home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



24

События прошедшего дня беспорядочно мелькали у нее в голове. Мгновения, доли мгновений, детали. Она не могла задержаться ни на одном из моментов более нескольких секунд – мозг тут же переключался на что-то другое.

Фрэнни бессмысленным взором обвела гостиную, пытаясь понять, где она. Гостиная – это было в настоящем. Она была в гостиной. Потом она снова оказалась на твердом бетоне, отчаянно пытаясь дотянуться до Тристрама. Ветки хлестали по лобовому стеклу «ренджровера»; он трясся и завывал. От рева мотора дрожали стены ангара. «Мотылек» медленно полз вперед. Пропеллер надвигался сзади на Тристрама, как тень. Вновь подъезжал «ренджровер» с Оливером и Чарльзом; громкое гудение его двигателя; хруст гравия под колесами; двое мужчин выбирались наружу, веселые, не ведающие, что их ждет впереди, они лишь с легким недоумением смотрели на полицейский автомобиль, приткнувшийся возле старенькой «тойоты-лендкрузер» Чарльза и указателя «Частная собственность. Посетителям вход запрещен». Полицейский приближается к Оливеру и Чарльзу, рядом с ним Фрэнни. Эдвард в этот момент выходит из-за угла здания, со своей электронной игрой в руках и динь-дилинь… динь-дилинь… ставшее на мгновение единственным звуком в мире.

Ужасный стон Чарльза, вопль муки, идущий будто из глубины земли.

Теперь она сидела на диване перед незажженным камином, держа в руках стакан. Ветер стучался в окна. «Я виновата во всем, я виновата». Фрэнни слышала свой голос как бы со стороны, из другой комнаты.

В стакане был виски: крепкий, приятный скотч, обжигающий горло, согревающий желудок. Он не смягчил удар или боль, но на время загнал их в другой отсек, и, пока они там, с ней будет все в порядке.

Таблетки тоже помогли, немного притупили ощущения, отодвинули осознание случившегося на несколько часов. Оливер дал их ей. Доктор дал их Оливеру. Тот доктор, который на прошлой неделе облегчил боль от укусов осы, который пришел и увел Чарльза. Лицо Оливера, казалось, становилось то больше, то меньше. Растягивалось и сжималось. Доктор сказал Оливеру, что после этих таблеток ей не следует пить спиртного.

Канал переключился. Крошечные клочки прилипли к серебристому фюзеляжу и кожуху мотора. Пропеллер все еще вращался, но звук куда-то пропал. Потом она вновь очутилась в гостиной. От напряжения голову стянуло будто ремнями.

– Это я виновата, – повторила Фрэнни.

Оливер сидел возле нее.

– Нет, – сказал он.

– Да.

– За детьми надо смотреть все время. Этого не понять, пока нет своих детей. Ты не виновата.

Его голос доносился до нее будто из-за стеклянной перегородки. Фрэнни подумала, не умерла ли она. Оливер как-то странно смотрел на нее. Может, меня задавило самолетом, но никто не говорит. Она потянулась к его руке, но остановилась на полпути. Потом попыталась еще раз, взяла его запястье, ощутила волоски, твердые мышцы, уткнулась лицом ему в шею, почувствовала запах его кожи и крепко прижалась к нему.

На камине стояла фотография самолета; такая же фотография висела в кухне; казалось, они были везде. Оливер, Эдвард и мать Эдварда стояли вокруг биплана и улыбались в объектив.

– Я должна была остаться с ними, пойти за ними.

– Я должен был закрыть ангар, – ответил он.

– Где лежал ключ зажигания?

– Там нет никакого ключа, всего лишь несколько переключателей на панели. Мне никогда не приходило в голову, что он… они… – Его голос оборвался, как затихший пропеллер, и он замолчал.

Фрэнни сделала еще глоток, поднесла стакан к лицу и вдохнула пары алкоголя. Что-то нарушилось в этом мире, как будто во вселенной вступили в силу новые законы, а ей никто не сказал об этом. Мир теперь стал местом, где молодые люди могли погибнуть или покалечиться просто потому, что сидели вокруг стола с перевернутым стаканом посередине; где маленький мальчик мог убивать и наносить увечья, всего лишь подумав об этом. Может быть, это Оливер написал новые правила? Та шутка на стене в библиотеке. Непонятные значки. Она закрыла глаза. До сумасшествия оставалось совсем немного; только стакан виски или маленькая голубая таблетка отделяли Фрэнни от помешательства.

Ее очередь тоже наступит очень скоро. И она не знала, что отделяет ее от этого.

Звон разбившегося стекла наверху напугал их обоих. Оливер вскочил и выбежал в коридор. Она последовала за ним в холл, затем вверх по лестнице, где до них донесся глухой стон, который Фрэнни сперва приняла за шум ветра.

Он шел из комнаты Эдварда. Она поняла наконец, что это не стон, а монотонное бормотание. Оливер вцепился в круглую бронзовую ручку двери, костяшки его пальцев побелели. Мгновение он стоял не двигаясь, потом медленно открыл дверь, преодолевая сопротивление порыва холодного воздуха.

В комнате было темно, окна были разбиты. Занавески развевались, будто жаждали оторваться от карниза, металлические кольца с треском скользили по нему, ткань тихо шуршала. Посреди всего этого в своей постели, лежа на спине, спал Эдвард, и с его губ срывались слова, сливавшиеся в монотонное бормотание.

– …Murotaccep menoissimer ni rutednuffe sitlum orp te sibov orp iuq iedif muiretsym itnematset inretea te ivon iem siniugnas xilac mine tse cih…

Фрэнни пришла в ужас. Игрушечная машинка, скатившись с полки, свалилась ей на ногу. Оливер вытолкнул ее из комнаты и тихо закрыл дверь.

– Что это за чертовщина? – зашептала она. – Что происходит?

Он поднял руку, приказывая ей стоять на месте, исчез в своей комнате и через несколько секунд появился, держа в руках портативный магнитофон. Оливер приоткрыл дверь Эдварда и нажал на красную кнопку записи; пленка с шелестом начала перематываться. Монотонное невыразительное бормотание Эдварда разносилось по коридору:

– …muem suproc mine tse coh. Senmo coh xe etacudnam te, etipicca: snecid sius silupicsid euqtided, tigerf, tixid eneb, snega saitarg metnetopinmo muus mertap mued et da muleac ni siluco sitavele te saus sunam selibarenev ca satcnas ni menap tipecca ruteretap mauq eidirp iuq…

Оливер закрыл дверь и остановил пленку, затем прошел по коридору к своей комнате, включил свет, подождал, пока она тоже войдет, и закрыл дверь. Комната была чистой и прибранной, но очень холодной. В чугунных подсвечниках по обеим сторонам кровати стояли новые свечи. При ярком электрическом свете комната выглядела непривычно. Лицо Оливера побледнело и покрылось морщинами, за один день он постарел на двадцать лет. Он присел на край четырехспальной кровати, поставил магнитофон рядом с собой и мрачно взглянул на Фрэнни.

– Ты не узнаешь это?

Она прижалась к двери, чувствуя себя неуютно.

– Что это? Какой-нибудь из арабских диалектов?

Фрэнни разглядывала херувимов и обнаженные фигуры на стенах, толстые ковры на полу, рубашки на металлических плечиках, висевшие на дверце гардероба. Ряд начищенных туфель с распорками внутри на полу. Чужое. Все чужое.

– Я прокручу пленку задом наперед, – сказал он. – Может быть, тебе станет яснее.

Он открыл шкаф, порылся в нем и извлек из глубины старый двухкатушечный магнитофон. Включив запись задом наперед, он переписал ее на бобину, а затем нажал кнопку обратного воспроизведения. Голос Эдварда сразу зазвучал отчетливо:

«…Hie est enim Calix Sanguinis mei, novi et aeterni testamenti: mysterium fidei: qui pro vobis et pro multis effundetur in remissionem peccatorum».

Фрэнни скрючилась у двери, как затравленный зверь. Оливер смотрел на нее с изумлением, вжав голову в плечи. Фрэнни начала переводить дрожащим голосом; такие знакомые слова, оставшиеся в памяти еще с раннего детства. Прошло уже много лет с тех пор, как она слышала их на латыни.

– Ибо это Чаша Крови моей, пролитая ради нового и вечного завета и таинства; и грехи ваши и всего человечества могут быть прощены, – запинаясь, произнесла она, не в силах оторвать взгляд от Оливера.

Он остановил пленку.

– Литургия, – пояснила Фрэнни. – Он читает Священное Писание задом наперед.

Она прошлась по комнате и положила руку на холодную ребристую батарею отопления под окном. Призрачное отражение ее лица уставилось на нее из стекла. Фрэнни повернулась к Оливеру.

– Мессу не… не служат на латыни… в этой стране… – Она запнулась. – Задом наперед. Я… – Фрэнни остановилась, вдруг вспомнив, как Эдвард, не задумываясь, перечислял латинские названия растений. И животных.

Он говорил с тобой на латыни?

Оливер спросил это в субботу, когда они лежали в постели в этой комнате, изобразив удивление, но больше ни о чем не расспрашивая. Точно так же он пропустил мимо ушей то, что Эдвард начал выпаливать латинские названия, когда они возвращались на машине в Лондон в воскресенье вечером.

– Чтение Священного Писания задом наперед как-то связано с черной магией? – спросила она.

– Да, – сдавленно выговорил он. – Я выяснил после того, как он впервые проделал это.

– Он делал это раньше?

– Он делает это в школе уже несколько лет. Три с половиной года, если быть точным, – ответил он, странно посмотрев на нее.

– А окна? Такое раньше случалось?

– Нет. – Мгновение он молчал. – Этого прежде не было. Он скоро успокоится. И утром ничего не будет помнить.

– Откуда у него это?

Оливер не ответил.

– Доктора и психологи, к которым ты водил его… ты говорил им?

– Я прокручивал им записи.

– И что они сказали?

– Что тут нет ничего необычного. По всей видимости, дети с отклонениями часто говорят во сне на незнакомых языках или просто несут абракадабру.

Фрэнни чувствовала, что оказалась в ловушке между ярким светом комнаты и темнотой за окном, которая давила на стекло, пытаясь ворваться внутрь и разнести ее на мелкие кусочки. Она задрожала; кожа впитывала холод, как промокашка.

Оливер остановил магнитофон, вытащил из ящика тумбочки другую катушку и поставил ее на место прежней.

– В прошлую субботу, когда мы спали вместе, Фрэнни, ты начала говорить во сне, и я проснулся. Я думал, что ты остановишься, но ты продолжала говорить и несла какую-то чепуху. Я не мог разобрать, что это была за чертовщина. И записал кусочек, думая, что тебе будет интересно, но потом решил, что ты смутишься, и ничего не сказал тебе. – Он уставился в пол, затем перевел взгляд на нее.

Теперь Фрэнни вспомнила, как проснулась посреди ночи от какого-то щелчка, и гадала, что это могло быть.

– Потом, в воскресенье вечером, когда Эдвард начал бормотать свое, я понял, что это звучало точно так же. Здесь должна быть связь – это не может быть просто совпадением. – Он нажал на кнопку.

«Muem suproc mine tse coh senmo coh xe etacudman te etipicca snecid sius silupicsid euqtided tigerf tixid eneb snega saitarg ibit metnetopinmo muus mertap mued et da mulaec ni siluco sitavele te…»

Фрэнни, оцепенев, вслушивалась в монотонный звук своего голоса.

Оливер остановил запись.

– Я не знаю, что подсказало мне прокрутить ее в обратном направлении. – Она смотрела, как его палец шарит в поисках кнопки обратного воспроизведения, она нажала на нее, и она снова услышала свой голос, механически переводя услышанное:

– …И подняв глаза к Небесам, к тебе, Господь, его всемогущий Отец, благодаря тебя, он благословил хлеб, разломил его и раздал ученикам своим, сказав: «Возьмите и съешьте от него, вы все. Ибо это Тело мое…»

Оливер внезапно остановил пленку, и в доме наступила тишина. Фрэнни словно онемела.

– Ты спрашивала, откуда это. – Его лицо стало жестким. – Первый раз это случилось в ночь после того, как мы встретились в кафе твоих родителей, хотя мы еще не знали друг друга.

Холодный воздух комнаты растекался по венам, пронизывая кости. Она чувствовала себя окоченевшим трупом.

– Это ты, Фрэнни, – тихо сказал он. – Это исходит от тебя.


предыдущая глава | Пророчество | cледующая глава