home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава VI

Приготовления

Гийом ла Кош... наконец-то вспомнил! А ведь сколько бился. Смотритель непотребных заведений... Странная все-таки должность, основанная еще при Филиппе Августе. Для личной своей охраны он создал отряд стражников, причем все они были гигантского роста и называли их ribaldi regis – королевские гуляки. Глава этих молодцов, таким образом, стал именоваться rex ribaldorum – королем гуляк, то ли это была инверсия родительного падежа, то ли просто игра слов. Номинально он начальник стражников, таких, как, скажем, Перрине ле Бюффль и прочие; и он же каждый вечер в тот час, когда садятся за ужин, обходит королевские покои и проверяет, все ли лица, входившие сюда днем, но не имеющие права ночевать во дворце, удалились восвояси. Но, по-моему, я вам уже говорил, главная его обязанность – следить за всеми злачными местами того города, где пребывает король. Другими словами, он первым делом заглядывает и проверяет все непотребные дома Парижа, а в Париже их больше, чем надо, не говоря уже о веселых девицах, которые работают на свой страх и риск на улицах, отведенных им для этого промысла. А также игорные дома, где ведутся азартные игры. Во всех этих злачных местах легче, чем где бы то ни было, напасть на след жуликов, воров, раздевающих ночных прохожих, изготовителей фальшивых бумаг и наемных убийц, а также разведать под рукой пороки людей, зачастую принадлежащих к высшей знати, хотя по благородному их виду ни в чем таком их и заподозрить нельзя.

Так что смотритель непотребных заведений стал как бы главой особой стражи. У него повсюду свои соглядатаи. Он держит в руках, а подчас и поддерживает всю эту мразь – завсегдатаев таверн, и они щедро снабжают его самыми различными сведениями, а при случае указывают и приметы подозрительных лиц. Ежели кому требуется выследить путешественника, обшарить его дорожный сундучок или узнать, с кем он связан, можешь смело обращаться к его услугам. Нельзя сказать, чтобы его так уж обожали, но зато все боятся. Я вам все это говорю на тот случай, когда вы будете при дворе. С ним лучше не ссориться.

Наживает он немало денег, слишком выгодная у него должность. Следить за шлюхами, наблюдать за притонами – дело весьма и весьма доходное. Помимо того что ему полагается деньгами и натурой при королевском дворе, он обложил еще налогом по два су в неделю все злачные места и содержательниц непотребных домов. Не правда ли, недурной налог, и собирать его куда легче, чем любую пошлину на соль. А заодно он взимает по пять су с каждой неверной жены... ну конечно, с тех, которых удалось уличить. И в то же самое время он поставляет королевскому двору прелестниц. Ему платят за то, чтобы он видел все, а порой за то, чтобы он ничего не видел. И к тому же, когда король объезжает свои владения, не кто иной, как он, приводит в исполнение королевские приговоры, вынесенные маршальским судом. Он же устанавливает процедуру казни; и в этом случае вся одежда казненного, все, что было на нем в момент взятия под стражу, идет ему. А так как обычно гнев короля обрушивается не на какую-нибудь мелюзгу, а на людей богатых и знатных, доставшуюся ему одежду и драгоценности тоже нельзя сбрасывать со счета.

А тот день в Руане – да это же неслыханная удача! Отрубить голову одному королю и пяти сеньорам разом! Никогда еще на долю смотрителя непотребных заведений со времен Филиппа Августа не выпадала такая ценная пожива. И еще великолепнейший случай быть замеченным королем. Поэтому-то он и лез из кожи вон. Казнь – это всегда зрелище... Ему велели раздобыть с помощью мэра шесть повозок, ибо король потребовал на каждого преступника по отдельной повозке. Ну и чудесно, кортеж получится еще внушительнее. Повозки уже ждали во дворе замка, и впряжены в них были мохноногие першероны. Надо было также раздобыть палача... потому что руанского заплечных дел мастера обнаружить не сумели, а может быть, в свое время его просто позабыли назначить. Тогда смотритель выволок из темницы злобного негодяя, некоего Бетрува, Пьера Бетрува,– вот видите, его имя мне запомнилось, сам не знаю почему,– у которого на совести было четыре убийства, так что он неплохо набил себе на этом деле руку и, безусловно, должен был удачно справиться с порученным ему делом в обмен на помилование, пожалованное ему королевской грамотой. Дешево отделался за свои преступления этот самый Бетрув... А будь в Руане свой городской палач...

Надо было также найти священника, но этого товара сколько угодно, и даже выбирать лучшего незачем... достаточно взять первого попавшегося капуцина из соседней обители...

Пока шли все эти приготовления, король Иоанн держал Малый совет все в том же пиршественном зале, который слегка привели в порядок...

Смотрите-ка, собирается дождь. Теперь зарядит на целый день. Ну да ладно, нас греют меха, в жаровне полно угля, есть леденцы, красное подогретое вино с пряностями, так что нам эта мокредь не опасна; продержимся как-нибудь до самого Оксера. А знаете, мне приятно будет взглянуть на Оксер, освежить в памяти былое...

Итак, король держал совет, и на этом совете говорил лишь он один. Брат его герцог Орлеанский молчал, так же как и сын его граф Анжуйский. Маршал Одрегем сидел мрачнее тучи. Король без труда прочел на лицах своих советников, даже тех, кто жаждал крови Карла Наваррского, что они не одобряют его решения казнить Карла без суда, вот так, на скорую руку. Слишком уж все это напоминало казнь бывшего коннетабля Рауля де Бриена, чья судьба была решена тоже в приступе необузданного гнева, хотя причины его немилости так и остались неизвестными и казнь его справедливо сочли плохим началом царствования.

Один лишь Рауль де Лоррис, первый камергер короля, был безраздельно на его стороне и тоже требовал немедленного отмщения; но его устами говорила скорее прирожденная подлость, нежели подлинное убеждение. Многие месяцы находился он в опале, ибо во время подписания Мантского соглашения чересчур рьяно, по мнению короля, защищал интересы наваррцев. Так что приходилось Лоррису делом доказывать теперь свою преданность французской короне.

Никола Брак, человек ловкий и умевший при случае направить мысли короля по желаемому руслу, заговорил, отвлекая внимание Иоанна от Карла Наваррского, о Фрике де Фрикане. Он настаивал на том, чтобы оставить его в живых, пусть временно, дабы подвергнуть его суровому допросу по всей форме. Нет никакого сомнения, что губернатор Кана, если, конечно, за него хорошенько взяться, откроет немало весьма любопытных тайн. А если мы не сохраним жизнь хотя бы одному из пленников, как узнаем мы о широко разветвленной сети заговора?

– Что ж, вполне разумная мысль,– согласился король.– Пусть сохранят жизнь этому самому Фрике.

Тут маршал Одрегем распахнул окно во двор и крикнул королевскому смотрителю: «Хватит пяти повозок!» – и для верности даже высунул растопыренную пятерню: «Пя-ять!» И одну повозку отправили обратно в мэрию.

– Если мудрость велит нам сохранить жизнь Фрикану, то будет еще более мудро сохранить жизнь его господину,– вдруг проговорил дофин.

После первых минут смятения дофин уже успел успокоиться, даже лицо его приняло привычно вдумчивое выражение. Сейчас на карту была поставлена его честь. Всеми возможными способами стремился он спасти от казни своего кузена. Иоанн II повелел Иоанну Артуа повторить вслух для сведения присутствующих все, что знает тот о заговоре. Но одно дело – говорить наедине с королем, а совсем другое – на Малом совете, поэтому «наш дражайший кузен Иоанн» замялся. Ежели вы оговариваете человека, нашептывая на ухо королю, то все звучит убедительно. А вот чтобы повторить то же самое в присутствии десяти человек, тут вся ваша уверенность куда-то исчезает. В конце концов, ведь все это лишь слухи. Один старый слуга видел... другой старый слуга слышал...

Но если даже в глубине души герцог Нормандский не мог не признать справедливости обвинений, выдвинутых против Карла Наваррского, то подозрения все же казались ему недостаточно обоснованными.

– А по-моему, мы уже достаточно знаем о моем негодяе зяте,– сказал король.

– Нет, отец мой, мы ровно ничего не знаем,– возразил дофин.

– Да неужели, Карл, вы такой тугодум? – гневно воскликнул король.– Разве вы не слышали, что это вредоносное животное, наш подлый родич без чести и совести, задумал умертвить нас в ближайшее время, сначала меня, а потом вас?! Ибо и вас тоже он намерен был лишить жизни. Неужели же вы воображаете, что после меня вы сможете воспрепятствовать дурным замыслам вашего зятя, который уже задумал увезти вас с собой в Германию, то есть действовал во вред мне? Он ни более ни менее как домогается нашего положения и нашего трона. Или вы по-прежнему без ума от него и даже не желаете ничего понимать?

Тут дофин заговорил уверенным и решительным тоном:

– Я все отлично понимаю, отец мой, но мы не имеем ни доказательств, ни признаний самих обвиняемых.

– Каких еще доказательств вам требуется, Карл? Вам, стало быть, недостаточно того, что говорил наш кузен, а он человек честный? Чего вы, в сущности, ждете? Чтобы вас убили, чтобы вы захлебнулись в собственной крови, чтобы вас искололи кинжалами, как искололи моего бедного Карла Испанского; такие вам доказательства, что ли, нужны?

Но дофин стоял на своем:

– Не спорю, подозрения весьма и весьма веские; однако пока что у нас лишь одни подозрения. Быть на подозрении еще не значит быть преступником.

– Для короля, который обязан остерегаться преступной руки, подозреваемый уже преступник! – завопил Иоанн II, и вся кровь бросилась ему в голову.– Вы, Карл, говорите не как король, а как университетский богослов, обложившийся толстенными томами.

Но юный Карл не сдавался.

– Если долг короля состоит в том, чтобы беречь свою жизнь, не следует монархам рубить друг другу головы. Карл д’Эвре – помазанник Божий и коронован на царство Наваррское. Он ваш зять; пусть даже он человек вероломный, но все-таки он ваш зять. Кто же после этого станет чтить священную особу монарха, коли один король посылает другого на плаху?

– Да он сам же был зачинщиком! – крикнул король.

Тут вмешался маршал Одрегем и тоже высказал свое мнение:

– Но в данном случае, сир, в глазах всего света именно вы будете зачинщиком.

А с маршалом, Аршамбо, так же как и с коннетаблем, не так-то легко справиться. Вы сами наделяете его всей полнотой власти, а потом он пользуется дарованной ему привилегией, чтобы вам противоречить. Маршал Одрегем старый вояка... хотя, в сущности, не такой уж он старый, даже моложе меня... Словом, этот человек всю жизнь молча повиновался и видел достаточно глупостей, которые совершались на его глазах, а возражать он не смел. Теперь он решил отыграться.

– Ладно бы мы поймали всех лис в одну ловушку,– продолжал он.– Но Филипп Наваррский на свободе, и он тоже отчаянная голова. Отправите на тот свет старшего, его тут же заменит младший и тоже начнет за милую душу договариваться с англичанами. И не забудьте, что он куда сноровистее как рыцарь и куда горячее в бою.

Теперь и Людовик Орлеанский тоже поддержал дофина и маршала, заявив королю, что до тех пор, пока он будет держать Карла Наваррского в темнице, он будет крепко держать в руках и его вассалов.

– Затейте против него тяжбу, и пусть она тянется как можно дольше; сделайте всеобщим достоянием черноту его замыслов, пусть судят его пэры Франции, и тогда ни один человек не посмеет упрекнуть вас за вынесенный вами приговор. Когда отец нашего дражайшего кузена Иоанна совершил всем известный проступок, наш покойный отец устроил над ним публичный суд в самой торжественной обстановке. И когда наш двоюродный дед Филипп Красивый узнал о недостойном поведении своих невесток, суд над ними был недолог, но истина была установлена в ходе опросов, и приговор вынесен публично.

Все это пришлось сильно не по душе королю Иоанну, который снова впал в ярость:

– Хорошенькие примеры, а главное, весьма пригодные для нашего дела... Вы, видно, смеетесь надо мной, брат мой! Великое судилище в Мобюиссоне касалось бесчестья и распутства в кругу королевской семьи, а что до Робера Артуа, то именно из-за того, что его просто изгнали из Франции – да простит меня наш дражайший кузен Иоанн,– а не схватили тут же на месте и не лишили жизни, он навязал нам войну с Англией.

Его высочество Людовик Орлеанский, недолюбливавший старшего брата и при каждом удобном и неудобном случае старавшийся пойти ему наперекор, не полез за словом в карман. Я точно знаю из рассказов присутствовавших, что он так прямо и сказал королю:

– Сир, брат мой, следует ли напомнить вам, что Мобюиссон нам ничуть не повредил? Не будь суда в Мобюиссоне, где наш покойный дед Карл Валуа, упокой Господи в мире душу его, сыграл не последнюю роль, короче, не будь этого Мобюиссона, теперь на французском престоле сидели бы не вы, а не кто иной, как Карл Наваррский. А что касается войны с Англией, то граф Робер, возможно, и старался ее разжечь посильнее, но, в сущности, прибавил он к английскому воинству лишь одно копье – то есть свое. Кстати, война с Англией тянется уже восемнадцать лет...

От этого неожиданного выпада король, казалось, дрогнул. Он повернулся к дофину и, сурово глядя на него, произнес:

– А ведь правда, восемнадцать лет, как раз столько, сколько вам, Карл! – словно бы упрекая сына за это совпадение.

Тут в поддержку Орлеанскому вновь выступил коннетабль Одрегем и проворчал:

– Нам куда легче было бы выдворить прочь англичан, ежели бы французы не дрались вечно между собой.

С минуту король сидел молча со злобным лицом. Надо быть воистину слишком уверенным в себе, чтобы настаивать на решении, которое не одобряют верные твои слуги. Вот здесь-то и сказывается нрав правителя. Но король Иоанн II не обладал необходимой твердостью, просто он был упрямец.

Никола Брак, в совершенстве изучивший искусство пользоваться минутным молчанием, вдруг наступающим в любом королевском совете, решил дать Иоанну возможность отойти с честью, не поступившись гордостью и оставшись при своей злобе.

– Сир, разве мгновенная смерть под топором палача достаточное искупление за все совершенные прегрешения? Вот уже два с лишним года его высочество Карл Наваррский чинит вам зло. А вы за все это хотите покарать его так легко? В вашей воле заточить его в темницу, и тогда он поймет, что значит умирать медленно, день за днем. И кроме того, ручаюсь, что его сторонники непременно сделают попытку вызволить его из узилища. Вот тогда-то вы сможете схватить тех, кто сегодня шутя вырвался из ваших сетей. Таким образом, у вас будет великолепный предлог расправиться с зачинщиками открытого мятежа...

Король одобрил этот совет и заявил, что и впрямь негоже, чтобы его предатель зять сразу искупил все свои грехи, пусть подольше помучается.

– Отложим его казнь. Только бы не пришлось в этом раскаяться. Ну а теперь ускорим казнь остальных. Довольно болтовни, мы и так потеряли много времени.

Со стороны могло показаться, будто Иоанн II боится, как бы у него не отторговали еще чью-нибудь голову.

Одрегем снова кликнул из окна королевского смотрителя и молча показал ему четыре пальца. Но очевидно, будучи не слишком уверен в том, что его правильно поняли, отрядил во двор еще и лучника, чтобы тот на словах передал – отослать еще одну повозку.

– Поторапливайтесь! – твердил король.– Повелите избавиться от этих предателей.

Избавиться... странное словечко, которое могло бы озадачить любого, кто не изучил нрава этого странного монарха! Но именно в этих выражениях он приказал покарать виновных. Он не говорил: «Избавьте меня от этих предателей», что звучало бы вполне понятно, а говорил: «Повелите избавиться от этих предателей...» А что это, в сущности, значило в его устах? Избавиться от них с помощью палача? Избавиться от них, отпустив их на волю? Или, возможно, это была просто оговорка, на которой он настаивал, ибо в припадках гнева в голове его все путалось и болтал он любое, что подвернется на язык.

Я вам, Аршамбо, передаю все это так, будто я лично присутствовал при этой сцене. Но дело в том, что меньше чем через три месяца, другими словами, в июле, когда все это еще было свежо в памяти людей, мне об этом наиподробнейшим образом рассказывали сами участники: и маршал Одрегем, и его высочество Орлеанский, и сам дофин, равно как и Никола Брак; причем каждый, разумеется, особенно пространно излагал то, что говорил лично он. Таким манером мне удалось восстановить всю сцену, хочу надеяться, в достаточной мере достоверно и даже в мельчайших подробностях. И я тут же отписал все это Папе, до которого доходили лишь разноречивые и неполные слухи. А в таких делах подробности, даже мельчайшие, представляют огромную важность, хотя многие придерживаются обратного мнения, ибо именно по таким мелочам узнается характер человека. Лоррис и Брак – оба одинаково алчны до денег, и ради наживы оба способны пойти на бесчестье. Но Лоррис натура мелкая в отличие от Никола Брака, весьма благоразумного политика...

А дождик все льет и льет... Брюне, где мы? А-а, в Фонтенуа... Как же, отлично помню: Фонтенуа входил в мою епархию. Здесь-то и произошла знаменитая битва, имевшая для Франции важнейшие последствия. Фонтанетум, как его называли в древности. В 840-м, а может быть, в 841 году Карл и Людовик Немецкий нанесли здесь поражение брату своему Лотарю, после чего подписали Верденский договор. И отсюда пошло французское королевство, наконец-то на веки вечные отделившееся от Империи... При таком дожде разглядеть ничего нельзя. Впрочем, и глядеть-то здесь не на что. Порою вилланы, работая в поле, находят то рукоятку меча, то проржавевший насквозь шлем, пролежавший в земле пять столетий... Передайте людям, Брюне, что мы здесь не остановимся.


Глава V Взяты под стражу | Когда король губит Францию | Глава VII Поле милосердия