home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 29

Портвейн

Минут через десять господа уже спали. Нельзя было того же сказать об их слугах, положительно страдавших от голода и особенно от жажды.

Мушкетон и Блезуа приготовили себе постели, положив дорожные сумки прямо на доски. На висячем, как и в другой каюте, столе стояли и покачивались, когда судно накренялось, кувшин с пивом и стаканы.

— Проклятая качка! — проговорил Блезуа. — Я чувствую, что буду все время лежать пластом.

— И что всего хуже, для борьбы с морской болезнью у нас есть только ячменный хлеб и это варево из хмеля. Скверно! — заметил Мушкетон.

— А где же ваша фляжка, Мушкетон? — спросил Блезуа, кончив приготовления для ночлега и подходя нетвердыми шагами к столу, у которого уже сидел Мушкетон. — Где ваша фляжка? Уж не потеряли ли вы ее?

— Нет, я не потерял ее, она осталась у Парри, эти черти шотландцы всегда хотят пить. А ты, Гримо, — обратился Мушкетон к своему товарищу, когда тот вернулся после обхода судна с д’Артаньяном, — тебе тоже хочется пить?

— Как шотландцу, — лаконически отвечал Гримо.

Он сел рядом с Блезуа и Мушкетоном, вынул записную книжку и стал подсчитывать общие расходы, так как он нес, между прочим, обязанности казначея.

— О! — застонал Блезуа. — Меня уже мутит.

— Если тебя мутит, — наставительно заметил Мушкетон, — съешь что-нибудь.

— По-вашему, это еда? — сказал Блезуа, презрительно указывая на ячменный хлеб и пиво.

— Блезуа, — объявил Мушкетон, — помни, что хлеб — пища каждого истинного француза. Да и всегда ли есть он у француза? Спроси-ка Гримо.

— Ну, пусть хлеб. Но пиво? — продолжал Блезуа с живостью, свидетельствовавшей о блестящей способности находить нужные возражения. — И пиво, по-вашему, настоящий напиток?

— Ну, — проговорил Мушкетон, поставленный в тупик, — тут, я должен признаться, это не так: пиво французу противно, как вино англичанину.

Блезуа всегда испытывал безграничное удивление перед жизненным опытом и глубокими познаниями Мушкетона; однако его вдруг обуял дух сомнения и недоверия.

— Как же это так, Мустон? Неужели англичане не любят вина?

— Они ненавидят его.

— Однако я сам видел, что они пьют его.

— Это в виде наказания. Вот тебе доказательство, — продолжал, надуваясь от важности, Мушкетон. — Один английский принц умер от того, что его посадили в бочку с мальвазией; я сам слышал, как об этом рассказывал аббат д’Эрбле.

— Вот дурень! Хотел бы я очутиться на его месте.

— Ты можешь, — заметил Гримо, продолжая свои подсчеты.

— Как так? — удивился Блезуа.

— Можешь, — повторил Гримо, считая в уме и перенося цифру четыре в следующий столбец.

— Могу? Но как же? Объясните, Гримо.

Мушкетон хранил полное молчание и даже, казалось, не обращал никакого внимания на вопросы Блезуа. Тем не менее и он насторожил уши.

Гримо продолжал считать и наконец подвел итог.

— Портвейн, — проговорил он только одно слово, указывая на среднее отделение нижней палубы, которое он и д’Артаньян осматривали в сопровождении капитана.

— Что такое? Эти бочки, что видны в щель двери?

— Портвейн, — повторил Гримо и вновь погрузился в арифметические вычисления.

— А я слышал, что портвейн — превкусное испанское вино, — снова обратился Блезуа к Мушкетону.

— Отличное, — сказал Мушкетон, облизываясь, — превосходное. Оно имеется и в погребе господина барона де Брасье.

— А что, если мы попросим этих англичан продать нам бутылку портвейна? — предложил Блезуа.

— Продать? — изумился Мушкетон, в котором пробудились его старые мародерские инстинкты. — Видно сейчас, что ты еще мальчишка и не знаешь как следует жизни. Зачем покупать, когда можно взять и так?

— Взять так, — отвечал Блезуа, — то есть присвоить себе добро ближнего своего? Ведь это запрещено, кажется.

— Где это запрещено?

— В заповедях божиих или церковных, уж не знаю наверное, а только помню, что сказано: «Не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего».

— Ты совсем еще ребенок, Блезуа, — покровительственным тоном заметил Мушкетон. — Совсем ребенок, повторяю еще раз. Скажи-ка, где в Писании сказано, что англичанин твой ближний?

— Этого действительно не сказано; по крайней мере я что-то не помню, — отвечал Блезуа.

— Если бы ты, вроде меня или Гримо, десяток лет провел на войне, мой дорогой Блезуа, ты научился бы делать различие между домом ближнего и домом врага. Я полагаю, что англичанин есть враг, а портвейн принадлежит англичанину, и, следовательно, он принадлежит нам, так как мы французы. Разве ты не знаешь правила: все, что ты взял у неприятеля, — твое?

Речь эта, произнесенная со всей той авторитетностью, на которую Мушкетон, как ему казалось, приобрел право в силу своего долгого опыта, поразила Блезуа; он опустил голову, словно размышляя, но внезапно поднялся с видом человека, неожиданно напавшего на новый аргумент, который припрет противника к стене.

— Ну а наши господа, они тоже так думают?

Мушкетон пренебрежительно усмехнулся.

— Недоставало только, чтобы я нарушил сон наших храбрых и добрых господ, чтобы доложить им: «Ваш слуга Мушкетон хочет пить. Пожалуйста, дайте ему ваше разрешение». Ну, спрошу я тебя, на что господину де Брасье знать, хочу я пить или нет?

— Да ведь это дорогое вино, — проговорил, качая головой, Блезуа.

— Да хоть бы оно было жидкое золото! Наши господа все равно не стали бы стесняться. Знай, что один барон де Брасье настолько богат, что мог бы выпить целую бочку портвейна, даже если бы ему пришлось платить по пистолю за каплю. И я, право, не вижу, — продолжал Мушкетон, все более и более надуваясь от чванства, — почему бы слугам отказывать себе в том, в чем не стали бы себе отказывать господа?

Встав с места, он взял кувшин с пивом, вылил его через иллюминатор в море и величественно двинулся к двери соседнего отделения на палубу.

— Ага, дверь заперта! Эти черти англичане страшно подозрительны.

— Заперта! — воскликнул Блезуа не менее жалобно. — Ах проклятие! Вот горе-то! А у меня прямо кишки переворачиваются.

Мушкетон обернулся к Блезуа с обескураженным выражением на лице, которое ясно показывало, что он в полной мере разделяет отчаяние славного парня.

— Заперта! — повторил он.

— Но, — робко заметил Блезуа, — я слышал, господин Мустон, как вы рассказывали, что однажды в молодости, кажется в Шантильи, вы прокормили себя и своего господина, ловя куропаток в силки, карпов на удочку и бутылки на шнурок.

— Это правда, — заявил Мушкетон, — это правда, сущая правда: вот и Гримо может подтвердить. Но в погребе была лазейка, и вино было разлито в бутылки; а здесь не могу же я просунуть шнурок сквозь эту дверь и протащить посудину весом пудов в тридцать.

— Этого нельзя, но можно вынуть из перегородки две-три доски, а в бочке просверлить буравом дырку, — заметил Блезуа.

Мушкетон вытаращил свои круглые глаза и посмотрел на Блезуа, как человек, встретивший в другом качества, о которых он и не подозревал.

— Правда, это можно! Но где достать клещи, чтобы отодрать доски, и бурав, чтобы просверлить бочку?

— Футляр, — вдруг вмешался Гримо, закончивший в это время свои счеты.

— Ах да, футляр, — проговорил Мушкетон, — я было и забыл.

Гримо заведовал не только казной, но и оружием, кроме счетов, у него был еще футляр с инструментами. Гримо был человек величайшей предусмотрительности, и в этом футляре, тщательно уложенном в дорожный мешок, находилось все необходимое. Между прочим, имелся там и бурав почтенных размеров; им-то и вооружился Мушкетон.

Что касается до клещей, то ему недолго пришлось искать, чем заменить их, так как кинжал, заткнутый за пояс, мог отлично послужить вместо клещей. Мушкетон отыскал место, где между досками виднелись щели, и немедленно принялся за дело.

Блезуа взирал на него с изумлением и нетерпеливо следил за его работой, вмешиваясь иногда, чтобы помочь вытащить гвоздь или подать совет, всякий раз уместный и полезный.

В один миг Мушкетон оторвал три доски.

— Ловко! — заметил Блезуа.

Мушкетон, однако, являлся полной противоположностью той лягушки, которая пыталась сравниться с волом и считала, что она больше, чем была на самом деле. Он укоротил свое имя на целую треть, но не мог проделать того же со своим животом. Попытавшись пролезть в отверстие, Мушкетон с огорчением убедился, что нужно вынуть еще по крайней мере две или три доски.

Он вздохнул и снова принялся за работу.

Гримо, покончив со своим счетоводством, с величайшим интересом следил за ходом дела. Подойдя к товарищам, он заметил тщетные усилия Мушкетона проникнуть в обетованную землю и счел долгом вмешаться.

— Я! — проговорил он.

Это слово для Блезуа и Мушкетона стоило целого сонета, а сонет, как известно, стоит поэмы.

Мушкетон обернулся.

— Что ты? — спросил он Гримо.

— Я пролезу.

— Это правда, — согласился Мушкетон, окидывая взглядом длинную худую фигуру товарища, — это правда: ты пройдешь, ты легко пройдешь.

— Конечно, — подтвердил Блезуа. — К тому же он знает, какие бочки с вином, ведь он был в том отделении с господином д’Артаньяном. Пусть идет Гримо, Мушкетон.

— Да я и сам пролез бы не хуже Гримо, — отвечал задетый Мушкетон.

— Наверно, но это будет слишком долго, а я умираю от жажды. Мои внутренности вконец взбунтовались.

— Ну, иди, Гримо, — согласился Мушкетон, передавая ему кувшин из-под пива и бурав.

— Сполосните стаканы, — сказал Гримо.

Затем он дружески кивнул Мушкетону, словно извиняясь за то, что оканчивает операцию, так блестяще начатую другим, и, змеей проскользнув в щель, исчез в темноте.

Блезуа от восторга заплясал. Из всех безумных подвигов, совершенных необыкновенными людьми, которым он имел счастье помогать, этот подвиг казался ему самым удивительным, почти чудесным.

— Ну, теперь ты увидишь, — заговорил вновь Мушкетон все тем же тоном решительного превосходства, которому Блезуа, видимо, охотно подчинялся, — теперь ты увидишь, как пьем мы, старые солдаты, когда нас томит жажда.

— Плащ, — раздался из глубины погреба голос Гримо.

— Ах да, — спохватился Мушкетон.

— Чего он хочет? — спросил Блезуа.

— Завесить плащом то место, где вынуты доски, чтобы закрыть лазейку.

— Это зачем? — в недоумении спросил Блезуа.

— Эх, простота! — сказал Мушкетон. — А если кто войдет?

— И то правда! — воскликнул Блезуа с явным восхищением. — Но ведь там он ничего не увидит впотьмах.

— Гримо всегда отлично видит, — заметил Мушкетон, — ночью — как днем.

— Счастливец, — ответил Блезуа. — А я вот без свечи не могу сделать и двух шагов: непременно наткнусь на что-нибудь.

— Это все от того, что ты не был на военной службе, — отвечал Мушкетон, — а то бы научился отыскивать иголку в печи для хлеба. Но тише! Кто-то идет, кажется.

Мушкетон издал легкий свист, служивший обоим лакеям в дни молодости тревожным сигналом. Затем поспешно присел к столу и знаком приказал Блезуа сделать то же. Блезуа повиновался. Дверь открылась, и на пороге появилось двое закутанных в плащ людей.

— Ого! — проговорил один из них. — Никто не спит, хотя уже четверть двенадцатого! Это против правил. Чтобы через четверть часа все было убрано, огонь потушен и все спали!

Оба незнакомца прошли к двери того отделения, куда проскользнул Гримо, отперли ее, вошли и замкнули за собой.

— Ах, — прошептал Блезуа. — Он погиб!

— Ну нет, Гримо — хитрая лисица! — пробормотал Мушкетон.

Оба товарища стали ждать, напрягая слух и затаив дыхание.

Прошло десять минут, в течение которых не слышно было никакого шума, который указал бы, что Гримо пойман на месте преступления.

Затем дверь снова отворилась, закутанные фигуры вышли, так же старательно затворили за собой дверь и удалились, еще раз повторив приказание погасить огонь и лечь спать.

— Как быть, — сказал Блезуа, — гасить, что ли? Мне все это кажется подозрительным.

— Они сказали «через четверть часа»; у нас еще пять минут, — отвечал Мушкетон.

— А не предупредить ли нам господ?

— Подождем Гримо.

— А если его убили?

— Гримо закричал бы.

— Разве вы не знаете, что он нем как рыба?

— Ну, тогда мы услышали бы возню, падение тела.

— А ну как он не вернется?

— Да вот он.

Действительно, в эту самую минуту Гримо отодвинул плащ, закрывавший место, где были разобраны доски, и из-под плаща показалась его голова. Лицо его было смертельно бледно, глаза расширились от ужаса, белки сверкали, а зрачки казались мертвыми точками. Он держал в руке кувшин из-под пива, чем-то наполненный; поднеся его к свету маленькой коптящей лампы, он издал только один краткий звук «О!», но с выражением такого глубокого ужаса, что Мушкетон в испуге отступил, а Блезуа чуть не лишился чувств.

Три мушкетёра. 20 лет спустя. Виктонт де Бражелон

Оба они все же заглянули в кувшин: он был полон пороху.

Убедившись, что фелука вместо вина нагружена порохом, Гримо бросился к трапу и одним прыжком очутился у двери, за которой спали четверо друзей. Подбежав к ней, он слегка толкнул ее. Дверь приотворилась и задела д’Артаньяна, который спал около нее и сразу проснулся.

Увидев взволнованное лицо Гримо, он сейчас же понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и хотел крикнуть, но Гримо приложил палец к губам и в мгновение ока задул ночник, горевший в другом конце каюты.

Д’Артаньян приподнялся на локте; Гримо стал на колени и, вытянув шею, трепеща от волнения, поведал ему на ухо нечто настолько драматичное само по себе, что можно было обойтись без жестикуляции и мимики.

Пока он рассказывал, Атос, Портос и Арамис мирно спали, как люди, которые уже добрую неделю не знали настоящего сна. Между тем на нижней палубе Мушкетон сначала стоял как в столбняке, а потом спохватился и стал собираться. Блезуа, охваченный ужасом, с взъерошенными волосами, попытался делать то же самое. Вот что случилось с Гримо.

Пройдя в среднее отделение нижней палубы, он начал свои поиски. И тотчас же натолкнулся на бочку. Он тихонько ударил по ней. Она оказалась пустой; Гримо перешел ощупью к другой, которая была тоже пустая. Третья бочка издала глухой звук; она, без сомнения, содержала драгоценный напиток. Гримо присел на корточки возле бочки и стал шарить рукой, стараясь найти, где бы поудобнее приладить бурав. Вдруг ему попался кран. «Отлично, — подумал он, — это сильно упрощает дело». Он подставил свой кувшин, открыл кран и почувствовал, что содержимое потихоньку переходит из одного вместилища в другое. Гримо из предосторожности запер кран и поднес кувшин к губам, чтобы попробовать, так как по своей добросовестности не хотел угощать своих товарищей чем-нибудь таким, за что бы не мог отвечать.

В это время Мушкетон подал свой сигнал. Гримо, опасаясь ночного обхода, юркнул между бочками и притаился.

В самом деле, дверь отворилась, и вошли два закутанных в плащи человека, те самые, которые дали Блезуа и Мушкетону приказ погасить огонь.

Один из вошедших нес фонарь с высокими стеклами, так что пламя не выбивалось наверх. Кроме того, стекла фонаря были прикрыты бумагой, которая умеряла или, вернее, поглощала свет и теплоту.

Человек этот был Грослоу.

Другой держал в руке что-то длинное, гибкое, белое, свернутое вроде каната. Лицо человека скрывалось под шляпой с широкими полями. Гримо подумал, что этих людей привело сюда то же желание, что и его, желание раздобыть портвейн. Он плотнее прижался к бочке и решил, что, если даже его изловят, преступление в конце концов не так уж велико.

Подойдя к бочке, за которой спрятался Гримо, вошедшие остановились.

— Фитиль с вами? — спросил по-английски державший фонарь.

— Вот он, — последовал ответ.

При звуке этого голоса Гримо задрожал, чувствуя, что ледяной холод проник до мозга его костей. Он тихонько приподнялся, вгляделся поверх обруча и под опущенными полями шляпы различил бледное лицо Мордаунта.

— Сколько времени может гореть фитиль? — обратился Мордаунт к своему спутнику.

— Думаю, что минут пять, — отвечал шкипер.

И этот голос показался Гримо немного знакомым. Он посмотрел на его спутника и после Мордаунта узнал и Грослоу.

— В таком случае, — заговорил опять Мордаунт, — вы предупредите ваших людей: пусть будут наготове, но не говорите им для чего. Шлюпка идет за фелукой?

— Как собака за хозяином, на крепкой пеньковой бечеве.

— Так вот, когда часы пробьют четверть первого, вы соберете своих людей и, соблюдая полнейшую тишину, спуститесь в шлюпку…

— Но сначала надо поджечь фитиль.

— Это уж мое дело. Я хочу быть уверенным в том, что моя месть совершится. Весла в шлюпке?

— Все готово.

— Прекрасно.

— Итак, все условлено.

Мордаунт стал на колени и всунул конец фитиля довольно глубоко в кран, так, чтобы оставалось только поджечь другой конец.

Три мушкетёра. 20 лет спустя. Виктонт де Бражелон

Покончив с этим, он поднялся и вынул часы.

— Вы помните? В четверть первого, иначе говоря…

Он посмотрел на часы.

— Через двадцать минут.

— Отлично, — заметил Грослоу, — только я считаю долгом еще раз предупредить вас, что вы оставили для себя самую опасную часть дела и гораздо лучше было бы поручить зажечь фитиль кому-нибудь из наших людей.

— Мой дорогой Грослоу, — отвечал на это Мордаунт, — есть французская пословица: «Каждый сам себе лучший слуга». Я хочу применить ее на деле.

Гримо если не все понял, то все слышал: выражения лиц собеседников дополнили ему несовершенное знание языка. Он видел и узнал двух смертельных врагов мушкетеров. Он заметил, как Мордаунт вставил фитиль. Он слышал пословицу, произнесенную по-французски. Наконец он несколько раз опускал руку в кувшин, который он держал в другой руке, и пальцы его, вместо вина, страстно ожидаемого Мушкетоном и Блезуа, зарывались в мелкие зерна пороха.

Мордаунт и шкипер собрались уходить. В дверях они остановились и прислушались.

— Слышите вы, как они спят? — спросил один из них.

Действительно, сверху через потолок доносился храп Портоса.

Три мушкетёра. 20 лет спустя. Виктонт де Бражелон

— Сам бог предает их в наши руки, — проговорил Грослоу.

— И на этот раз, думаю, сам дьявол не спасет их, — добавил Мордаунт.

С этими словами оба вышли.


Глава 28 Фелука «Молния» | Три мушкетёра. 20 лет спустя. Виктонт де Бражелон | Глава 30 Портвейн (Продолжение)