home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«ЭТЮДЫ ОПТИМИЗМА»

Трудно предположить что-либо более случайное, чем «союбилеи». Размышляя об Илье Ильиче Мечникове, ученом, который давно интересовал меня, я уже во время работы с некоторым удивлением обнаружил, что к его стодвадцатипятилетнему юбилею история подобрала таких «союбиляров», что прекрасней и не придумаешь. Речь идет о 1970 годе, а он таки действительно оказался щедр на юбилеи. Судите сами. В этом году человечество отмечает столетие со дня рождения Владимира Ильича Ленина и стопятидесятилетие одного из основоположников марксизма — Фридриха Энгельса… Двести лет назад родился выдающийся немецкий философ Гегель, а две тысячи пятьсот лет до этого года умер великий древнегреческий философ-материалист Гераклит Эфесский.

При всем различии эпох деятельности, рода деятельности, судеб юбиляров ныне их объединяет одно бесспорное: вечные имена, бессмертие.

Мир Мечникова огромен. Ученый с мировым именем, биолог широкого профиля, он занимался зоологией беспозвоночных, микробиологией, он внес немалый вклад, будучи последователем Дарвина, в эволюционное учение. Мечниковым создана наука о невосприимчивости к болезням — иммунология, и он же создал науку о старении человеческого организма и о преодолении преждевременного старения — геронтологию.

Любой род его многогранной деятельности достоин такого же рассказа, как задуманный мною, но известно, что нельзя объять необъятное.

Я посвящаю свой рассказ мировоззрению Ильи Ильича Мечникова, его оптимистическому учению о человеке.

Первое русское издание его книги «Этюды оптимизма» вышло в 1907 году, и внешне это странно… Недавно задушена первая русская революция… Разогнаны прогрессивные организации, а деятели их либо эмигрировали, либо ушли в подполье… Откровенно торжествует реакция… Мистические настроения захлестывают интеллигентов. К богостроительству склоняются и умнейшие из них. Даже Горький. Даже Луначарский, образованнейший человек своего времени. На виньетках декадентских стихов — черные вороны и женщины в черном… Проповеди смерти… Проповеди счастья в смерти… Сообщения о возрастающем количестве самоубийств…

Один из светлейших умов того времени, крупнейший ученый К. А. Тимирязев, сравнивая настоящее с недавним прошлым, писал: «Наступила пора еще более мрачного отчаяния, обманутых общественных надежд, повлекшая за собой, как всегда бывало в истории, безразличие, стремление чем-нибудь себя одурманить…» Да, картина и в самом деле типичная для послереволюционных дней, даже если революция была еще поверхностной, неглубокой, не сумевшей всколыхнуть весь народ…

И вдруг — «Этюды оптимизма»!

Тимирязеву принадлежит весьма точное обозначение черт реакции, сменяющей короткую полосу свободомыслия: «Равнодушие к строгой научной мысли, мистицизм, метафизическое празднословие, всякого рода декадентство — признаки застоя или попятного движения мысли…»

На титульном листе книги «Этюды оптимизма» написано: «…перевод с французского». Книга была создана в Париже и там же впервые издана.

Может быть, ее автор не знал, что творится у него на родине?

Знал. И в предисловии к русскому изданию с горечью написал: «Несмотря на столь свойственную русским людям любовь к теоретизированию, наука в России переживает продолжительный и тяжелый кризис», а наука была для Мечникова единственным светочем в жизни, его «политикой», как писал он сам.

И все-таки — «Этюды оптимизма»!

Парадокс?.. Правильный ответ в таких случаях помогают найти исторические аналогии.

Англия начала шестнадцатого столетия. Правит Генрих Восьмой, которого Маркс назвал «чудовищем»: сгоняются с земли крестьяне, толпы голодных и нищих бродят по стране, идет ожесточенная религиозная борьба, рубят головы и правым и виноватым, чаще всего правым, как обычно.

В эти годы родоначальник утопического социализма Томас Мор создает свою бессмертную «Утопию» — книгу о счастливом будущем человечества — и вскоре после этого отправляется на плаху.

Италия. Начало семнадцатого столетия. Свет эпохи Возрождения померк в зареве костров инквизиции. Совсем недавно на площади Цветов в Риме сожжен великий вольнодумец, ученый-гуманист Джордано Бруно. А в неаполитанскую тюрьму брошен некто Томмазо Кампанелла, который, едва к нему вернулись силы после пыток, пишет бессмертную книгу «Город Солнца» — книгу о счастливом будущем человечества!

Франция. Начало девятнадцатого столетия. Задушена французская буржуазная революция. Новый самодержец правит Францией и Западной Европой — Наполеон Бонапарт. Газеты, журналы, издательства подчинены строжайшей цензуре, и малейшее свободомыслие жестоко карается. Именно в годы становления абсолютной власти Наполеона два утописта — Сен-Симон и Фурье — каким-то чудом публикуют свои первые книги — книги… о счастливом будущем человечества!

Есть, наверное, закономерность, объясняющая, почему в самые мрачные эпохи появляются самые оптимистические книги.

Во всяком случае, это невозможно объяснить одной лишь психологической организацией ученых-оптимистов.

Илья Ильич Мечников был в молодости если и не мизантропом, то натурой весьма неуравновешенной. Несколько раз он пытался покончить жизнь самоубийством, К счастью, ему изменяла интуиция ученого — он принимал то слишком много, то слишком мало яда.

Илья Ильич Мечников стал оптимистом уже после того, как молодость ушла в далекое прошлое. Он даже утверждал, что для выработки оптимистического мировоззрения, для понимания сущности человеческого бытия жизнь нужно прожить долгую. Вероятно, он прав.

О долгой жизни не просто рассказать на нескольких страницах, но все-таки я постараюсь это сделать.

Илья Мечников родился в бывшей Харьковской губернии в 1845 году и был пятым ребенком в семье помещика средней руки, до отставки служившего в Петербурге, в гвардии.

В гимназии Илья Мечников получил прозвище «Бога Нет», — он рано пришел к атеистическим убеждениям.

И в гимназии он начал свои первые — дерзкие по замыслу, но не слишком точные по исполнению — научные исследования: слух о вундеркинде достигает даже Петербурга, столицы. Мечников торопится. «И жить торопится, и чувствовать спешит», как принято писать в таких случаях. Он поступает в Харьковский университет, но срок обучения кажется ему слишком длительным, — Мечников с отличием закончил университет всего за два года.

В это же время Мечников увлекается эволюционным учением Чарльза Дарвина, его книгой «Происхождение видов путем естественного отбора, или сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь». Книга великого натуралиста вышла лишь за два года до того, как Мечников поступил в университет, и далеко не все сразу оценили ее по достоинству. Молодой украинский студент оказался в числе тех, кто первым встал под знамена эволюционного учения.

Мечников добивается двухмесячной заграничной командировки в Германию и отправляется на небольшой островок Гельголанд в Северном море, исследовать беспозвоночных животных.

Молодой ученый, почти мальчик, приходит к убеждению, что ключ к эволюции и генеалогии животных, доказательство единства органического мира, доказательство взаимосвязи и преемственности между позвоночными и беспозвоночными животными могут быть обнаружены на ранних стадиях развития животных: теперь всем известно, что бытие и червя и самого сложного организма начинается с одинаково простых форм, что в развитии различных эмбрионов имеются однотипные этапы, но в то время это нужно было еще доказать.

Илья Мечников не сомневается в своей правоте и полон искреннего научного энтузиазма.

Энтузиазм — великая вещь, и до какого-то предела на него не влияют ни полуголодное существование, ни штопка на пиджаке. И все-таки однажды обнаруживается, что энтузиазм тоже нуждается в «топливе», в энергии.

Мечникову повезло. По рекомендации знаменитого нашего хирурга Пирогова начинающему ученому была предоставлена государственная стипендия для научно-исследовательских работ в лабораториях Западной Европы. И Мечников отправляется в Италию, на широко известную в научном мире Неаполитанскую биологическую станцию.

Это событие, само по себе важное, ознаменовалось еще встречей и последовавшей затем многолетней дружбой Ильи Ильича Мечникова с Александром Онуфриевичем Ковалевским. Их совместные труды обогатили русскую и мировую науку выдающимися открытиями и обобщениями в области зоологии, сравнительной эмбриологии и дарвинизма,

В Италии, в Сорренто, у Мечникова произошли еще две примечательные встречи (замечу в скобках, что Мечникову вообще — и по заслугам — везло на знакомства).

Во-первых, он познакомился с великим русским естествоиспытателем, основоположником отечественной физиологической школы Иваном Михайловичем Сеченовым. В своей автобиографической книге «Страницы воспоминаний» Мечников, посетивший Сеченова вместе с Ковалевским, так рассказал об этом событии: «Мы вышли совершенно очарованные новым знакомством, сразу признав в Сеченове учителя».

Вторая встреча — знакомство Мечникова и Ковалевского с известным анархистом Михаилом Бакуниным, Темпераментные речи Бакунина, по свидетельству самого Мечникова, не оказали на двух друзей «ни малейшего влияния; но тронутые его откровенностью и радушием, — продолжал Мечников, — мы расстались друзьями».

Высказывание это весьма характерно для Мечникова. Еще студентом он сделал выбор между наукой и политикой и по-своему интерпретировал их. Впоследствии он вспоминал: «Убеждение в том, что занятие положительной наукой может принести больше пользы России, чем политическая деятельность, отвернуло меня от последней».

Отвернуть отвернуло, но уйти от политики оказалось не так-то просто, несмотря на несколько наивное, но искреннее желание Ильи Мечникова.

Возвращение из дальних стран в Петербург совпало с очень трудной полосой в жизни ученого. Он женится на прекрасной женщине Людмиле Васильевне Федорович; к несчастью, она неизлечимо больна туберкулезом. Мечников не имеет лаборатории и пытается превратить в лабораторию свою небольшую квартиру. Он не имеет возможности сосредоточенно заниматься наукой, — жене необходимы дорогостоящие лекарства, и он тратит время и силы на заработки: занимается переводами.

В этот сложный период жизни на помощь Мечникову приходит Сеченов. Но та самая политика, от которой отворачивался Мечников, сама повернулась к нему и сделала свое дело, Сеченов рекомендовал Илью Мечникова на должность ординарного профессора по кафедре зоологии в Медико-хирургической академии, и объективно он имел все данные занять ее. Но смелая мысль, стремление пробить неизведанные, даже непредполагаемые тропы — это тоже политика. Особенно для тех, кто никуда не рвется. Те формально представляющие науку, кто никуда не рвался, кто хотел добротно — постоянного и в науке, и в своем бытии, — те провалили Мечникова при голосовании; история, впрочем, банальная.

Сеченов назвал голосование «подлой комедией», профессоров назвал «лакеями» и порвал с академией… В историческом повествовании время — вопреки своим законам — всегда, пусть ненамного, приближается к нам, ныне живущим. Я начал со стодвадцатипятилетнего юбилея со дня рождения героя очерка, а теперь мы уже приблизились на двадцать пять лет к нашим дням, и события разворачиваются вполне по-современному…

Одесса, январь 1870 года, Мечников избран ординарным профессором Новороссийского университета. Теперь уже он стремится помочь Сеченову и приглашает своего старшего товарища в университет.

Выборы прошли успешно, но потом дело застопорилось. Увы, опять политика, столь нелюбимая Мечниковым. Двумя годами ранее гордость русской науки — Сеченова — забаллотировали при выборах в академики «Императорской Академии наук». Теперь вновь всплыла версия о неблагонадежности.

Позднее Мечников вспоминал: «Профессора утверждались вовсе не сообразно научным достоинствам, а только по степени благонадежности. Кафедры стали наводняться невежественными и темными личностями».

Да, нелегко уйти от политики. А выход?.. Его Илья Мечников не видел. О социализме он имел смутное представление, но и его не принимал, — полагал, что общественное забьет индивидуальное, не даст простора личной инициативе… В марте 1881 года, когда народовольцы убили царя Александра Второго, а сами предстали перед судом, Илья Ильич Мечников привил себе возвратный тиф. Нет никакого сомнения, что находился он тогда в крайнем смятении, но трудно теперь решить, к чему стремился он — к самоубийству или к научному эксперименту.

Скорее всего, этот необычный человек стремился совместить и то и другое — пытался уйти из жизни в процессе собственного эксперимента, оставив описание опыта науке.

Во всяком случае, такой опыт он провел, но, к счастью, в самые последние годы своей жизни, и об этом мы еще вспомним.

У великого итальянского художника и ученого Леонардо да Винчи есть такое высказывание: «Как хорошо прожитый день дает спокойный сон, так с пользой прожитая жизнь дает спокойную смерть». К такому же выводу пришел тяжелобольной Мечников, не догадываясь о высказывании своего далекого предшественника. Он написал о «приятном умирании» много лет спустя, в «Этюдах оптимизма», в чем-то правильно сравнивая вечернее и жизненное угасание как состояние эмоциональное; но, пожалуй, самое парадоксальное заключается в том, что именно в сложную эту пору и проклюнулись первые ростки оптимизма в трагедийной, мятущейся душе Мечникова.

Обстановка в Новороссийском (Одесском) университете становилась после цареубийства с каждой неделей все сложнее и сложнее. «Последствия 1 марта чрезвычайно приострили все университетские отношения, и политический характер последних выступил с особой яркостью», — писал впоследствии Мечников.

Власть, «вопреки действительности», повсюду усматривала крамолу; реакция «косила без разбору», — это тоже свидетельства далекого от политики Мечникова… В 1882 году Илья Ильич Мечников, не смирившийся с наступлением реакции, засилием бездарных, но благонадежных профессоров, покинул Одесский университет.

За несколько лет до только что упомянутых событий Илья Мечников потерял свою первую жену, а в канун событий обрел нового друга на всю жизнь — Ольгу Николаевну Белокопытову. Небольшое наследство, полученное супругой, позволило Мечникову вместе с семьей снова уехать в Италию, в Мессину. Там, в Мессине, в жизни Мечникова как ученого произошел крутой перелом; он создал свою знаменитую фагоцитарную теорию и фактически сменил профессию — стал микробиологом.

«Пожиратели клеток», «фагоциты» — так Мечников назвал особые тельца в живых организмах, которые борются с болезнетворными бактериями, со всем посторонним и вредным, что проникает в организм.

Опыты Мечникова были оригинальны, неожиданны, доказательны и, казалось бы, очень просты.

Например, он брал прозрачную личинку морской звезды и вводил в ее тельце шип с розового куста (вот еще один не оцененный по достоинству пример синтеза науки и искусства!). Склонившись над микроскопом, Мечников с интересом и удовольствием наблюдал, как фагоциты личинки набрасывались на колючку, окружали ее, пытаясь уничтожить, — ив плане теории пока ни над чем более широком не задумывался.

Фагоциты — мучительная любовь Мечникова — в конце концов были признаны наукой, а за фагоцитарную теорию иммунитета Мечников уже на склоне лет (вторым среди русских ученых, после И. П. Павлова) получил Нобелевскую премию.

Но мы договорились в кратком моем рассказе не столько так или иначе оценивать научные — великие — заслуги Ильи Ильича Мечникова, сколько поразмыслить над его мировоззрением.

Когда Мечников в Италии столь изящно использовал куст розы для научных исследований, он еще помнил пережитый им возвратный тиф (да и возможно ли такое забыть?), помнил свои сложные ощущения, — но не мог конечно же, будучи естествоиспытателем, не подивиться изобретательности природы! В самом деле, если фагоциты имеются в крохотной личинке морской звезды, то они должны быть и в крови человека!.. Значит, своим спасением он тоже обязан фагоцитам… Это замечательно, но еще замечательнее жизнеспособность и личинки морской звезды, и человека, еще замечательнее их обороноспособность, их умение постоять за себя!

Скорее всего, именно в те часы и дни мессинских исследований и понял Мечников, как универсальны его фагоциты и, стало быть, мудра жизнь, как великолепен человеческий организм… Великолепен, но несовершенен… А способен ли он усовершенствоваться?

Я думаю, что в столь прямолинейной форме Мечников еще не ставил этот вопрос в Мессине.

Но ощущение могущества жизни, понимание, что в любом организме скрыты еще неведомые жизнеспособные силы — даже жизнеутверждающие силы, — все это не могло не пробудить в нем оптимистических представлений о возможности живого, человека в том числе.

Не смею утверждать, что идеи Мечникова были сразу же всеми подхвачены. Подобное в науке встречается крайне редко; кроме того, в науке действует некий психологический закон, по которому новые идеи вообще начинают входить в плоть науки через шесть-десять лет после их опубликования. И кроме того, новые идеи — тут речь о шаблоне — почти обязательно оказываются, по мнению неизменно действующих в науке ясновидцев, тем, «чего в природе не бывает».

Как свидетельствует один из биографов (он имеет в виду фагоциты), Мечникова «упрекали за эти идеи во всех смертных грехах…». Его изобличали в воображаемом витализме (а это не такая уж простая штука, витализм), считали, продолжает биограф Мечникова, «что он приписывает природе несусветные «чудеса», которые ей не присущи…».

…Мечников в Париже.

Он наносит визит основоположнику научной микробиологии, одному из самых замечательных ученых нового времени Луи Пастеру, — они долго беседуют, и после этой беседы Мечников остается работать до конца жизни в институте Пастера.

В день семидесятилетия Мечникова тогдашний директор института (Пастер умер) Эмиль Ру, тоже крупный микробиолог, стоявший у истоков этой науки, написал Мечникову: «Дорогой друг,… понятно, почему Пастер встретил Вас с распростертыми объятиями, — ведь Вы приносили ему не более и не менее как доктрину иммунитета».

Мечников принес в Париж Пастеру не только доктрину иммунитета, — всему человечеству он принес еще и оптимистическое учение о человеке.

Я не мыслю себе противопоставления философско-биологического учения Мечникова об оптимизме его конкретным исследованиям. Во-первых, важно и то и другое; во-вторых, все взаимосвязано: есть корень, стебель, есть листья, — но есть еще и цветы и плоды.

О цветах и плодах и пойдет сейчас речь, и еще о том, что не все цветы становятся плодами.

Почти по Гераклиту можно сказать, что «все течет, но не все изменяется», — во всяком случае, диалектика в этом выражении представлена достаточно полно. Например, меняются человеки, но не меняется человеческий финал. Смерть.

Молодой Мечников не без грусти думал, что природа в человеке зашла в биологический тупик, что на человеке все кончилось, причем кончилось печально, В самом деле, животное существует, не подозревая, что оно умрет. А человек знает, что бытие его — через тяжелую старость — завершится кончиной, и иного выхода нет. Отсюда, полагал Мечников, и проистекают все пессимистические взгляды и теории, отсюда — туманная мировая скорбь в музыке и поэзии, нигилизм, самоубийства, — конец предопределен.

Вероятно, это один из своеобразнейших парадоксов, но человек, в котором природа пришла к познанию самой себя, на протяжении столетий и тысячелетий меньше всего интересовался самим собой. Фантастически это звучит, но факт: до сих пор человечество не имеет общепринятого определения «человека»!.. Как только нас не определяли крупные специалисты этого дела — тут и животное с мягкими мочками ушей, и животное, делающее орудия труда (что значительно серьезнее и убедительнее). Я-то сам полагаю, что человек — это феномен, воплотивший в себе стремление материи к свободе и к открытию. К свободе внутри себя — долой нелепые психологические барьеры — и к свободе во внешнем мире. И к открытиям — всюду, вовне и в себе.

Во времена Ильи Ильича Мечникова люди еще очень мало знали о своей собственной натуре, — он одним из первых решил разобраться в ее возможностях, и поэтому аполитичный Мечников мне лично представляется революционером.

По этому поводу я должен сделать небольшое отступление. Илья Мечников был пятым ребенком в семье. Из трех старших братьев двое тоже прославились. Один из них, юрист, стал героем повести Льва Николаевича Толстого «Смерть Ивана Ильича». Другой брат, Лев Ильич Мечников, остался в истории науки как выдающийся географ и социолог, автор не устаревшей до сих пор книги «Цивилизация и великие исторические реки»… Кроме того, Лев Мечников был революционером. В прямом смысле. С оружием в руках он сражался в рядах армии Гарибальди за свободу Италии и был тяжело ранен в бою.

Самым грозным оружием в руках Ильи Мечникова, младшего брата, была, вероятнее всего, колючка, сорванная с куста розы.

И все-таки — тоже в самом прямом смысле слова — Илья Ильич Мечников был революционером. И еще он был «оптимистом-утопистом». Впрочем, утопический оптимизм свойствен всем широкомыслящим, и нельзя за это осуждать Мечникова, — общий грех, как говорится. Да и не совсем грех — без оптимистического миропонимания существовать трудно, — всему человечеству трудно, вот в чем дело.

«Неизбежность смерти? — думал Мечников. — Да, это не самое приятное в человеческом бытии. Но не способен ли человек, организм человека, существовать вдвое дольше, чем существует?» Мечников ответил на этот вопрос положительно и многие годы потратил на то, чтобы научно доказать необходимость и неизбежность продления человеческой жизни.

И все-таки он был немножко утопистом. Он стал пропагандировать идею стопятидесятилетия человеческой жизни как нормальной жизни, не располагая достаточным количеством фактов, столь необходимых науке. Мечников — опять же в числе первых — уловил начавшееся удлинение человеческой жизни как процесс исторический. Тут он прав и достоин того, чтобы его вспомнили. И Мечников бессмертен как ученый, предлагавший конкретные меры, приемы продления жизни, — тут он бесподобен. Он выступал как гуманист, стремясь продлить человеческую жизнь до «естественного предела», полагая, что тогда страх перед смертью уступит место инстинкту смерти и смерть станет желанной, приятной…

Пока невозможно с точностью сказать, насколько прав Мечников в плане эмоциональном в своих оптимистических этюдах.

Но с позиций сегодняшнего дня очевидно противоречие, не уловленное Мечниковым в свое время: среди долгожителей всегда преобладали люди неинтеллектуального труда, долгожители-интеллектуалы были и остаются редкостью. Даже Тициан не идет в сравнение с кавказскими чабанами, а мир становится интеллектуализированным. Тут — как бы психофизиологическое противоречие. Но есть и социально-биологическая неувязка: стопятидесятилетнее в среднем своем возрасте население на планете Земля не нужно, и не нужно оно самому человечеству. Все гениальное делается в молодом возрасте, и общее постарение человечества приведет лишь к его умственной дряхлости, — к гибели в конечном счете самого человечества, если оно придет вдруг к такому одряхлению. Оптимальный срок умирания — с передачей всего наилучшего по наследству — возраст порядка восьмидесятилетнего.

В современном бытии человечества загадок немало. Есть две удивительные и пока необъяснимые. Первая из них — статистически доказанная способность человечества восстанавливать равновесие полов после крупных войн, — после войн рождаются преимущественно мальчики, заменители погибших воинов. Вторая загадка — акселерация. Как только социальные условия привели к резкому увеличению средней продолжительности жизни, в человеческой системе начался процесс физиологического и психологического омоложения. Можно подумать, что сама человеческая природа «протестует» против постарения и «делает ставку» на гибкую психику и гибкий мозг молодежи. Не верю, что все это случайности. Все, по-моему, сложнее и предопределеннее.

Повторяю, что Мечников не мог предугадать такого рода противоречивые процессы. Но Илья Ильич Мечников делал все, что мог, для людей и постоянно возвращался к этой печальной человеческой константе — неизбежности смерти… Разумеется, это не только пунктик.

Мечников пытался решить проблему и в естественноисторическом, и в моральном плане, думая о всех. Уже в очень немолодом возрасте Мечников вспомнил свой странный эксперимент в Одессе и поведал о нем в «Этюдах оптимизма» — эксперимент о приятном умирании. Впрочем, «с пользой прожитая жизнь дает спокойную смерть» (это Леонардо да Винчи).

Странный финал?.. Но что поделаешь, о таком странном великом человеке я рассказываю — о великом революционере.

Годы, в которые он писал и опубликовал «Этюды оптимизма», действительно были мрачными годами. Илья Ильич Мечников не мог не знать, что для продления жизни до естественной смерти необходимы и социальные изменения, необходимо покончить с нищетой, с голодом, с общественным неравенством. Но оптимизм — если он не бодрячество — всегда революционен. Ибо всегда устремлен к будущему. А когда же, если не в самые мрачные эпохи, необходим революционный оптимизм, революционный порыв?.. Тогда и необходим, по-моему. И это, видимо, объясняет, почему самые оптимистические книги появляются в самые мрачные эпохи.

Смерть Ильи Ильича Мечникова стала подлинным апофеозом его жизни, его оптимистического учения о человеке. Ежедневно, во время продолжительной болезни, он вел наблюдения над умиранием своего организма. Он умирал спокойно, умирал для науки. Он повторил свой одесский эксперимент. До последней секунды он — ученый, революционер, сложный человек — служил человечеству. И сложный человек понимал конечно же, что написал только этюды оптимизма.

1969 г.


КОСМОС И ГЕОКОСМОЛОГИЯ | Человечество - для чего оно? | «Человечество — для чего оно?»