home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 22

Чёрная черта

Луиш Амош, который сейчас находился в роли наблюдателя, бессильно слушал разговоры в порту и в городе о том, что английская бригада покажет чернокожему вождю, почём фунт английской соли. К англичанам были готовы присоединиться и бельгийские наёмники, сосредоточенные в Бомо. Об этом докладывали и Лёня (Леонид) Шнеерзон и Леон (Лёня) Срака, приплывшие к нему из Дуалы и посещавшие все портовые кабаки.

Фима Сосновский скромно молчал, горестно вздыхая и постоянно что-то подсчитывая на деревянных счётах, делая при этом записи красивым мелким почерком в толстых бухгалтерских книгах. Уставной капитал у него был благодаря деньгам, которые привезли с собой Шнеерзон и Срака. Теперь требовалось всё это выгодно вложить и подать бумаги на организацию акционерного коммерческого банка.

На днях он получил долгожданное письмо от матушки, всё в расплывшихся строчках, от пролитых над ним материнских слёз счастья и тревоги. Мама! Только сейчас Фима почувствовал угрызения совести и муки сыновней любви, подкреплённые вложенным в письмо конвертом из плотной серой бумаги.

В конверте оказалось письмо от его дядюшки барона Горация Гинцбурга, выражавшего своё удивление возвратом долга и честностью племянника, а также уверенностью, что Фима сможет продолжить семейное дело. В конце небольшого письма была приписка.

Постскриптум: «А если Вы, любезнейший племянник, нуждаетесь в помощи, для организации финансового дела или создания кредитного акционерного общества, то моё время и возможности будут всегда в вашем распоряжении. Если в вашей честной и умной голове ещё бродят подобные мысли, а также, ваши нынешние покровители готовы предоставить в ваше распоряжение необходимые для этого финансовые средства, то прошу не стесняться, и смело обращаться за помощью ко мне. Барон Гораций Гинцбург.

(Да… „Барон Феликс фон Штуббе также готов стать одним из ваших акционеров…“)»

Шнеерзон бесконечно сокрушался в сто пятидесятый раз о том, что всё оружие привезено в Дуалу, а в Кабинде его нет, и Мамбе его не передать. И вообще, Мамба в кольце огня, со всех сторон враги, а единственные евреи и его друзья, которые уважают Мамбу, далеко от него, и никак помочь ему не смогут.

А здесь порядочному еврею даже и выпить не с кем, кругом одни обманщики, скупердяи, скоты и негры!

Лёня Срака, по большей части, молчал. На возгласы Шнеерзона: «Эй Срака», – не реагировал никак. Иногда, когда Шнеерзон явно перегибал палку, он морщился, и делал неуловимое движение кистью руки с ловкими, гибкими пальцами, как будто бы всаживая в печень врагу короткую и острую спицу. И Шнеерзон сразу переводил разговор на другую тему, преувеличенно начиная хвалить Сраку… за его ловкие руки, и умение делать деньги из ничего.

Это действительно было правдой. Леон Срака стал завсегдатаем всех портовых кабаков и кают-компаний, стоящих в порту Кабинды судов, показывая чудеса выдержки и умение играть. Он никогда не выигрывал по- крупному, ни в кости, ни в карты. Но всегда при этом оказывался в прибыли, причём, в существенной прибыли.

По – крупному он выигрывал только у команды проходящих судов, но потом умудрялся проигрывать им небольшие суммы, чтобы игроки не чувствовали себя голыми и нищими. И даже отделывался от проигравших подарками, которыми снабжал его Шнеерзон.

С местными же портовыми португальскими служащими, чиновниками, рейсовыми командами пароходов, курсировавшими от Кабинды до Португалии, у него были хорошие отношения, если не сказать, что дружеские. На чём они базировались, как для Фимы, так и для Луиша, оставалось загадкой, а Шнеерзон отделывался долгими объяснениями, к концу которых уже ничего не возможно было понять.

Как бы то ни было, но они уже знали о том, что совсем рядом высадился крупный английский отряд, численностью не меньше пяти тысяч штыков, и семь тысяч бельгийских головорезов скопилось в Бомо, высвободив все тюрьмы в Европе, и собрав всех желающих поучаствовать в очередной «войнушке» чернокожих.

Король Бельгии Леопольд II здраво рассудил, что чем гоняться за отрядами Мамбы по всему Конго, лучше одним ударом покончить с ним, обезглавив верхушку. Змея без головы, это всего лишь кожаный шнурок, набитый мясом и костями. А все его приближённые бросятся делить между собой захваченные территории, а то и просто жить, как они жили раньше, и никакого сопротивления очередным захватчикам не окажут.

Ну а если и окажут, то так…, до первого серьёзного боя, несмотря на имеющееся огнестрельное оружие, и даже пулемёты. Никто им уже помогать не будет, и снабжать их тоже, остаётся только нанести несколько серьёзных ударов, и все остатки его войска рассыплются, как карточный домик.

Алула Куби внимал гонцу, принёсшему чёрные вести о движении экспедиционного корпуса англичан в направлении Буганды. Сейчас в его распоряжении было почти двенадцать тысяч человек воинов, и все они были вооружены огнестрельным оружием. Воины были прекрасно обучены и, по африканским меркам, дисциплинированны, а также у него было две батареи старых крепостных мортир и три пулемёта.

Система почтовых станций королевства Мамбы, названная харака, бывшая только в начале пути своего образования, тем не менее, сработала исключительно быстро, и весть о движении колонн оккупантов достигла ушей полководца Мамбы уже через две недели после того, как колонны английских колониальных войск выдвинулись из Момбасы.

Войско бригадира Джона Конвайла маршировало по территории нынешней Кении, попутно обрастая отрядами масаев и других воинственных племён, пожелавших участвовать в набеге. В его составе было пять тысяч гуркхов, десять тысяч индийских сипаев, а также около восемь тысяч воинов местных племён, как масаев, так и самбуру, и камба.

Десять артиллерийских батарей лёгких пушек славно подпрыгивали на ухабах, вслед за мулами, которые обреченно тянули их вперёд. Кроме орудий, были и пулемёты Максим

Кабареги, получив известия от Алулы Куби, и от собственных информаторов, выставил против захватчиков двадцатитысячное войско, но вот только огнестрельным оружием там было вооружено всего пять тысяч человек, большего количества винтовок ему передать не успели. Собрав воинов, он ожидал спешащего на помощь раса Куби со своим войском.

Момо получал разнообразные сведения о бельгийцах. Его воины практически уничтожили все бельгийские станции и фактории, прекратив добычу местными аборигенами каучука, древесины и слоновой кости, да ещё и захватили в плен кучу белых людей, не успевших сбежать.

Но его тревожило не это. Тревожили его афроамериканцы, которые вели себя в последнее время всё более и более нагло. Конечно, после каменных джунглей попасть сразу в обычные, это – стресс.

Ведь они тоже негры, и предки их были отсюда. Да и, по словам отца Пантелеймона, это были не самые лучшие и богатые представители чернокожей общины из-за океана.

Момо привык, что обо всём думал Мамба. Мамба давал приказы, Мамба карал, Мамба ещё и ДУМАЛ… А Момо любил карать, воевать, любить баб, и чтобы побольше, побольше, ну, и в принципе, всё. Думать он не любил, от тяжёлых дум болела голова, и хотелось баб. А тут… эти чёрнозадые американцы, пляшущие свои танцы и говорящие на чужом языке.

Всё бы ничего, но община чернокожих американцев, живущих сейчас на противоположном берегу Банги, считала себя умнее местных негров, да ещё и была прекрасно вооружена винчестерами и разнообразными пистолетами. Пока они вели себя относительно спокойно, но, сталкиваясь с местными, постоянно пытались не выращивать еду, а получать её. Получив в первый раз запас продуктов от Мамбы, они решили, что их должны снабжать продовольствием на постоянной основе.

Ну и, в конце концов, их требования наткнулись на непонимание таких «наездов» местными неграми, во главе с Момо. О чём он и уведомил старейшину этой общины. А в ответ получил чёрную неблагодарность.

Старейшина Фриблэквиладжа, как назвали своё селение американцы, заявил, что если им не выделят продукты бесплатно, то они возьмут их силой, и четыреста семьдесят пять воинов поддержат его притязания.

Старейшиной был высокий и худой негр среднего возраста, по имени Эберт Фриэсс. Его вытянутое лицо, с лихорадочно блестящими глазами и большими губами, казавшимися чернее самой кожи лица, вызывало отторжение у Момо, испытывавшего желание кинуть во Фриэсса чем – нибудь, потяжелее или поострее.

Везде всё решалось силой, но людям, которым помогли, благодаря только воле Мамбы, грех было роптать. Ни православный коптский Бог, ни местные боги и духи Вуду, не приемлют такого.

Момо, конечно, не мог выражаться такими словами, но его мысли были схожи с написанными здесь, только гораздо злее. С этими афрозасранцами надо было что-то «решать». Момо колебался между тем, чтобы напасть на них ночью, и тем, чтобы обстрелять их из орудий, оставленных Мамбой.

Но за орудия отвечали русские, во главе с отцом Пантелеймоном, а их становилось всё больше и они уже представляли довольно серьёзную силу, благодаря упорству, уму и злости, при этом, подчинялись они только Мамбе, понимая, что иначе их просто сметут. Русскими их, правда, можно было назвать весьма условно, уж больно там было много всяких национальностей, но все они говорили по-русски.

Отец Пантелеймон с тревогой наблюдал за назревающим конфликтом, он искренне не понимал претензий Эберта Фриэсса и его общины. Но вот факт имел место, кормите, или умрите. Почти пятьсот солдат, это серьёзная сила, а Мамба ушёл в поход, и вернётся когда… и вернётся ли вообще, неизвестно.

Назревала бойня и междоусобица. Вся немногочисленная русская община стала дежурить у пушек и пулемётов, предотвращая тем самым внезапную атаку, и одновременно, не давая возможности захватить их людям Момо. Отец Пантелеймон вызывающе топорщил свою бороду и крыл всех трёхэтажными словами, забыв, что он служитель божий, сменив сутану на более удобную на войне одежду.


Интерлюдия

Дмитрий Николаевич Кудрявский, филолог и бывший революционер, с грустью смотрел на двух негритянских девочек, дочерей Мамбы. Старшая, Мирра, была шестилетней «букой», по телосложению обещавшая стать папой в миниатюре. Она была неуклюжим, некрасивым ребёнком, с плотным прямоугольником тела, и торчащими из него маленькими ручками и толстыми ножками. Она всё время хмурилась и любила ловить змей.

Эта ползучая гадость, казалось, обходила стороной хижину, где жили девочки со своей кормилицей Нгани. Но Мирра не обращала на это никакого внимания, и периодически сбегая, каждый раз, неизменно, возвращалась с пойманной змеёй, или змеёнышем.

Дальше следовала игра «попробуй укуси». Несчастная змея пыталась сначала сбежать, потом вывернуться из-под длинной рогульки, с помощью которой Мирра прижимала её к земле. Наконец, змее это удавалось, и она начинала бросаться на Мирру. Обычно хмурая и вечно недовольная, девочка начинала заливисто хохотать и отпрыгивать с траектории атаки змеи.

– «Баба», «баба», «папе» смотри, как я умею, – постоянно восклицала она, ловко уворачиваясь от змеи.

Кудрявский со страхом смотрел на развлечения девочки. Обычно это заканчивалось тем, что девочка отшвыривала змею в заросли, либо давала ей уползти в ужасе, куда глаза глядят.

Иногда это заканчивалось гибелью змеи, особенно, излишне агрессивной. Придавив змею рогулькой вплотную к земле, девочка показывала на неё любому, оказавшемуся поблизости, воину, и требовала, чтобы он отрубил ей голову, что тут же и выполнялось.

Вторую девочку, которая была почти на четыре года младше, звали Славой. Эта девочка, даже в столь нежном возрасте, была женственной, и обещала вырасти высокой, длинноногой и худенькой девушкой. Черты её лица были ещё детскими, и не позволяли определить, какой она будет в самом расцвете своих лет. Но эти черты были тонкими, а кожа тела намного светлее, чем у сестры, и других соплеменниц.

Слава хорошо все понимала как на русском языке, так и санго, и легко училась другим языкам, что весьма радовало Кудрявского. Усадив обеих девочек в своей хижине, он учил их разговаривать на русском, а также разучивал с ними буквы, и учил письму. Сложнее было со счётом и цифрами.

Девочки старались выполнять задания учителя. Слава, мило улыбаясь, повторяла буквы и цифры вслед за учителем, но почти сразу отвлекалась на всё подряд: на вылезшего термита, пролетевшую муху, внезапно пукнувшего воина, стоявшего на страже, и ещё на целую кучу вещей. Всё это изрядно раздражало Кудрявского, но что тут уж поделать.

Мирра же, наоборот, мало внимания уделяла окружающему, и с трудом слушала учителя, когда он выписывал буквы на специально расчищенной площадке, засыпанной для этого мелким песком, на котором он и чертил эти непонятные для неё знаки. Зато, она оживлялась, когда он рассказывал, для чего нужно уметь считать, как считать, и зачем это надо отражать на бумаге, дощечках, или просто на песке.

Здесь девочка замирала, и пристально смотрела на него своими чёрными глазами, отчего, временами, Дмитрию Николаевичу чудилось, что на него смотрит, будто бы, сама змея, щуря вертикальные зрачки. Считать она любила и хотела. Так у него и происходили занятия с будущим Мамбы, и может быть, и всей Африки.

Я спешил со своим войском обратно, стараясь избежать встречного боя с любым противником, надеясь, что никого не встречу, что было недалеко от истины. Если бы я понимал, что англичане, это не те люди, которые выпустят изо рта добычу, пусть и не свою, я бы не почивал на своих лаврах.

Поэтому я немного расслабился, и обленился отправлять разведку. Из-за чего весть о движущемся мне наперерез крупном отряде белых застигла меня врасплох.

Я даже сразу не поверил, что на меня наступает полностью состоящий из белых солдат крупный отряд, эту ошибку я осознал, как только увидел в бинокль стройные ряды пехотинцев, идущих в нашу сторону ротными колоннами.

Издалека я попытался определить, сколько их, но так до конца и не смог разобраться. В любом случае, их численность составляла не меньше бригады, а может быть, даже и больше. Проблемы резко набухли, и прорвались дождём неприятностей.

А тут ещё и Жало подлил масла в огонь, доложив, что с другого направления нас догоняет ещё один крупный отряд, состоящий вперемешку из чёрных и белых солдат, одетых в форму одежды номер восемь, (что нашли, то и носим), и это, явно, были наёмники. А мистер очевидность, в лице моего внутреннего голоса, сообщил мне о явной похожести этих «товарищей» на бельгийских наёмников Конго.

«Что деется, что деется… то!» Большая куча трофеев, пушки, будь они не ладны, почти семь тысяч раненых, которые тормозили продвижение вперёд, и легли тяжёлой обузой на всё войско, всё это изрядно встревожило меня.

Разозлившись, я стал отдавать торопливые и запоздавшие приказы. Мат мне на язык не просился, так всегда происходит, когда понимаешь степень опасности, внезапно постигшей тебя. Да ладно бы тебя, это опасность нависла над всем моим войском, и над тем будущим, во имя которого я действовал, совершая сумасбродные поступки, теряя что-то своё, а взамен приобретая только врагов.

Ко мне подскочил Ярый, заметивший и осознавший, в какую засаду мы попали.

– Мамба, у нас много раненых. Из пушек стрелять умеют немногие, есть ещё и пленные зуавы, которых, мы, вроде как, убили. Угандцы боятся вступать в бой. Надо отступать!

– Я сам знаю, что мне делать!.. – сорвался я на крик.

«Какой же я тупой осёл, расслабился, почувствовал себя супер Мамбой, мачо я бестолковый. Я всё смогу, я всех – „победю“!»

«Ага, тридцать три якоря в пыльную африканскую землю, и чёрный алмаз сверху. Господи, какой же я дебил!!!»

В ярости бегая взад-вперёд, я своими хаотическими действиями стал провоцировать панику, на виду строящихся вдалеке колонн англичан, разворачивающихся в наступательные порядки. Ну, такого шанса атаковать я им не дам, и не просите.

Отхлебнув из тыквенной фляжки настоя из местного фикуса и прочей дряни, хорошо прочищающей мозги, я успокоился.

– Ярый, отступаем. Мы выносливее, даже с ранеными, оторвёмся от них на полдня. Ночью разобьем укреплённый лагерь, установим все пушки на позициях, и ты уйдёшь. Заберёшь с собою всех раненых и нашу чёрную гвардию. Оставишь мне два пулемёта, из самых «ушатанных», и с Богом!

– Я не уйду, Мамба!

– Ярый… уходи… друг! Впервые, с момента гибели Нбенге, моё сердце дало слабину. Не царь я, не король, а так… калик перехожий, да ещё и чернокожий.

– Иоанн Тёмный не может бежать, как крыса с корабля. А Мамба – выживет везде. Мы примем бой, а там посмотрим. Не появился ещё тот змеелов, который сможет поймать меня. Я ещё смогу плюнуть в них ядом. Я вернусь! Ступай, Ярый, готовь трофеи и раненых. Он ушёл, грустно склонив голову.

Моё войско стремительно уходило на северо-восток, в сторону Камеруна, позади оставалось войско англичан, перекрывшее мне путь на восток, в сторону Банги, а с юго-востока и запада его подпирали наёмники бельгийского короля.

Эпилог.

В свете ночных костров я смотрел, как уходили мои воины, сгибаясь под тяжестью носимого груза, в ночь, наполненную неясными звуками и шорохами. Они ушли, и взамен, вдалеке, появилась светлеющая полоска горизонта, указывающая им путь.

Позади меня виднелись огни вражеского лагеря, яркими точками вспыхивая во тьме. Тихо шуршала в траве змея, и бегали скорпионы, охотясь за другими насекомыми. Глухо кричала ночная птица, невдалеке хохотали гиены, предчувствуя обильную добычу в саванне.

Я сидел молча. Пристально глядя в прогоревший костёр, стреляющий искрами горячих углей, я сжимал в руках копьё, мрачно блестевшее своим лезвием под их искрами. Вокруг меня бродили мрачные тени прошлого.

Образ родителей почти стёрся из памяти. Нбенге еле слышно шептала мне что-то в ухо, её слова я уже почти не разбирал, думая о своём. Внезапно, перед моими глазами проплыли две девчоночьи мордашки. Одна вечно угрюмая, оживающая только тогда, когда видела меня. Вторая, маленькая хитрюга, непоседливая и веселая, лепетала, путая слова и буквы.

Наверное, есть, всё-таки, ради чего жить дальше, сражаться дальше, дерзать дальше. Или нет? Где же ответ? Лагерь спал, и некого было спросить. Внезапно, из темноты выплыла невысокая тень, бесшумно опустившись рядом со мною на корточки.

Помолчав для порядка, Жало произнёс.

– Зачем людей отпустил, вождь!

– Так надо, Жало, так надо.

– Мало нас, всего пять тысяч осталось.

– Зато все орудия с нами.

– Зачем эти железки, стреляющие громом и молниями. У врагов их больше, и они умеют сражаться вместе с ними. Мы проиграем!

– Проигрывая одно сражение, мы не проигрываем войну.

– Да, ты это… Если я погибну, или исчезну, всех выживших на полусотни и мелкие отряды разбивай, и отправляй в Банги. Там держите оборону от всех, пока я не вернусь. Пушки бросайте здесь, пулемёты тоже. Воинов сбереги! Не будет армии, не будет и королевства, или чего большего, и вообще, ничего не будет! Сделаешь?

– Сделаю, о Великий унган Мамба. Мы все верим в тебя. Духи Вуду любят тебя, коптский Бог любит тебя. И даже змеи любят тебя, о унган Мамба! Смотри! – и он показал мне под ноги.

Там лежала, свернувшись клубком, большая чёрная змея, привлечённая мягким теплом затухающего костра. Она положила свою треугольную голову мне на сандалию, а я даже не заметил её, отвлечённый своими горестными думами. Что ж, раз и змеи приползли, чтобы поддержать меня, значит, нам надо жить дальше, и бороться до конца (несмотря на свою тупость и неумелость). Се ля ви, такова жизнь.

Жизнь – женского рода, и её стоит поискать, чтобы прижаться к её мягкой сущности.

Первые лучи солнца осветили африканскую саванну, моё войско просыпалось, впереди меня ждал очередной бой за своё «чёрное» будущее, за свою жизнь, за своё новое Отечество. Да свершится предначертанное… вперёд! – и я шагнул навстречу неопределённости.


Конец


Глава 21 Удар с востока | Демократия по чёрному |