home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11

Уганда. Узурпатор

Дорога шла вдоль озера Виктории-Ньяса, чуть дальше от его берега простирались плантации бананов. Напомню читателю, что банан – это гигантская трава, высотой до 10 метров, с огромными продолговатыми листьями. Листья эти служат строительным материалом, посудой, а также используются для других целей.

А вот по употреблению плодов в Буганде их делят на четыре разновидности. Мы знакомы только с одной из них – мейву, сладкими бананами, которые едят сырыми. Из плодов другой разновидности делают пиво, третьи – жарят.

Четвертая разновидность, матоке, бананы для варки и тушения, служат основной пищей в Южной Уганде. Из этих зеленых и жестких плодов, очищенных и завернутых в банановые листья, после долгой варки или тушения, получается мягкое золотистое пюре. Его едят с соусом. В общем, вкуснятина.

Моё войско вышло на холмистую саванну, где неподалёку от города Будда меня ожидало войско Мбого, состоящее из принявших ислам воинов Буганды. Среди них были и остатки египтян, прибывших из Экватории и осевших здесь. Старые друзья решили помериться со мною силами.

Признаться, я недооценил многочисленность и организованность народов, заселявших Буганду. Сейчас против моего двухтысячного войска стояло порядка десяти тысяч, и это были только мусульмане. Одно только играло мне на руку, это моя мрачная слава одержимого злыми духами, способными вернуть меня с того света, а также моя страшная, испещренная шрамами, рожа, и все это, на фоне атлетически сложенной фигуры.

Мои войска, шедшие колоннами, стали разворачиваться в цепи, готовя к бою винтовки. Партизан со мною не было. Местное население не желало присоединяться ко мне. Не хотят, и не надо.

Вместо партизан у меня было три пулемёта, которые я захватил с собой, на всякий партизанский случай. А то иду, практически голый, без соратников и военачальников. Дорога неизвестна, трудна и опасна, вокруг бродят дикими зверями Лугарды с Конвайлами, да ещё и Вествуды, всякие, жаждят меня нае… обмануть, сволочи.

Ишь, как он уставился на мой перочинный ножик. Откуда, мол, у вас такой декоративный кинжальчик, не хотите ли похвастаться им передо мною. Да, щаз, я ещё от алмазов не отошёл. Уж больно нехорошо сверкнули непонятным интересом знаменитые водянисто-голубые глаза отморозков из туманного Альбиона.

Явно, неспроста это жу-жу. Чем-то заинтересовал его этот кинжал, собиратель, блин, антиквариата. Кинжал, и правда, неплохой, немного кривой, с рунами, крестами на лезвии, испещренный всякими надписями, на неизвестном мне языке. Я же Тёмный, не разбираюсь в клиновидной письменности. Химические формулы, и те с трудом осилил, а тут сплошь экзотика, афоризмы древнегреческие, вместе с латинскими.

Латинский мы в фармакадемии изучали, конечно. Ну как изучали, как и всё, что не нравится, на отстань. Вот я на кинжале и смог только прочитать Longinus. Какой-то Логинус, или Логин, или Лонгин, все эти косинусы – синусы, тангенсы – котангенсы. Еврей, наверное, стародавний, из ремесленников.

Сделал клинок, и клеймо поставил своё, чтобы знали, чьё оно, и где сделано. Ну, да мне без разницы, как и почему, кинжал мне нравился, и всё тут. Спокойнее с ним как-то… безмятежно, я бы даже сказал, и думается хорошо. Идеи всякие об объединении в голову лезут, о человечестве, о счастье для всех.

Наверное, я не тот эликсир хлебнул, либо с рецептом ошибся, у недоучившихся фармацевтов это иногда бывает, путают лекарства, от головы и от… другого места, вот и лезет в голову всякая чушь. В двадцать первом веке мы уже всему учены, переучены. Это здесь у всех мозги почти девственны, по крайней мере, у негров.

Приставив подзорную трубу к глазам, я внимательно рассмотрел столпившихся перед нами воинами. Ну что сказать, ну что сказать, только «твою мать» и хочется сказать, глядя на такое, не было печали, пока мусульмане-негры не накачали.

Честно говоря, будущих подданных мне не хотелось убивать, это и без меня готовы англичане делать, но вот бой надо обязательно выигрывать. У меня же был последний довод королей, а у них его не было. Как написал в двадцатом веке англичанин Хиллэр Беллок суровую правду и кровавыми строчками.

На каждый вопрос есть чёткий ответ:

У нас есть «максим», у них его нет.

На каждый ваш вопрос у нас найдётся ответ:

У нас есть пулемёт, а у вас его нет!

На все вопросы ваши такой дадим ответ:

У нас «максимов» много, у вас «максимов» нет.

У меня пулемёты были, и сейчас их выставляли пулемётные расчёты, против толпы воинов. Десять тысяч воинов – это много, но не так уж, чтобы чересчур, против трёх адских молотилок. Глядя, как разворачивают пулемёты пулемётные расчёты, я отчётливо представил себе пулемётные тачанки, это воистину гениальное изобретение Гражданской войны.

Осталось только придумать, кого в них впрячь. Зебры не годились, буйволы тоже, а вот самые крупные антилопы в Африке, под названием канна, будут в самый раз, тем более, кое – где я встречал их одомашненные экземпляры. А ведь они могут развивать скорость до 80 километров в час. Представляю себе такую тачанку, несущуюся со скоростью автомобиля по саванне.

А ещё в голову пришло понимание скоростных миномётных расчётов, передвигающихся на страусах. Пусть и пулемёты будут игрушечными, пятидесяти шести миллиметровые, но никому не будет приятно, когда тебе за пазуху сыплются мелкие гранатные осколки.

Бугандийцы стали волноваться, видя приготовления моих пулемётных расчётов. Их уверенность резко поколебалась, под равнодушными чёрными зрачками трёх пулемётов. И не мудрено, я тоже не сильно хорошо себя чувствую под ливнем пуль, а тут ещё их вооружение.

Винтовками у них были вооружены, отчасти, процентов двадцать, и это в лучшем случае. Я не сомневался в их храбрости, но вот одно дело умирать в отчаянной битве, а другое – гибнуть в мясорубке, когда и до врага не успеешь добежать.

Обдумав всё это, я подозвал к себе все три пулемётных расчёта и кратко, но жёстко проинструктировал их всех. Все глупые вопросы: «А зачем?», «А почему?», «А давайте так?», я пресекал на корню, задумчиво почёсывая свой нос шкуркой одной из змей, свисающих с моего копья, и пристально глядя на неразумных негров.

Вопрос, как правило, застревал у них ещё в глотке, так, что забавно было наблюдать, когда после моих слов они открывали было рот, но, услышав мой начальственный рык, и увидев почёсывание сплюснутого широкого носа о шкурку змеи, резко затыкались, давясь рвущимися из них словами, отчего их, и так расположенные сильно навыкате, глаза, ещё больше вылезали из орбит, и пулемётчики становились похожими на пациентов врача, болевших базедовой болезнью. Ну, а мне какие проблемы?

Сказано! Выполняйте!..

Обматерив дураков, я снова прислонил к глазу подзорную трубу, уловив движение в шеренгах врага. Так и есть, Мбого, или как там его, дядя самых честных правил, кабаги Мванги, собственной персоной, пришёл поддержать своих заколебавшихся воинов.

Такой шанс упускать было нельзя! До него было метров шестьсот – восемьсот. Подозвав к себе «штатного» снайпера, не понимавшего, зачем он таскает длинноствольную винтовку, с громоздким оптическим прицелом на ней, да ещё и постоянно получает от меня, за плохой уход за ней, хоть она и была полностью задрапирована кожаным чехлом, я отобрал у него винтовку.

По моей команде, он бросился искать камень или бревно. По закону подлости, ни того, ни другого поблизости не оказалось, и, пойдя на крайние меры, я уложил его тушку на землю, задействовав в роли бревна.

Уперев в него ствол винтовки, я протёр замызганный прицел куском его ситцевой рубашки, присланной англичанами, и стал целиться. Ствол винтовки стал поворачиваться вслед за Мбого, сопровождая его движения. Стрелять в голову я опасался, боясь промахнуться, а вот в тело шанс попасть был.

Затаив дыхание, и плюнув на поправку ветра, я выставил прицел на отметку 800 метров, и выстрелил. Пуля, преодолев расстояние, пронзила врага в плечо. Получив удар, он пошатнулся, повернув в мою сторону искажённое от боли лицо.

Затвор, откинутый назад, выкинул пустую гильзу. Движение затвором вперёд, и следующий патрон встал на своё место. Мгновенно прицелившись, я, не думая, поймал в прицел его лицо, и, взяв чуть ниже, нажал на спусковой крючок.

Винтовка вздрогнула от второго выстрела. Пуля влетела в лоб Мбого и, пробив череп, выплеснула наружу кровь и мозги. Спустя мгновение, долетел до воинов и грохот выстрела.

Дикий многоголосый крик колыхнул жаркий африканский воздух, а пулемётчики, получив команду, открыли одновременно огонь. Первая очередь прошла высоко над головами вражеских рядов местных аборигенов. Вторая очередь ударила им под ноги, и люди побежали. Порядок, организация, всё было забыто.

Короткая очередь, в самый центр смешавшейся от ужаса и отчаянья толпы, довершила разгром. Войско перестало быть таковым. Все кинулись спасать свои шкуры, а мои воины бросились их ловить. Преследование продолжалось до самого вечера.

Захватив Будду, я не стал её сжигать, а только разграбил, и, прихватив пленных воинов, отправился на экскурсию в резиденцию бывшего кабаки. Там я ещё раз обозрел его хоромы, которые были достаточно интересны.

Величие кабаки должен был подчеркивать дом для приемов, входивший в дворцовый комплекс, обнесенный изгородью, лубири. Дом для приемов представлял собою круглую постройку, высотой до тридцати футов, с конической крышей, под небольшим уклоном спускавшийся до самой земли, и опирающийся на деревья, вместо колонн.

Изнутри дом был отделан белыми стеблями тростника. Пол был покрыт свежим, душистым сеном. Кабака восседал на троне из светлой древесины, покрытом леопардовой шкурой. Его окружали, вооруженные ружьями, гвардейцы и многочисленные придворные.

Междоусобица королей Уганды, и борьба с Лугардом основательно проредили ряды его гвардейцев и придворных. Остановившись в бывшей резиденции кабаки на сутки, я оставил всё награбленное под охраной сотни Жало, и отправился повторно завоёвывать столицу Буганды – Эктеббе.

Там готовился к «горячей» встрече второй товарищ… недовольный моей узурпаторской властью, катикиро Каггва, тот ещё хитрожопый «фрукт», принявший протестантство, и выбравший целиком и полностью сторону англичан. Но в уме и организаторских способностях ему не откажешь. В общем, надо брать его… в плен. Пока он мне тут кинжал из английской стали не выковал, и в спину не вонзил.

Мы двигались налегке, оставив и пленных и трофеи в резиденции. Моя репутация унгана, колдуна, «святого» воителя, и вообще, не пойми кого, работала на меня как бульдозер на стройке, сгребая всё в одну кучу.

Собранное против меня войско, состоящее на этот раз из протестантов, и временно объединившихся с ними католиков, было никак не меньше двадцати тысяч. Что сказать, ставки возрастали! Но со мной на этот раз уже путешествовал «циклоп»!

Прострелянный насквозь, череп мусульманского вождя Мбого, был мумифицирован в масле и отварах и закопчён под испепеляющим солнцем, после чего вывешен на очередной пике, где обозревал мир третьим глазом, в середине лба. Четвёртый враг обрёл покой возле моего копья.

Сотник Наобум, верховный вождь Уука, наглый шаман, и вот теперь Мбого. Компания жаждала пятого компаньона, и теперь только от Каггвы зависело, будет ли он пятым.

Без сомнения, пика с головой Мбого давно была замечена всем противостоящим мне войском, а информация об этом доложена первому советнику, неизвестно кого.

Вот плохо я короновался, без затей и огонька. Надо было обвешать все деревья трупами, отрубая неразумные головы. И вуаля, вы король, а все, кто против, безмолвствуют.

Но добрый я… негр. Я же русский, хоть и негр. Никто меня не любит, пулями бандитскими голубят. Кинжалы норовят воткнуть, яду в кофе плеснуть. Кстати о кофе, и где он? Пока не пробовал, арабы прячут, и пьют сами втихаря. А не арабские ли там друзья, в бурнусах меж шеренг снуют, винтовки неграм раздают?

Войско выстроилось по привычному алгоритму, охватывая нас с флангов, и зажимая в небольшой долине между холмов, на которых засели, вооружённые винтовками, воины катикиро Каггвы. Словно океанская волна, колыхалась перед нами масса вражеских воинов. Поблескивали над их головами лезвия копий, блестели металлом обнажённые сабли и древние мечи.

Вершины холмов окутались белым дымом, после залпа из винтовок. Один из моих штандартов, с изображением красной задницы павиана с торчащим хвостом, пошатнулся. Но штандарт был тут же перехвачен другим, из рук раненого воина.

В ответ, мои стрелки стали палить залпами по холмам, вступая в перестрелку с врагами. Многотысячное войско дрогнуло, и ринулось в атаку, всё больше и больше ускоряя шаги, пока, наконец, не побежало, вводя себя в боевой транс агрессивными выкриками.

Эхо диких криков повисло между холмами. Мамба, Мааамба – орали в ответ мои воины, стреляя и порывистыми движениями передёргивая затворы винтовок, посылая один патрон за другим.

Я взялся за ручки пулемёта, и, содрогаясь от ярости, открыл из него огонь, надавив на гашетки. Пулемёт, словно уловив мою ненависть, затрясся в порыве злости, выплёвывая из себя пули. Второй номер пулемётного расчёта не успевал распаковывать коробки и вставлять в патроноприёмник следующую ленту, другой воин, без устали, подливал кипящую воду в кожух охлаждения.

Я не замечал ничего и никого вокруг, мстительно нажимая на гашетки, и убивая бежавших мне навстречу противников. Боевое безумие длилось недолго. Сначала дрогнули убиваемые шеренги мчавшихся навстречу смерти воинов, а потом, раскалённый ствол пулемёта, из-за жары и стрельбы не успевая охлаждаться, стал попросту плеваться пулями, из расширившегося ствола.

Эффективность стрельбы упала, и я прекратил стрелять, опустошённо наблюдая за улепетывавшими вовсю угандийцами, и трупами убитых и раненых, лежавших в нелепых позах там, где застал их смерть. Раненые кричали и молились всем богам, проклиная меня и своих вождей, пославших их на смерть.

Я отдал приказ атаковать. Пристегнув штыки, мои сотни бросились в штыковую атаку, оглушительно крича «Мамба», чем окончательно сломили сопротивление врагов. Врубившись в их отступающие ряды, они перекололи небольшие кучки ещё сопротивлявшихся, и стали массово брать в плен противников. Сражение завершилось.

Я приказал оказать всем раненым помощь и собрать убитых и оружие, а также, найти и привести ко мне Каггву. Его нашли только на следующий день, уже в столице Буганды Эктеббе.

Заняв столицу, я послал пленных воинов к вождю королевства Буниоро Кабареги, с требованием явиться ко мне, и дать присягу в верности, в противном случае я обещал стереть с лица Африки все его города, и уничтожить само королевство, а всех его людей превратить в рабов.

Угроза не была пустой. О моей дикости и жестокости уже ходили легенды, а посаженный на цепь катикиро был тому молчаливым свидетелем. Чтобы он много не болтал, я приказал ему зашить рот почти полностью, оставив только отверстие для приёма жидкой пищи.

Зашил бы и полностью, и посадил бы на внутривенное питание, но, увы, у меня не было такой возможности. Приходилось довольствоваться малым. Все найденные мною миссионеры были схвачены и высланы в Момбасу, сопровождаемые самыми преданными им людьми, в качестве сопровождающих.

Остальные поданные были поставлены перед фактом, либо переход в коптскую веру, либо выселение без имущества, а для особо тупых и непонятливых, рабство.

Бывшие придворные были все проверены на лояльность. К сожалению, никто из них проверку не прошёл. Проверка была проста. Первое требование, это переход в коптскую веру. Один из трёх молодых коптских священников, шедших с моим войском, отец Марк, в готовности стоял возле моего простого походного кресла, сделанного из папируса.

В его руках были все необходимые атрибуты для крещения. Те, кто рискнул, допускались до второго этапа, и расставались со всем своим имуществом в мою пользу, и без сожаления.

Третий этап наступал, когда они должны были изъявить желание отправиться вместе со своей семьёй туда, куда я их изволил бы послать. Ну, не туда, конечно, не на х… А скажем, в город Битум, или Банги, или ещё куда. Я готов был обеспечить их даже большим, чем они имели здесь, но они-то об этом не знали. Шла игра втёмную, и никто её, к сожалению, не прошёл. Слабаки!

Сейчас они все пополнили касту «молчаливых», дополнив жестокий пейзаж катикиро и составив ему свиту. Так они и просидели, истощённые, целую неделю, пока не явился Кабарего, и не сдался мне, после чего дал клятву не воевать против меня, в знак чего привёл своих воинов в моё войско.

К этому моменту созрели почти все придворные, и приняли коптскую веру, принял её и Каггва, после того, как я ему заново прорезал рот. Испытания родственниками не выдержал никто! Особо упорные в своей вере не смогли видеть, как вешают их детей и матерей.

Я не хотел быть жестоким, но вынужден быть таким. Я хорошо знал историю, и человеческую сущность, и не давал волю своей жалости, наступив на неё тяжёлой ногой, без малейшей гримасы глядя, как вешают родственников придворных бывшего кабаки и катикиро.

Нескольких пришлось действительно повесить, и теперь их трупы покачивались на деревьях, в назидание остальным. Это были старики, молодёжь я оставлял напоследок.

Более не сомневаясь в моих намерениях, они сдавались, один за другим, кроме одного. С выпученными глазами, в приступе религиозного мракобесия, он плевался словами в меня, проклиная и насылая гнев богов на мою голову. Но я и так уже был проклят, и не один раз, и его угрозы меня не испугали.

И оба его родителя своими голыми пятками касались его головы, раскачиваемые его воплями и стенаниями, а в очереди стояли его сёстры, жена и дети. Мне жалко было его детей, но мне нужна была преданность, хоть и основанная на страхе, а не его ненависть.

Поняв, что ничего не добьюсь, я взял копьё и, размахнувшись, ударил его в грудь, пришпилив к дереву. Он не оказался святым, и из его тела не брызнула живительная вода и излечивающая от болезней кровь. Он просто умер, с пеной у рта пытаясь доказать мне свою исключительность.

Его тело было отдано гиенам, и я лично проследил, чтобы оно было разорвано на кусочки и съедено. Пусть его возможные последователи считают гиен, сожравших «пророка», святыми! Это богохульство будет на их совести, а не на моей. А мне надо скреплять будущую империю кровью, и пусть её будет как можно меньше, а жизнь выживших, как можно лучше, и это было в моих силах сейчас, как никогда!

Отец Марк крестил всех скопом, тратя на это день и ночь, он даже крестил когда спал. То же делали и остальные двое священников, а я повторно надел на себя корону Буганды. Корону королевств Буниоро и Торо принёс Кабарега мне добровольно, представители королевства Анколе даже не пытались сопротивляться, потеряв ещё в первой моей узурпации своего вождя.

Оставался Мванги, осевший у немцев. Ему я предложил явиться добровольно и сдаться в плен. Но он не явился, и я послал за ним Жало, чтобы он вежливо пригласил его на посиделки, вина там пальмового попить, пива из мериссы, спирта моего, настоянного на королевском скорпионе, полезная, я вам скажу, штука.

Жало хмыкнул, и, собрав свою диверсионную сотню, «упылил», вернее, уплыл на другую сторону озера, которая принадлежала немцам. Через неделю он вернулся и доставил ко мне захваченного, избитого, но живого вождя.

Мванги, наслушавшись ужасов про меня, и лицезрев всё это воочию, не стал упираться и перешёл, сначала, в коптскую веру, чем несказанно обрадовал меня, а потом, подписал все бумаги, состряпанные на русском Емельяном Муравьём, и также продублированные ещё на французском и английском, местными грамотеями, которых научили соответствующие миссионеры.

После всего этого, Мванги и Кабарега совместно возложили на меня корону, сделанную из слоновой кости, остатков вернувшегося ко мне золота, чёрных алмазов, и множества всяких прочих камней, найденных здесь. Корона была задрапирована корой, лыком, листьями местных деревьев, символизируя не богатство, а принадлежность к Африке и природе.

В неё были вставлены клыки льва и зубы крокодила, а впереди торчала оскаленная челюсть самой крупной чёрной мамбы, которую смогли поймать мои воины, совместно с местными жителями. Неплохая получилась корона Уганды, стильная, с прозрачным таким намёком.

Возложив её на меня, бывшие короли отступили на свои места, а молодой отец Марк торжественно провозгласил меня королём на трёх языках – коптском, суахили, и на моём «родном» языке банда.

Крик: «Мамба!» прорезал воздух и понёсся в разные стороны, в саванну, к озеру, и к далёким горам. Я стал после князя королём, но мне было наплевать на это. Это не было для меня целью, это было, всего лишь, средством управления людьми и созданием чего-то большего, чем королевство. А также, дорогой в будущее, которое не казалось светлым. Скорее, чёрным, но не в прямом, а в переносном смысле этого слова.


Глава 10 1893 – полёт нормальный! | Демократия по чёрному | Глава 12 Уганда- Баграм-Банги