай пробудит в надежде восстановить собственные иссякающие силы. А прежде всего этого, словно желая доказать, что могущество его пока еще не уменьшилось, Хубилай предпринял визит на Террасу Управления Небесами, чтобы посоветоваться с астрологами насчет часа, наиболее подходящего для доблестной атаки на Чипангу…

Пока Марко описывал в своем дневнике астрологическую обсерваторию, к нему по песчаному берегу приблизились две фигуры. Сфинкс, при каждом шаге аккуратно стряхивавший песок со своей львиной лапки. И немой паж Оливера. Марко обрадовался компании и решил их позвать.

— Паж! Прелестный сфинкс! Не хотите ли послушать одну историю? крикнул он, не забывая о лестном обращении к маленькому существу.

Паж, казалось, заколебался — но сфинкс тут же подбежал к Марко и свернулся калачиком у его ног.

— Прелестная загадка еще посмотрит, прелестна ли загадка, — как всегда загадочно прошептал он, деловито вылизывая свою золотистую шерстку. Паж неохотно последовал за спутником и, с заметной неловкостью усевшись невдалеке от Марко, стал вглядываться в море из-под надвинутой на самые глаза кожаной шапочки.

— Позвольте я расскажу вам о нашествии Хубилая на Чипангу, — начал Марко.

Слуга продолжал угрюмо глядеть вдаль, а сфинкс выгнул спину и загадочно улыбнулся. Остроконечные уши его, казалось, навострились, а в золотистых глазах заблестело нечто, превосходящее человеческое разумение.


предыдущая глава | Сын Неба. Странствия Марко Поло | cледующая глава