* * *
Высадив Веру у дома, я зашел только за своими вещами, наскоро попрощался с женой и поспешил к машине. Не люблю я эти прощания, одну тоску нагонять. Когда далеко, то просто скучаешь, переживаешь, а так… Оторваться от родного лица не хочется, так бы и смотрел в глаза любимой. Эх, что-то меня на лирику потянуло, как бы стихи не начал писать. Хорошо с квартирой получилось, повезло. Теперь хоть что случись со мной, а Вера устроена. Понятное дело, не в квартире. А ради счастья любимой, вот в чем.
Что-то не по себе мне, не так как-то. Ладно, расквасился ты, Петя, хватит нюни разводить. Вон рядом Вера плачет, рукой машет. Прямо сердце щемит. И я скомандовал водителю в путь.
«Эмка» домчала меня до аэродрома меньше чем за час. Пока документы проверяли, потом до самолета, по закону подлости стоявшего в самом дальнем конце, пешкодралом пер, вот еще полчасика и прошло. Поздоровался с ребятами, отлили на дорожку, а то в небе сортир не предусмотрен, и по местам.
Летели на Ли-2. Это официально, конечно, а так члены экипажа дружно называли его «Дугласом», как папу звали. Свежеперекрашенный самолет взревел двигателями, постоял немного и начал выруливать на взлетно-посадочную полосу. Я был единственным пассажиром, в кабине сидели два летчика, а радист и бортмеханик, который был заодно и стрелком, спрятались в хвосте, где в окнах грузовой кабины были вмонтированы два ШКАСа. Прилаживали пулеметы явно наскоро, о том, что через дырки будет неимоверно сквозить, вряд ли кто думал, так что я быстро оценил ценность выданного мне тулупа. Хоть и была одежка пошита еще при царе-батюшке и выглядела неказисто, свою основную задачу – греть того, кто внутри, – выполняла неплохо.
Вылетали мы на свой страх и риск, в совсем небольшое окно, но время такое, да и груз, которым был забит фюзеляж, сам себя не повезет. Мое дело маленькое: сиди спокойненько и не мешайся под ногами. Потому как худо-бедно я мог бы заменить разве что стрелка, да и то условно: я из ШКАСа никогда раньше не стрелял, а из движущегося самолета – тем более. Так что я залез на какой-то ящик, попытался спрятать в недра тулупа руки и ноги, не упав при этом в проход, и закрыл глаза, попытавшись побыстрее заняться тем, от чего солдатская служба продвигается бодрее. У меня получилось, я даже не дождался момента отрыва самолета от земли.
Снился мне сон из моей прошлой жизни. В нем я бежал и бежал вдоль берега болота от проклятой зоны, но никакой островок, на котором я должен был спрятаться, все не появлялся. Поначалу бег был легким и необременительным, я даже смог подняться и полететь над землей, но потом что-то случилось и зэковские ботинки-говнодавы начали, противно чавкая, тонуть в грязи. А погоня все приближалась, уже собаки, роняя слюну из дышащих могильным холодом пастей, готовы были вцепиться мне в ноги, а я все пытался найти тот самый островок, на котором мне было приготовлено спасение.
Разбудил меня радист, Федя. Он подергал меня за плечо, и я нехотя открыл глаза.
– Что-то тебе хреновое снилось, Петр Николаевич: стонал так, что двигатель тише работает, чем ты. Вроде подлетаем, но кто его знает. Облачность сплошная, очень низкая, не видно на земле ни хрена. Сейчас ребята нырнут, уточнить, где мы хоть есть, так что держись, помотает.
Самолет и вправду ощутимо качнуло, потом выровняло. Пару секунд ничего не происходило, и тут кто-то из пилотов закричал:
– Что ж ты делаешь, твою-то маму! Зенитки! Давай назад!
Федя побежал на свое место, в хвост, нас ощутимо дернуло, потом еще. Что-то взвизгнуло рядом и мне по глазам резануло внезапно ринувшим в темное нутро самолета светом. Вокруг раздавался грохот и вой. Казалось, что длится это очень долго, несколько минут, но происхождение внезапно возникшего окна в фюзеляже я понял только тогда, когда в районе правого крыла раздался громкий треск. Самолет в ту же секунду клюнул носом, и мы стремительно полетели вниз.