home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава третья

Рассвет ли, закат,

Вперед иль назад,

Серьезен ли он или дразнится,

Вразброс или в ряд,

Забыл или рад –

Без разницы, право, без разницы…

Слова и мотив этой незатейливой песенки преследовали меня с утра. Казалось бы, и слова самые обычные, даже глупые, и мелодия простенькая, но она настолько прочно поселилась в голове, что я мычал ее снова и снова. Мало того, теперь она будет вспоминаться всякий раз, когда почувствую запах свежего, только что испеченного хлеба. Мне приходилось пробовать множество блюд, приготовленных лучшими мастерами своего дела. Но ни одно из них даже близко не пахнет так вкусно, как только что вынутый из печи хлеб. В его запахе есть все, что только имеется хорошего в мире. Сладость первого поцелуя, счастье новобрачных, нежность матери к своему ребенку, гордость отца за сына, радость от одержанной победы, торжество справедливости и многое-многое другое. Словом, все, ради чего мы, собственно, и живем. Так думаю я сам, а чужое мнение мне безразлично.

Именно запах хлеба и привел меня туда, где я и услышал песню – в лавку булочника. Хозяина, которого знал в лицо, не было, и за прилавком стояла девушка. Молоденькая, симпатичная и наряженная по такому случаю, несомненно, в одно из своих лучших платьев. Она-то ее и напевала.

Некоторое время я стоял незамеченным, слушая на удивление чистый голос. Пела девушка негромко, для себя, но нисколько можно было не сомневаться, ей под силу взять самые высокие ноты. Причем так громко, насколько возможно вообще. Конечно же песенка состояла не из одного куплета, но услышать другие не удалось. Скрипнула под ногой половица, заставив девушку стремительно обернуться. Ее лицо мгновенно изменило испуганное выражение на доброжелательное – как же, пришел покупатель.

– Что будет угодно господину?

– Прежде всего, хотелось бы узнать имя красавицы, из чьих рук даже черствый сухарь любому мужчине покажется самым изысканным блюдом.

Поначалу я не думал ее смущать. Потом все-таки решил: комплимент с утра, пусть и довольно тяжеловесный, наверняка задаст ей настроение на целый день. Так почему бы и нет? Смутилась она тоже мило, и совсем не для виду.

Хотя что я о ней мог знать? Вполне возможно, несмотря на крайнюю молодость, у нее давно уже имеется любовник или даже успело смениться несколько. Не исключено, что кто-то из них в темном уголке лавки совершает с ней то, от чего мне едва удалось удержаться с Клариссой в доме сар Штраузена. Но вправе ли я ее осуждать? Конечно же нет. Прежде всего, у нее есть отец и другие родственники. Они и должны следить за ее нравственностью, чтобы отдать в руки мужа невинным цветком. Но самой-то ей кажется, что жизнь закончится через несколько лет. Нет, не потому, что умрет, – станет старой. В ее возрасте все люди старше тридцати мне казались глубокими стариками. И когда жить, если не сейчас?

– Жанна… – Девушка все еще выглядела смущенной.

Теперь уже по другому поводу. Если я сейчас презрительно усмехнусь, она воспримет мою усмешку как должное. Как же, давать какой-то простолюдинке такое древнее аристократическое имя! Идиоты! Нет, не родители, которые так ее нарекли. Те, кто придерживаются подобного мнения. Хотя, если разобраться, я и сам от них недалеко ушел, потому что следующими моими словами были:

– Так вот, Жанна, даже не вздумай торопиться замуж! Вернусь через год – за меня выйдешь.

Признаться, и сам ошалел от своего заявления. Что же тогда говорить о ней? И потому я поспешно покинул лавку. Держа в руках багет. Даже не испускающий – излучающий чудесный запах, мне казалось, я его вижу.

– До свидания, господин сарр Клименсе! – донеслось уже в спину.

Конечно же я не удивился тому, что она знает мое имя. И все-таки было приятно.


Уже бредя по улице, заставил найти себе оправдание – мои слова можно принять как комплимент. Далеко не самый изысканный, и тем не менее. Не исключено, что у такой миловидной девушки есть жених и даже дата свадьбы назначена. Также вероятно, что она его любит. Или просто смирилась с судьбой и теперь молится Пятиликому, чтобы ее будущий муж был с ней не слишком строг. А вообще, наверное, именно на такой девушке я и смог бы жениться. Милой и непосредственной, которая так живо реагирует на все, что происходит вокруг. Во всяком случае, точно не на чопорной, привыкшей смотреть на все вокруг с легкой гримаской презрения, что присуще практически всем светским дамам без исключения.


Я шел по набережной реки Брикберс, размышляя, и на ходу то и дело откусывал от багета. Его хватит, чтобы и позавтракать, и угостить весело чирикающих воробьев, которые не меньше меня обрадовались солнцу, показавшемуся после долгих дней ненастья. Есть на ходу не приличествует благородному господину? Ну, если вы левой рукой придерживаете на боку шпагу, которой заткнули рот не одному блюстителю нравов, думаю, с их стороны обойдется без замечаний.

Мне нужна лошадь, ведь в предстоящем путешествии без нее не обойтись. Безусловно, если не появится желание преодолеть весь путь пешком. Или в одной из телег, которые непременно должны присутствовать. С запасом продовольствия и множеством других вещей, которые могут понадобиться в дороге. Но желание вышагивать дни напролет не появится точно. Так вот, прежде всего, моя лошадь должна быть выносливой. Пусть даже в ущерб всему остальному: красивой масти, престижной породе, скорости галопа и так далее. Разве что она не должна быть низкорослой.

Как, например, осел. Который, кстати, вполне может послужить примером той самой выносливости. Иначе возникнут определенные сложности. Рост у меня отнюдь не великанский, но когда колени находятся едва не на уровне лица, ничего хорошего в этом нет. Как и в случае, если стремена опущены так низко, что шпоры то и дело будут высекать искры из булыжника Версайского тракта, который и ведет из столицы в Клаундстон.

Представив себя верхом на осле, я невольно заулыбался. И зря. Поскольку один человек из идущей навстречу четверки дворян принял улыбку на свой счет. Провинциала в нем было видно издалека. Покрой одежды, нелепое сочетание цветов, а самое главное – его поведение. Еще один приехал покорять столицу. Ну что ж, в добрый путь!

Вот только не надо принимать каждую мелочь как оскорбление, иначе мама в самом скором времени получит письмо о трагической кончине сына, который умер в госпитале Дома Милосердия от лихорадки, вызванной раной от шпаги.

Хвала Пятиликому, меня вовремя признали. Иначе еще слово, взгляд, жест… и мне пришлось бы стать заложником своего положения. Как следствие – дуэль. Думаю, предупреждения в виде укола в плечо ему хватило бы. Но кто может утверждать наверняка, что ему удастся избежать той самой лихорадки, после которой рана воспалится, из нее начнет выделяться гадостного цвета гной сладковатого запаха, после чего мама этого господина и получит трагическое письмо? А если он у нее единственный? Непутевый, заносчивый, желающий всего и сразу, чего не бывает, но один?

Его отдернули в сторону, постарались закрыть рот, после чего едва ли не поволокли, подхватив под руки. Разумно. Не случилось между нами ничего такого, что обязательно должно закончиться звоном стали. Хотя и признаюсь – виноват я, задумавшись и совершенно позабыв, какое впечатление на людей производит моя улыбка. Трое из них уходили, и лишь тот, чье лицо показалось мне знакомым, задержался. Именно его я и поблагодарил, прикоснувшись кончиками пальцев к тулье шляпы. Он пожал плечами, показав мимикой: рад, мол, что вы не стали искать продолжения. И мы разошлись.


Так вот, мне нужна выносливая лошадь. В этом случае обойдусь и без заводной. Что позволит немало сэкономить финансы. Седло и остальная сбруя имеется, что тоже позволит обойтись без лишних расходов. И момент для приобретения лошади самый удачный, ведь с сегодняшнего дня начинаются праздники, которые продлятся целых пять дней. По числу Домов Пятиликого. Когда в столицу съедутся все, кто только сможет. Еще бы: народные гуляния, карусели, балаганы, цирки шапито, а самое главное – ярмарки. Хороший шанс приобрести коня по удачной цене, и надеюсь, мне повезет. Слишком долго рядом со мной ее не было, самой ослепительной из всех красавиц на свете – удачи.

«Плохо, что все имеет и обратную сторону, – философски рассуждал я, преодолевая очередную лужу. В левом сапоге давно хлюпало, и волей-неволей придется купить новые, что тоже предвещало расходы. – Репутация позволила избежать ненужной дуэли, которая нужна мне как телеге пятое колесо. Но она же и не даст торговаться. Ибо, согласно ей, мне подобает сделать так… Зайти в обувную лавку, оглядеть всех покровительственным взглядом: живите, мол, убивать никого не стану. Взять понравившуюся пару, убедиться, что она по ноге, узнать цену, и тут же оплатить покупку, накинув щедрые чаевые. Беда в том, что скидки в зависимости от уровня моей репутации никто мне не даст, а не помешало бы».

Снег сошел еще месяц назад, но с тех пор зачастили дожди, и потому на брусчатой набережной хватало луж. Некоторые из них мне удавалось удачно избегать. Другие приходилось пересекать, и потому успевшая согреться в сапоге вода сменялась воистину ледяной, что настроения не улучшало нисколько. Будь набережная пустынной, меня бы не затруднило между лужами лавировать. Но, несмотря на довольно ранний час, хватало и прохожих, и всадников, и карет. Так что приходилось делать вид, что сапоги мои находятся в добром здравии. И дело даже не в репутации – смешно и нелепо выглядит человек со шпагой, с таким выражением лица, как у меня, но который то и дело совершает прыжки через лужи. Или идет зигзагом.

«Нет, определенно стоит уехать отсюда на год, – размышлял я. – За это время в столице обязательно появятся новые герои. А там, глядишь, мне удастся избавиться от того, чтобы доказывать – самый героистый из них это я. И тогда получится зажить нормальной жизнью. Без того, что давно уже перестало горячить кровь и вызывать волнение: махать шпагой по каждому пустяку».

Набережная вскоре должна была закончиться. Дальше мне следовало повернуть, и подъем, который там начинался, наконец-то избавит от луж. Он находится сразу же после Дома Благочестия, и про себя я его иначе как Дом Прелюбодеяния не называл. Из-за своеобразной архитектуры, где каждый храм Дома увенчивали два одинаковых купола, и они вызывали у меня ассоциацию с женской грудью. Особенно в связи с тем, что на самой верхней точке куполов имелась крошечная крытая башенка.


Бешено мчавшаяся карета, разбрызгивающая грязную воду далеко в стороны, появилась из-за Дома, чьими куполами я время от времени любовался. Запряженная четверкой лошадей, она неслась во весь опор. Открытая, что ясно указывало, карета не фельдъегерская, везущая что-то срочное. То, что должны узнать как можно быстрей. Мор, война, землетрясение с множеством жертв или, что нисколько не лучше, – очередной бунт, а они в последнее время зачастили. Несомненно, возвращалась загулявшая компания из семи-восьми человек, которая решила кого-то почтить внезапным визитом. Мне ли об этом не знать! Когда и сам я, бывало, подставляя лицо свежему ветру, в надежде, что он сметет с меня хмель, мчался среди таких же гуляк. И так же радостно кричал, считая, что ради этого и стоит жить. Чтобы вскоре ввалиться к кому-нибудь в дом, оглашая его криками, поднять заспанного хозяина и продолжать веселиться теперь уже вместе с ним.

Времени вполне бы хватило, чтобы отойти подальше в сторону и не быть забрызганным грязной водой с головы до ног. Но как будто что-то подтолкнуло меня в спину.

И я, сделав несколько шагов вперед, скрестил руки на груди, задрав голову так, как будто любуюсь небом. А оно действительно того заслуживало. Яркое, голубое, еще не выгоревшее от летнего зноя, оно радовало своей чистотой, позабытой за последнее время, когда вечно было закрыто сизо-черными дождевыми тучами.

Стоял и думал: «Может произойти совсем дурацкая ситуация – меня не признают. Или признают, но не успеют взять в сторону. И тогда я буду мокрым и грязным настолько, что поневоле придется вернуться. И ведь предъявить претензии никому не получится, поскольку намеренно на них не смотрю и потому не смогу узнать никого. И что может быть глупее, как попытаться позже выяснить, кто это, поднимая за собой целые фонтаны воды, промчался по набережной Брикберса и окатил меня с ног до головы. А вообще, получишь заслуженно, Даниэль, – усмехнулся я. – Говорят, в Доме Милосердия именно так от гордыни и излечивают – в купелях с ледяной водой».

– Вас не забрызгало? – поинтересовался я у женщины, слыша за спиной испуганный женский визг, мужские крики, какой-то скрежет и треск.

Оставалось только надеяться, что карета не перевернулась: все-таки неприятности в виде грязного дождя не стоят человеческой жизни. Но нет, проехав какое-то время на правых колесах, карета встала на все. Что вызвало новые крики и визг. А затем она поехала дальше. Справедливости ради, теперь куда уже медленней. Чего, собственно, мы и добивались. Прохожих на набережной хватает, равно как и грязных луж.

– Нет-нет! – глядя на меня испуганно, ответила женщина. Что было понятно, это какой же надо внушить страх, чтобы управляющий каретой человек поступил так, как он и поступил. Рискуя получить увечья, не говоря уже о большем.

– И еще спасибо вам! Пауль, Клара, поблагодарите господина!

Не имею ничего против, ведь ради них и старался. Женщина, поняв, что потоков грязной воды не избежать, успела прикрыть детей полами плаща, как наседка цыплят. Оттуда они теперь и выглядывали. Мальчонка лет пяти и девочка года на три старше. Несомненно, наряженные в лучшее платье. Впрочем, как и их мать. Несложно догадаться, куда именно они направляются.

Сразу за поворотом расположен храм Пятиликого, и вскоре начнется служба. Та, на которую приходят обязательно всем семейством. Недаром же она называется Задружной. И тут одно из двух: либо мужа у нее нет, либо он тяжело болен.

– Спасибо, господин! – Дети как будто специально заучивали, чтобы поблагодарить одновременно.

Не за что меня благодарить. Пусть мой поступок будет извинением за все подобное, что когда-то совершил сам. И тут же себя одернул: «Даниэль, ты что, к смерти готовишься, решив все грехи отмолить? Так мало же будет! Как если бы от булки хлеба крошечку отщипнуть, – не пришло мне ничего лучшего для сравнения. – Прекращай. Но если уж начал, делай до конца».

– Ого, а что это у тебя там? – указал я пальцем мальчишке под ноги.

– Где? – Пауль посмотрел, но конечно же ничего не увидел.

Да и нечего там пока было видеть.

– Да вот же!

Хвала Пятиликому, не звякнуло.

– Мама, мама! – В голосе Пауля было столько восторга, как будто он обнаружил в грязи не несчастные три золотые монеты, а целый сундук, набитый по самую крышку.

Его мать взглянула на меня подозрительно, но я лишь пожал плечами: поступай с ними по своему усмотрению. Хочешь, пожертвуй в храм. Ведь найденные, не заработанные деньги – неправедные. И все-таки лучше купи себе новый плащ. Добротный, который не продувается самым легким порывом ветра. И под которым точно сможешь укрыть детей в ситуации, которая едва не произошла. А заодно накорми, глазенки у них чересчур голодные. Пятиликий, конечно, тебе поможет, но когда еще до вас дойдет очередь.

У Клариссы есть скверная привычка при расставании со мной оставлять монету где-нибудь в укромном месте так, чтобы я не смог обнаружить золотой сразу. Или тайком подсунуть в карман, если наша встреча была на нейтральной территории. Когда я обнаружил монету в первый раз, преисполнился гнева настолько, что немедленно отправился Клариссу разыскивать, намереваясь высказать все, что думаю об ее выходке. Конечно же нашел, чтобы услышать:

– Господин сарр Клименсе, вас так легко просчитать! И теперь, когда мы снова вместе, не самое ли время для маленьких безумств?

Тогда-то мне и стала понятна причина ее поступка. Так вот, сегодня утром я обнаружил целых три золотых. Они-то и оказались в грязи, где и нашел их маленький Пауль. Не имелось ни малейшей нужды беречь ее монеты сейчас, когда карман приятно оттягивал кошель сар Штраузена.

«Стерва вы, Кларисса сар Маньен, – вспомнив про нее, я невольно улыбнулся, старательно отвернув лицо в сторону, чтобы не напугать женщину. – А ты, Даниэль, столичное пугало. И еще нянька для великовозрастных молокососов, которых назначают наместниками».


– Даниэль! Господин сарр Клименсе! – Голос был хорошо мне знаком, и потому я сразу признал его владельца, даже не оборачиваясь.

И еще он означал, что о стремлении заглянуть в лошадиные ряды можно позабыть, Коннер сар Труфинер не из тех людей, от которых можно легко избавиться. С другой стороны, в своем нынешнем настроении именно его компании мне и не хватало. Ведь если Палате мер и весов понадобится эталон оптимизма, Коннер подойдет для него идеально. Иногда я даже слегка ему завидую. За его вечно хорошее настроение и всегда счастливую улыбку. Которые не может поколебать ничто. Казалось бы, с чего бы ему постоянно быть именно таким? Выходец из самого что ни на есть захудалого дворянского рода, состояния нет, как нет ни приличной должности, соответственно и карьеры, а также талантов и прочего.

К тому же постоянные проблемы со здоровьем. О том, что в столице скоро начнется эпидемия какой-либо хвори, смело можно предугадывать по сар Труфинеру. Достаточно только убедиться, что он в очередной раз в постели с красным носом, слезящимися глазами или коликами в животе. Одно хорошо, что чумы или холеры в Гладстуаре не было уже несколько десятилетий, иначе мы с Коннером давно бы уже распрощались. Ему и с внешностью, кстати, тоже не повезло. Рост невелик, худощав настолько, что, как говорится, в любой момент сквозняком унесет. Близко посаженные глаза и мелкие, невыразительные черты лица. И только нос не подвел: крупный, длинный, еще и с большой горбинкой.

Он выделялся на его лице подобно маяку, расположенному на краю далеко уходящего в море мыса. Который во время прилива уходит под воду, в то время как сам маяк торчит из морской глади подобно предостерегающему персту. Спрашивается, и чему Коннеру вечно радоваться? Но тот всегда в неизменно приподнятом настроении.

– Что, сарр Клименсе, решил грехи замолить?

До храма Пятиликого оставалось не так далеко. Вскоре должны зазвенеть колокола на главной его башне. А за ними, вторя, и на четырех остальных. Я одинок и, несмотря на то что служба Задружная, вход мне разрешен.

– Я бы и рад, но как мне попасть внутрь?

По обеим сторонам от центрального входа в храм расположены резные столбы из черного камня. Считается, они не пропустят в него тех, кто погряз во грехах.

– Да ладно тебе! Пятиликий, когда у него было не пять лиц, а кое-что другое, и сам был далеко не свят! Знаешь же, рыбак рыбака видит издалека, и не думаю, что у тебя возникнут какие-либо препятствия на входе.

– Не богохульствуй!

Оба мы улыбались.

– Кстати, куда направляешься своей шаркающей походкой, господин сар Труфинер?

Она у него была совсем не шаркающей. Напротив, напоминала скачущего воробья. Но мне ведь стоило отплатить ему той же монетой?

– Прогуливаюсь, – ответил он.

Насколько мне известно, Коннер квартирует довольно далеко, но мало ли у кого он провел ночь. С дамами у него все в полном порядке. Иной раз до изумления, настолько некоторые из них привлекательно выглядят.

– Не желаешь прогуляться со мной на ярмарку? Хочу приобрести лошадь.

В это время послышался первый удар басового колокола. Сейчас он пробьет ровно пять раз, затем к нему присоединятся остальные. И вскоре весь город наполнится звоном. Нет, не настолько они и громкие, просто в Гладстуаре храмов Пятиликого много. А если учесть, что полно и храмов Пяти Домов, город наполнится звоном точно.

– Не советую! – прокричал мне в ответ Коннер.

Ну да, от звона уши закладывает.

– Это почему еще? – Я тоже почти кричал.

– На торг лучше завтра пойти, зачем тебе глухая лошадь?

– А что, назавтра их вылечат? – Вряд ли всех лошадей сегодня раскупят.

– Логично! – несколько мгновений спустя ответил он.

Вообще-то, привлекать Коннера как знатока лошадей безрассудно. Но в качестве попутчика и собеседника почему бы и нет. Последняя его лошадь пала в результате того, что он перекормил ее мышьяком. Немногим известно, что он используется на лошадиных бегах. Для резвости и неутомимости. Впрочем, в тех же целях мышьяк успешно действует и на людей, и дело только в тщательной дозировке. Сар Труфинер, желая куда-то прибыть раньше других, скормил своему коню столько, что тот попросту издох на полпути. Лошадь жалко, но самое забавное в том, что на чье-то утверждение «больше – не значит лучше», Коннер ответил: «Опасаюсь, что многие дамы категорически с тобой не согласятся».

Благодаря компании Коннера я уже улыбался, причем в который раз. И еще вспомнил о мышьяке, что тоже весьма полезно. Желая продать клячу, хитрые продавцы тоже им его скармливают, чтобы у той появился огонь в глазах, который так ценится недалекими покупателями. А если учесть, что луж больше не попадалось и нога в прохудившемся сапоге успела согреться, стоило вообще позабыть о том скверном настроении, которое преследовало меня с утра.

– Рассвет ли, закат… – пропел я себе под нос.

– Чего? – переспросил Коннер.

Колокольный звон кончился, но о чем-то задумавшись, он не расслышал. Мне же самому, как выяснилось, песенка Жанны будет теперь вспоминаться не только в связи с ароматом свежего хлеба – с запахом любой пищи. Пусть даже тушеного мяса.

– Фаршированную яблоками с черносливом уточку не желаешь? – кивком головы указал я на харчевню, откуда и несло аппетитным запахом жареного мяса.

– Почему именно уточку? И почему с черносливом? А вообще желаю. Только не здесь.

– Долги?

– Что-то вроде того. Но оставим их на потом. Недалеко располагается уютное местечко, и кухня там не в пример лучше. Так что имеешь желание меня угостить…

Имею. По той простой причине, что не так давно он угощал меня и с тех пор не было случая отблагодарить.


– Внешность обманчива! – уже изрядно подшофе, вещал сар Труфинер. – Даниэль, взять, к примеру, тебя самого.

– Ну-ка, ну-ка!

Весьма интересно будет узнать, в чем именно обманывает моя внешность?

– Под личиной типичного ловеласа скрывается недюжинный ум и железная воля.

Коннер заставил меня расхохотаться так, что я едва не ударился лбом о столешницу.

– Пять серебряных монет! Всего пять! – указывая, сколько их именно, я растопырил перед его лицом пальцы.

– Не понял тебя? – Мой собутыльник даже головой тряхнул.

Пожалуй, точнее сказать – сотрапезник, поскольку я, в отличие от него, больше налегал на мясное блюдо, чем на вино. Баранье рагу в «Приюте странника» действительно готовили замечательно. Странно, что о «Приюте» раньше даже не слышал. В меру острое и лишь чуточку пряное, рагу замечательно сочеталось с анвельским вином. А какова была сама баранина! Нежная, как дуновение воздуха от крыльев бабочки! Нет, определенно это местечко следует запомнить.

– И что тут непонятного? Всего-то пять серебряных стоило мне знание о том, что, оказывается, мой ум недюжинный, а воля железная! В то время как любая пифия из Дома Вечности берет не меньше трех золотых.

– И при чем здесь пифии? Они предсказывают будущее, мы же говорим о том, что есть.

– Понимаешь ли, в чем дело, Коннер… Моя личина скрывает то, что ты перечислил, настолько замечательно, что я не чувствую ни того, ни другого. Но ты утверждаешь, что оно есть! А если есть, значит, когда-нибудь проявится. Отсюда вывод – ты предсказательница будущего, пифия, которая берет за услуги всего пять серебряных монет. Справедливости ради, даже меньше, поскольку все это – обвел я рукой заставленный стол, – на двоих.

– Даниэль, а не закатиться ли нам в кафешантан? Например, к мадам Сюизе. Там, поговаривают, новые девочки.

– Нет.

– Вот! Отказ твой был решительным, а в голосе ясно чувствовалась непреклонность. Следовательно, железная воля у тебя имеется. Некогда тебе шляться по кафешантанам. Тебе нужно купить… как его там? Коня! Надеюсь, белого? С твоими темными волосами он должен быть обязательно белой масти, и никакой иной. Остается только присовокупить алый плащ.

– Почему алый?

– Сарр Клименсе, ты как ребенок! Ну а какой же еще? Представь себе: белый конь, алый плащ, темные волосы и… Кстати, а какие у тебя глаза?

– Рыжие, – как будто он, сидя напротив, не видит, что они тоже темные.

– И рыжие очи. Да, среди белых лошадей попадаются голубоглазые. Обязательно такую и покупай: убийственное получится сочетание! Слышал я, ее королевское величество подбирает себе нового фаворита.

Ее величеству хорошо за сорок, у нее давно расплывшаяся фигура, четверо детей, трое из которых уже взрослые. А она все питает непреодолимую тягу к молоденьким кавалергардам. Именно к молоденьким. Так что я для нее переросток.

– Коннер, а тебе какой интерес?

– Как это какой? Тебе наверняка потребуется паж, а я давно мечтаю поселиться в королевском дворце. – И он подкрутил усы самого что ни на есть сивого цвета.

Хохотать на весь зал, а тот далеко не маленький, неприлично. Но как тут можно было удержаться, причем во второй раз?

– Ладно, пусть будет белая с голубыми глазами, – отсмеявшись, согласился я, смахивая со своих, по выражению Коннера, очей невольно выступившие слезы. – Но в чем ты видишь мой недюжинный ум?

– В том, что ты легко соглашаешься с моими доводами. Это ли не показатель?


Глава вторая | Адъютор | Глава четвертая