home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 18

Подготовка к войне (продолжение)

Мои чёрные батальоны тренировались за городом. Об этом ясно указывали клубы пыли, поднятые во время штыковых атак, а также дикий гомон и крик, раздававшийся оттуда.

Каждый десятник считал своим величайшим долгом пнуть кого-нибудь непутёвого, из числа подчинённых ему лично солдат. Многие винтовки уже представляли собою бесполезную палку со штыком. Вдоль полигона стояли ряды сплетённых из жёсткой травы и обмазанных глиной чучел солдат противника.

Все они были жёстко исколоты не одной сотней ударов штыков. Хорошо ещё, что у меня были учебные винтовки, из числа вышедших из строя и подобранных в качестве трофеев. Много такого добра вынесла на берег река Убанги, после прошлогоднего разгрома бельгийских наёмников, которые пока что и не показывались.

Батальоны размещались в казармах. Казармы я приказал построить наподобие огромных, вытянутых хижин. Они располагались прямоугольником, закрывая со всех сторон центр лагеря. В центре лагеря был установлен столб, с укреплённым на нём моим личным штандартом, рядом стоял высокий коптский крест, к которому подходили и молились принявшие православие чёрные воины.

Хижины были сделаны на метровых сваях, с настеленными нарами. Банановые листья покрывали крышу, державшуюся на столбах и поперечных балках. Стены были сплетены из ветвей кустарников, и обмазаны сверху глиной, чтобы горячий зной не проникал вовнутрь. Между стенами и нарами оставались свободные площадки для перемещения.

В лагере оборудовали столовую, помывочную, в виде убогого душа, с закреплённым сверху большим железным котлом, дергая который за верёвку, прикреплённую к ручке, можно было обрушить на себя воду, ну, и отхожее место.

В качестве оного была глубоко выкопанная траншея, сверху которой располагались распиленные поперёк брёвна, со сделанными из крест на крест положенных жердей, колодцами. Эти колодцы и были предназначенными для приёма фекалий отверстиями. Добро пожаловать в туалет, типа «очко». Дальше, человеческое дерьмо попадало в траншею, которая после наполнения до половины глубины, сразу же засыпалась, а туалет переносился в другое место.

Моё сельское хозяйство начало набирать оборот, а благодаря присоединению южного Судана, у меня началось увеличение крупного рогатого скота, да и, бывшего ранее диким, скота тоже. Всё это позволяло без проблем кормить крупные скопления людей, а в особенности, пригнанных из разных мест воинов. Ещё бы тушёнку научиться делать вакуумным способом, но пока нечем и некем.

Это уже стали понимать и Ярый, и Момо, а в особенности, Бедлам, который давно уже превратился в кого-то вроде управляющего моим огромным хозяйством. Но это было, правда, только в Баграме.

Мне уже надо было давно выступать в поход, и гонец, прибывший от немцев, подтвердил это, принеся мне настоятельное требование губернатора Камеруна о наступлении на французов. Вслед за гонцом, как подтверждение его просьбы, был передан запас снарядов к орудиям. Теперь у меня было по пятьдесят выстрелов к каждому из шестнадцати орудий.

Вместе с этим караваном, прибывшим по уже достаточно хорошему караванному пути, пришли и долгожданные журналист и фотограф. Журналиста звали Александр Розен, а фотографа Филипп Мойсов.

Чтобы соответствовать образу чёрного короля, пришлось срочно расширять свою хижину. Плюнув на всё, я приказал сооружать большое помещение, которое с трудом можно было охарактеризовать как дворец туземного короля. На стенах нового жилища было развешено разнообразное оружие, а на полу расстелены разноцветные циновки, ковры, повсюду расставлены глиняные вазы, кувшины и прочие несуразности, хорошо смотревшиеся в большом и пустом помещении. Даже цветам нашлось место.

По случаю был доставлен и трон короля. Он состоял почти целиком из слоновой кости, с резной спинкой, сотворённой из ценных пород древесины, и украшенной головой змеи, как бы нависавшей сверху, над сидевшим на троне.

Змея была чёрной. С филигранной, вырезанной чернокожими умельцами каждой чешуйкой, и выглядевшей, как живая. В её глазницы были вставлены два чёрных, отшлифованных подручными средствами, алмаза. Подлокотники представляли собой два загнутых кверху слоновьих бивня, отполированных до нереального блеска.

На голове у меня возвышался головной убор из железного обруча, с переплетёнными и устремлёнными вверх острыми лезвиями, которые только подчёркивали моё, по-настоящему, жестокое лицо, со зловещим шрамом, бугрившимся справа по выбритой голове. Только небольшая, отросшая, курчавая, и словно состоящая из проволоки, борода и небольшие усы украшали моё лицо.

В правой руке я держал своё копьё, со стильным бунчуком, в левой был зажат жезл, в данном случае, он играл роль скипетра. Под ногами лежала чёрная дорожка, сделанная из пропитанных сажевым раствором циновок, которая располагалась до входа. Я хотел ещё положить черепа врагов под ноги, но потом решил, что это, пожалуй, перебор. Всё хорошо в меру, как завещал нам Джавахарлал Неру.

Вошедшие в мой «дворец» корреспонденты были поражены дикарским великолепием. У моего трона толпились приближённые, а также воины. Вот с дамами была проблема. Нет у меня дам, бада, бада, дам. Зато, много негритянских женщин, любящих себя «безобразить», с точки зрения европейца.

А корреспонденты, помимо основной цели, прибыли сюда и в качестве любителей экзотики, поэтому, экзотику я им обеспечил. И во «дворце» присутствовал весь сонм разнообразной негритянской красоты, от вида которой меня и самого воротило, но что поделать, я сейчас не русский, я сейчас – негр!

Фотокорреспондент засуетился, войдя со своим фотоаппаратом, который еле тащил. А журналист, хоть и был довольно прожжённой сволочью, первые минуты не мог сказать ни слова, очарованный представшим его глазам зрелищем.

Потом он отмер, и собственно, приступил к интервью, которое, естественно… происходило на русском языке, без всяких там ять. Смысл беседы был несущественен. Всё эти ох, и как? Позёрство – моё, и деланная вежливость – его. Время беседы пролетело довольно быстро. Затем несколько тщательно сделанных снимков.

«Я на троне». «Я, стоя перед подданными». «Я на берегу реки Убанги, с гневно поднятым вверх скипетром». «Я, плюющий в реку»… – нет, этот снимок оказался «запоротым». «Моя армия, с учебными винтовками, саблями, и копьями, на фоне одинокой древней турецкой мортиры», «спасибо» Ашинову.

Пусть знают, там в Европах, что у меня, вроде как, и армия есть, но хреновая. То есть, очень плохо вооружённая, и не очень большая. Я страшный, но слабый. Да ещё дикий, до невозможности. А чёрного колобка каждый, из европейских наций, может обидеть, а я вот, и от бабки ушёл, и от волка ушёл, и от лисы ушел, и в Африку пришёл. Будете плохо себя вести, и к вам приду, и колобков своих приведу.

Покончив с торжественной частью, я отпустил всех лишних, а долгожданных гостей повёл в небольшую глиняную хижину, отметить встречу, в, так сказать, узком кругу.

Присутствовал я, отец Пантелеймон, Момо, Ярый, филолог Дима, и два полных литра настоек на всяких гадах. Начали с крокодильей настойки, продолжили спиртом, настоянном на змеиных яйцах, дальше пошло зелье, настоянное на скорпионах. Потом, потом я слабо помню.

Кажется, фотограф стал песни петь, а журналист побулькивать ему в аккомпанемент. Отец Пантелеймон только хмурил брови, пытаясь выковырнуть из яйца заспиртованного змеёныша. Момо с Ярым уже давно вповалку валялись на полу, и были вскоре унесены в свои хижины проветриваться.

А настоящие пацаны только начали праздновать встречу. Дмитрий Кудрявский просил всех называть его по-простому – Димой. И начал всем рассказывать преимущество трудов Маркса над трудами Фридриха Энгельса.

Пока он взахлёб об этом рассказывал потерявшим сознание от переизбытка алкоголя в крови Момо и Ярому, я ещё терпел. Но, когда на дополнительном литре спирта, настоянного на обычных бананах, ликёре, так сказать, он пристал ко мне, я уже не выдержал.

В детстве я с любопытством смотрел на ряды томов Ленина, и на стоявших в сторонке, в гораздо меньшем количестве, труды Сталина. Отец был коммунистом, а я уже не застал ни комсомол, ни партию.

А тут ещё этот проповедник идей угнетённого пролетариата свалился на мою голову. Я понимаю, история – это дело святое, но уж больно много русской крови пролилось тогда. От злости я протрезвел, и шлёпнул филолога своей широкой ладонью по затылку, прервав его монолог. «Лещ» получился знатный, и звон поплыл по всей хижине.

Кудрявский ткнулся с размаху лицом в сторону пола, и свалился на бок, замолчав. Ухватив за шиворот, я вернул его обратно в сидячее положение. Лицо мой языковед не разбил, что радовало.

– Пошто ынтылыгента обижаешь? – прогудел с противоположной стороны нашего стола отец Пантелеймон, с осуждением уставившись на меня грозным взглядом.

– Я не обижаю, я в чувство привожу, – «отмазался» от него я.

– Мы пьём, или про политику разговариваем?

– Так в России, по-другому и нельзя никак, если за чарку обеими руками взялся!

– Так я не обеими, а токмо одной, – и для убедительности я поднял вверх свою пустую левую руку. Правой я держал за шиворот, так до конца и не пришедшего в себя, филолога.

– И вообще, мы не в России, а в Африке, а потому, никаких разговоров о бабах и о политике, попрошуууу не вести, – сказал я, путаясь уже в буквах.

Тут очнулся журналист, вместе с фотографом, прекратившим петь очередную похабщину.

– За что пьём, почему пустые бокалы, то есть кружки. Почему не наливаем, – и он грохнул о новый столик из железного дерева свою кружку. Кружка разлетелась на мелкие осколки.

– Ща как дам больно, – проговорил я.

Дурной пример оказался заразителен, и фотограф повторил «подвиг» журналиста, также грохнув посуду об стол. Это стало последней каплей моего ангельского терпения.

– В моём доме… посуду бить не надо, чай, не казённая.

– Гулять, так гулять, заулыбались оба, пьяных в стельку, корреспондента. Я уже было прицелился дать в лоб этим двум, левой в рыло фотографу, а правой в морду журналиста.

Положение спас отец Пантелеймон, вытащив из-под стола запасные глиняные чашки, которых я и не видел.

– Хрен с вами, а спирт с нами, – проговорил я и плеснул банановой настойки в кружки. Честно говоря, ликёр не получился. Сахара у меня не было. Бананы были не очень сладкими, и лежали в спирте недолго.

Другие настойки были хоть немного разбавлены водой. А про эту я забыл. Так что, чарка оказалась крайней. С трудом проглотив огненное пойло, все выключились окончательно, даже бить не потребовалось.

Поднявшись на ноги и шатаясь из стороны в сторону, я вышел и начал реветь приказы хриплым пропитым голосом, порой забывая их суть, и повторяясь, раз за разом. Где-то на пятый раз, прибежал откуда-то из тьмы мой глава сотни диверсантов пигмей Жало, и чуть не прыгая передо мною, добился того, чтобы я его узнал.

Я его узнал, и спросил: – Ты чего прибежал, малыш, я тебя не звал. А где эти, как их кррр, кррр, корее, горе, корреспэнданты?

– Кто? – не понял Жало.

– Ну, уроды эти, которые с караваном пришли, – счёл я нужным пояснить ему, – белые поборники справедливости… за мои деньги. Вот за эти деньги! – и я вытащил из сумки, висевшей на сучке у хижины, «колбаски» из золотых царских червонцев.

Жало кивнул внутрь хижины, откуда раздавался могучий храп отца Пантелеймона, так и уснувшего за столом, полностью заваленным объедками жареного мяса, каш, лепёшек, и огрызками фруктов и овощей.

– Так, мой юный друг. Слушай приказ, этих всех, – и я показал на лежащих вповалку гостей, – разместить в отдельных хижинах. И каждому подложить под бочок бабу. Найди там пострашнее. Ну, ты понимаешь, – и я покрутил пальцами в воздухе, изображая «крокодилов» в женском обличье.

– Чтобы рот до ушей, и грудь до пупа, но чтобы не старые. Лысые подойдут в самый раз. Вот потеха-то завтра будет, – подумал я про себя.

Просыпаешься с головной болью, а тебе беззубая, чёрная, лысая красотка улыбается. Но не старая, а молодая, никаких ошибок нет, извините, потянуло к доступному чёрному телу. Забирайте с собой, а как настоящий мужчина, то и вообще, жениться должен.

Ну и что, что женат. Была жена белая, стала жена чёрная, а хочешь и не одна, и даже не две, а десять! Крысота! Ну и что, что страшная. Она ж не для любви, а для размножения. Зато здоровая, и тебя почти любит.

А я свидетель, что у вас всё по любви было. Ты даже эликсир для потенции у меня просил. Всё говорил – «она ещё хочет, ещё!» Что ж я, не человек что ли, не понимаю, если женщина хочет, значит надо дать! Вот ты и дал вчера. Мужиккккк… настоящий…, а не какой-нибудь… толерант, понимаешь.

– Да, отца Пантелеймона не трогать, пусть здесь спит, умаялся, бедолага. И женщин ему не подкладывать, а то я тебе тогда дам, – большой чёрный кулак сжался… Жало пожал плечами и пошёл выполнять мои приказы, а я, шатаясь, побрёл к своему дворцу.

Зайдя вовнутрь, я уселся на свой новый трон и, прижав к себе свой скипетр, забылся, заснул, скрючившись на нём в неудобной позе. Огонёк от факелов, охранявших дворец воинов, проник сквозь отодвинутую ветром циновку, закрывавшую собою вход, и отразился в глазах чёрной змеи на троне, и глазах зелёной змеи на скипетре.

Драгоценные камни их глазниц перемигнулись между собой. Сквозь крышу, покрытую широкими листьями пальм, проникла тень, и, сгустившись, медленно вползла в чёрную змею трона. Глаза змеи мигнули потусторонним огнём, на свет которого дёрнулся древний кинжал в ножнах, висевших на поясе у Мамбы.

– Шшшшш, спокойно, штарый враг! Мы шш тобой делаем одно дело. Тебе его сердце, мне его душшша. Давно мне не было так интересно. Здесь зародилось человечество, здесь родились мы, старые боги. А потом пришли вы, новая ипостась Творца.

– А потом… потом все ушли отсюда на другой континент, оставив нас прозябать в дикости. О нас забыли даже чернокожие дикари. Те времена безвозвратно ушли, но я отомщу неверным белым варварам, которые бросили меня в безвестности, и сбежали в другие земли. А не смогу, так просто развлекусь за тысячи лет одиночества. Ты не против?

Кинжал застыл в неподвижности, словно раздумывая, затем согласно дёрнулся, и бессильно повис на поясе у Мамбы. Горевшие чёрным огнём, чёрные алмазы увеличились в размерах, да так и застыли, уперев невидящий взгляд деревянной головы змеи в пространство. Далеко над полоской горизонта заалело появляющееся, как бы нехотя, солнце.

Мамба спал, ему снились нескончаемые битвы, как с неграми, так и с войсками европейских армий. Его предавали, обманывали, пытались убить, плели против него интриги, пытались предать его дела забвению.

Но, каждый раз, он вновь разрывал путы и оковы, сбрасывая их наземь, заставляя своих врагов менять планы, считаясь с непокорным вождём, неведомым образом удерживающим власть над всеми, кто захотел поселиться на чёрном континенте, и над теми, кто жил здесь всегда.

Проснулся я, когда солнце перевалило за полдень. Мои гости встали чуть раньше меня. Дальше всё пошло так, как я и предполагал. Крики, стенание, неверие в происходящее, возмущение, переходящее в нервный срыв.

Понаблюдав за театром двух актёров, я смилостивился, и принял их покаяние, убрав несносных приставалок, с глаз долой. Вот дай волю этим женщинам, ко всем мужчинам будут приставать, и нагло домогаться. Где ж это видано, чтобы к пьяному мужчине в постель прыгать. Не по-людски как-то, нечестно, можно даже сказать.

Пришлось успокоить корреспондентов, и помочь им деньгами. Дальше был мой рассказ о зверствах, чинимых в Бельгийском Конго, а также показ реальных жертв людоедской политики короля Бельгии Леопольда II.

Золотые червонцы помогли, как никогда, сыграв роль увеличительного стекла, разглядеть жертвы хищнической политики бельгийцев, а чтобы не быть голословным, я отправил их вместе с большим отрядом воинов Момо в соседнее Конго, на экскурсию, так сказать. В конце концов, их оставили недалеко от обжитых бельгийцами мест, убедившись, что им ничего не угрожает.

Версию появления я оставил на их совести, вроде не маленькие, сбрехнут что-нибудь, журналисты всё же, врать умеют. А сам пока собирал свои войска в ударный кулак, а потом двигался к Браззавилю, захватывая обратно, оставленную два года назад воинами Момо, территорию.

Эти двое с блеском выполнили свою миссию, нащёлкав множество фотографий, и собрав достоверную информацию о проводимых зверствах наёмников, постоянно натыкаясь на скелеты людей, вдоль караванных путей, по которым им пришлось пройти, и по которым доставлялась слоновая кость и каучук в Леопольдвиль, и дальше к океану.

Спустившись к Атлантическому океану, и собирая дальше информацию, не афишируя при этом истинную цель своего нахождения здесь, журналисты сели на трансатлантический пароход, и уже без приключений приплыли сначала в Лондон, а уже оттуда, в Санкт-Петербург.

Где и разместили статьи, во всех серьёзных газетах, распечатав характерные фотографии, как самого короля Мамбы, так и фотографии зверств бельгийских наёмников.

Это событие совпало по времени с началом моих боевых действий против французов, но об этом я узнал намного позже. Фоторепортаж, приправленный кучей фактов, предоставленных журналистом Александром Розеном, произвёл эффект разорвавшейся бомбы в обществе.

Перепечатки из русских газет обошли всю Европу, и были подхвачены в САСШ, как и всегда, преследовавшей свои, чисто утилитарные, цели. Но внимание российской общественности отвлекла смерть Александра III. А вот в Германии, статью и фотографии оценили по достоинству.

Кайзер Вильгельм II внимательно разглядывал фотографию вождя, застывшего на своём троне, с каменным выражением жестокого лица. Как бы не относились немцы к неграм, но этот чернокожий вождь, застывший на своём грозном троне, явно был не простой личностью, и не зря смог стать самым востребованным в Африке аборигеном.

– Что ж, посмотрим на результат, – задумчиво произнёс вслух кайзер и откинул газету с фотографией негритянского короля в сторону.

– Какая отвратительная рожа, – подумала королева Виктория, сама не отличавшаяся красотой.

– Уничтожить, при первой возможности! – был вердикт верховного лорда английской палаты лордов. Колониальная администрация приняла это к сведению, а соответствующие ведомства учли это распоряжение на будущее. Планы относительно вождя были изменены, и винтики гигантской махины, под названием Великобритания, завертелись в нужную сторону, решая судьбу чернокожего короля.

Чаши весов судьбы черного континента зависли в хрупком равновесии, колеблясь от малейшего изменения ситуации, в ту или иную сторону. А главный виновник шагал вместе с войском, продираясь сквозь джунгли, переходя вброд речки, пересекая участки голой саванны, и не задумываясь, какие процессы он затронул и посмел изменить, вмешавшись в историю Африки.


Глава 17 Подготовка к войне | Демократия по чёрному | Глава 19 Победа или поражение?