home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



26

— Ух ты! Вы только посмотрите, сколько времени! — воскликнул я, обратившись к ошеломленным слушателям.

Я выпустил запястье доктора Йэрроу — стало понятно, что она вполне разобралась в ситуации и будет сохранять спокойствие, — и поднялся на ноги, слегка покачиваясь, как священник в пасхальное утро.

Все не сводили глаз с меня, но никто не внял моим словам о том, что уже поздно.

Кроме Эрика, который посмотрел на часы, потом за окно и увидел, что еще темно.

Жюль не отрывал от нас глаз. Слезы струились по его щекам, но губы уже улыбались.

— Вижу, пора всем откланяться! — подсказал я.

— Я остаюсь! — безапелляционно заявила сидевшая рядом со мной доктор Йэрроу.

— Верняк, — кивнул Зейн. — Мы тоже. Так уж выходит. Конечно, если все разойдутся, кто знает, с кем они потом встретятся. Или захотят перемолвиться словечком. Разве только, — продолжил он и, словно подавая мне знак, положил руку на прикрытую рубашкой повязку на животе, — мы организуем здесь еще что-нибудь… вроде собрания.

Если бы мы наставили на всех, находившихся в гостиной, пушки, заткнули бы им рты, чтобы они не могли позвать копов, они бы стали невольными соучастниками одного и того же несчастного случая, или людьми, которые слишком много знают. Если бы мы связали их и заставили лечь на пол, обещая оставить в живых, они бы не выдержали и рассказали кому-нибудь, что с ними случилось. А нас абсолютно никоим образом нельзя было считать молчаливыми свидетелями.

— Нет! — Я криво улыбнулся оставшимся в гостиной душевноздоровым людям. Никто даже не попытался ухмыльнуться мне в ответ. — Пора по домам, спасибо, что пришли, но вот-вот пробьют часы.

— О чем это он? — шепотом спросил один из преподавателей.

— О Золушке, — ответил стоявший рядом учитель. Потом взглянул на нашего хозяина: — Жюль?

— Все ведь в порядке. Верно, Жюль? — зычно крикнул Зейн.

— Уже лучше, — отозвался тот, улыбаясь сквозь слезы. — Уже лучше.

— Сюда, пожалуйста. — Я махнул рукой в сторону двери. — Прошу на выход.

Никто из простодушных гостей не тронулся с места. По пути к двери им пришлось бы пройти мимо скорчившегося на стуле Рассела.

— Эрик, — попросил я, — покажи Расселу вид, пока все одеваются.

Все пришли в движение. Преподаватели сгрудились вокруг Жюля. Он кивал, выслушивая произнесенные вполголоса соболезнования. И то улыбался, то вновь заливался горячими слезами.

Результат в конечном счете определяется интенсивностью: в ту ночь соболезнующим потребовалось три минуты, чтобы понять: Жюль не нуждается в их помощи. Через пять минут они уже толпились в дверях. Эрик с Хейли стояли рядом с Расселом, который уткнулся лбом в прохладное стекло. Если гостей беспокоил Зейн, подгонявший их, как ковбой норовистое стадо, то они были слишком сообразительны или напуганы, чтобы жаловаться. Дверь квартиры захлопнулась за смятенной толпой.

Доктор Йэрроу Кларк сказала:

— Я не оставлю Жюля одного.

— Вы имеете в виду, с нами, — уточнил я, поворачиваясь в ту сторону, где происходила наша борьба за сумочку.

— Я имею в виду — никогда. — Она накрыла своей рукой руку Жюля.

— Вы двое стойте — и ни с места.

Я подошел к своим друзьям.

— Рассел, — сказал я человеку, приложившему лоб к ночному зеркалу; только стекло отделяло его от долгого падения, — с тобой все в порядке?

— Я вижу свое отражение, — пробормотал он.

— Ну и как вид?

— Потрепанный.

— У нас сейчас нет на это времени. Соберись.

— Ладно, — согласился Рассел, но не тронулся с места.

— Кто вы? — спросила доктор Йэрроу, яростно сверкнув глазами.

Жюль легонько хлопнул ее по руке.

— Не волнуйся, Йэрроу. Я знаю, кто они.

— Конечно, — кивнул я, готовясь соврать, чтобы поддержать в ней иллюзии, служившие нам прикрытием.

— Вы пациенты моего сына.

— Что ж, формально…

Доктор Кларк прильнула к нашему улыбающемуся хозяину:

— Если кто-то из них — пациенты Леона…

— Мы все.

Рассел пошатнулся, но твердо встал на ноги рядом со мной.

— Отличное время, — сказал я ему, — а то я было подумал, что ты исповедуешься.

— Огромное спасибо, что пришли! — Жюль крепко пожал мне руку. Потом подошел к Расселу. Потряс руку Хейли, Эрику. — Это так много для меня значит!

— Значит, мы можем кого-нибудь позвать, — закончила доктор Йэрроу.

— Нет! — в один голос произнесли мы с Расселом.

— Нет, — сказал Жюль, — я не хочу делиться такой радостью ни с кем.

Он сказал так, даже почувствовав, что доктора Йэрроу передернуло. Оказаться в одной квартире с пускающими слюни маньяками, да еще не рассчитывая на поддержку Жюля, который остудил ее пыл своими словами.

— Кроме тебя, — уточнил он, беря ее за руку. — Ты здесь. И ты останешься. Разве ты не видишь, что эти люди — дар свыше?

На ее лице появилось выражение, что она готова слушать его все время, пока он будет держать ее за руку.

— Когда человек умирает, понимаешь, какой малой частью его ты владел. Леон не мог говорить со мной о работе, а работа составляет значительную часть нашей жизни. Человека узнаешь по историям, которые с ним происходят. А мы… между нами было даже больше стен, чем обычно между отцом и сыном.

Жюль, улыбаясь, посмотрел на нас и прорыдал:

— Эти люди — частички жизни моего мальчика. Огромное вам спасибо, что пришли. С вами я увидел ту сторону жизни сына, которая всегда была скрыта от меня.

— Да бросьте, — сказал Рассел, — мы бы вам его и живехонького доставили, если бы он не был приклеен к проволочной сетке.

Входная дверь квартиры широко распахнулась, а вместе с нею и глаза Жюля. У Йэрроу отвисла челюсть.

Зейн подошел к нам, на ходу говоря:

— Пока я следил, никто не звонил по мобильнику, но в такси или по дороге домой гости Жюля очухаются, поймут, что к чему, и кто-нибудь обязательно вызовет полицию.

— Что вы говорите? — прошептал Жюль.

— Что нам пора сматывать удочки, — ответил Зейн.

— Так вы привязали моего сына к изгороди?

— Нам пора идти, — настойчиво повторила Хейли.

— Нет, — сказал я. — Надо поговорить.

— Нам всем? — спросил Зейн.

Он, Рассел и Жюль — все мы уставились на доктора Йэрроу Кларк.

Она еще теснее прижалась к Жюлю. Стрельнула в меня своим острым, как алмаз, взглядом.

— Помните, вы спросили, кто мы? — начал я как можно мягче.

— Поверьте, тридцать лет психиатрической практики плюс к тому, что я узнала в детском саду, ясно говорят мне, кто вы такие. Вы все совершенные психи.

— Наконец-то! — развеселился Рассел. — Нашелся врач, который понял, в чем штука!

— Знание еще не сила, — сказал я доктору Йэрроу. — Знание — это ответственность. И опасность, риск. Приобретая знания, переходишь к действию. Если наука в своей хаотичности и научила нас чему-нибудь, так это тому, что каждое действие влечет за собой непреднамеренные, непредсказуемые последствия. На мраморной плите в ЦРУ выбиты слова: «Истина сделает тебя свободным». Ровно наоборот: как только человек узнает истину, ему от нее уже не отвязаться.

— В ЦРУ? — был ее ответ. — Как далеко зашли вы в своих иллюзиях?

— Явно дальше этой комнаты, — ответил я. — И вас не должно быть с нами. Но вы останетесь здесь, пока мы выйдем куда-нибудь поговорить. А потом уж от Жюля зависит, что он захочет вам рассказать. И от вас, если будете слушать внимательно.

— Вы все нуждаетесь в серьезном лечении, — ответила доктор Йэрроу.

— Крошка! — завопил Рассел. — А у тебя есть?

Жюль схватил меня за руку. Боевые искусства научили меня освобождаться от захвата. Жизнь научила тому, что иногда делать этого не следует. Я не всегда был хорошим учеником. В данный момент я нежно развернул руку Жюля — так, чтобы контролировать его и одновременно не спускать глаз с Йэрроу и Эрика.

— Эрик, ни на шаг не отпускай от себя доктора Кларк. Не слушайся ее. Молчи. Не отвечай ни на какие вопросы. Она не должна покинуть гостиную или вступить с кем-нибудь в контакт, но будь паинькой. Отсюда ты сможешь следить за ней и одновременно за улицей, так что, если что, дай нам знать.

Конечно, Эрик закивал как болванчик: приказ есть приказ.

— Мой сын!..

— Оставшимся пришло время поговорить, — сказал я, одновременно мягко выводя Жюля из комнаты с кругом складных стульев и стеной окон.

Рассел, Зейн и Хейли прошли за нами в тесный кабинет Жюля. Дверь закрыли. Дрожащий Жюль сидел за столом, заваленным непроверенными классными работами, словарями, объясняющими значения слов, и атласами, по которым можно было определить свое местоположение, историческими текстами — сборищем фактов — и следами перемещения войск, по которым можно было представить, где вы могли оказаться и что могло произойти.

Мы рассказали ему всю правду.

— Да пошли вы! — брюзгливо произнес школьный учитель. — Почему я должен верить хотя бы одному вашему слову?

— Кому бы взбрело в голову выдумать такое? — ответил Зейн.

— Я учу подростков! Вы что же, думаете «Домашние животные» — это единственное, с чем мне приходится иметь дело?

— Нам-то какой интерес во всей этой дикой истории? — спросил я.

— Вы за дурачка меня держите? Многие не хотят делать то, что непосредственно в их интересах… даже если знают что. И большинство из них психи!

— Чокнутые, — поправил Рассел.

— Да пошли вы!

— Справедливо, — согласился Рассел.

— Вы приклеили моего сына к изгороди!

Хейли сказала:

— Но мы не оставили его валяться на земле.

— Он стоит, словно хочет сказать «Пошли вы!» тем, кто его уложил, — пояснил Зейн.

— Нижняя отметка, — сказал я, — либо ты сумасшедший, либо нет. Мы, по крайней мере, рассуждаем здраво.

— Вы имеете право знать, как любил вас человек, которого уже нет в живых.

— Какой смысл говорить о правах, когда весь мир порочен насквозь? Какой прок толковать о здравомыслии, когда все кругом словно с ума посходили?

Жюль расхаживал перед столом, как пантера за незримыми прутьями клетки. Взад-вперед, пока наконец тяжело не опустился в кресло.

— Они сказали, что мне могут прислать только его прах.

— Это была их правда, — ответил я. — И ложь, приготовленная для вас.

Жюль оглядел нас:

— Что делать?

— Извечный вопрос, — сказал я. — Половина ответа в том, что вы можете помочь нам, а потом выбросить все это из головы.

— Вторая половина мне не нравится.

— Мы можем изменить вторую половину и рассказать вам про наш план.

— Конечно при условии, — сказал Рассел.

— В целях безопасного проведения операции, — добавил Зейн.

— Чтобы гарантировать безопасность и вам тоже, — сказала Хейли.

— Вашим парням даже на ум не приходит, чем вы тут занимаетесь, — покачал головой Жюль.

— Может, именно здесь нам потребуется ваша помощь, — сказал я. — Подбросить им ложную наживку.

Жюль пристально смотрел куда-то далеко, сквозь нас.

— Леон всегда был необычным ребенком. Он никогда ничего не говорил о том, чем занимается Йэрроу, но когда он выбрал общественную службу, я стал еще больше гордиться им. Я знал, что он сможет стать звездой на Парк-авеню или в Гарварде, но выбрать работу на государство… Но и там он блистал! Он так волновался, когда его вызывали на работу в СНБ! Год прожил на чемоданах, но в конце концов добился заветного постоянного места. Это было все, что он рассказывал мне, эти проклятые аббревиатуры: СНБ, ЦРУ. Мы сжимаем названия вещей до начальных букв — так легче выговорить, но тем непроницаемее становятся эти вещи.

— Что же вам удалось увидеть сквозь эту непроницаемость? — спросил я.

— Может, что-нибудь забавное? — сказал Рассел. — Не то чтобы очень плохое, но и не хорошее тоже.

— Что он говорил, — объяснила Хейли. — Что делал. Какую-нибудь его непонятную шутку. Перемены в личной жизни. А может, у него появились какие-нибудь новые приятели или…

— Или телефонный звонок, — сказал Жюль.

Мы застыли, боясь пошевелиться.

— Телефонный звонок, — повторил Жюль. — Вот, собственно, и все. Я даже и думать про него забыл. В тот день, когда он собирался уезжать… уезжать туда к вам, в Мэн, теперь-то я понимаю, но тогда… Словом, тогда мне позвонили. Поздно. Какой-то мужской голос. Он сказал… что он из офиса Леона. Спросил, собирается ли Леон вернуться в Нью-Йорк. Я ответил, что у Леона нет времени заехать в округ Колумбия. Мужчина сказал, что перехватит его по дороге, и повесил трубку.

— И…

— Раньше такого никогда не случалось, — ответил Жюль. — Зачем звонить, чтобы узнать, приедет ли Леон?

— Нью-Йорк — удобное местечко, чтобы кого-нибудь убрать, — пожала плечами Хейли.

— Они должны были действовать наверняка, — сказал я. — Быть уверенным, что он приедет в Нью-Йорк, и вместе с тем — пускать ли в дело сестру Смерть в Мэне.

— Так что все равно не понять, внутреннее ли это дело, — вмешался Рассел, — или работал человек из другой организации. Этот телефонный звонок вписывается в оба сценария.

Жюль воззрился на нас.

— Но может быть, самое важное, — сказал я, — что можно заключить из этого звонка, — это то, что доктор Ф. должен был умереть, прежде чем вернуться в округ. Возможно, его убили не за то, что он сделал, а за то, что собирался сделать.

— Упреждающий удар, — сказал Зейн. — Самое популярное средство.

— Но я… — Жюль так и не решился сказать, чего боится.

— Нет, — ответил я, — абсолютно никакой разницы, предпринимали вы что-либо или нет.

Хейли решила подбросить Жюлю сестру Смерть:

— Он никогда не упоминал имя Нэн Портер?

— Нет.

Зейн назвал человека, который мог подстроить смерть его сына:

— Или Кайл Руссо?

— Нет. А он…

— Телевизор! — воскликнул Зейн. — Я видел в телерекламе… Жюль, у вас есть автоответчик?

Автоответчик нашелся: это была белая пластмассовая коробочка, прикрепленная шнуром к стоявшему на столе телефону.

— Но он сохраняет только двадцать входящих звонков, — сказал Жюль, прокручивая назад жидкокристаллический дисплей с номерами звонивших. — После смерти Леона… Выражения соболезнования… Ответы на приглашение… Ни одного звонка до вчерашнего дня. Но я помню, что тот мужчина звонил из округа, код двести два.

Он откинулся в кресле. Покачал головой.

— Сначала правительство сообщает тебе, что твой сын мертв и тело его кремировано, затем являются какие-то люди и говорят, что они лентой приклеили его, уже мертвого, к изгороди… Допустим, я поверю вам. Допустим, положусь на вас. Но все равно вы…

— Сумасшедшие, — закончил я.

— Хотя бы это. — Жюль покачал головой. — Что от меня требуется?

— Никому не рассказывать про нас, — попросил Зейн.

— Помочь, — кивнул Рассел.

Хейли взяла с полки толстый рецептурный справочник. Протянула его Жюлю.

— Берите все, что вам нужно, — сказал Жюль.

— Нам нужно все, — ответил я.

— Вряд ли вам удастся меня удивить. Чудесами я сыт по горло.

— А как насчет денег? — Лицо Жюля, типичного ньюйоркца, сразу посуровело. — Оперативные фонды, — продолжал я. — Одежда. Пайки. Лекарства. Материально-техническое обеспечение, какое есть. Нам нужно…

— Все, — сказал Жюль. — Вот это, по крайней мере, честно.

Он вытащил из кармана брюк пачку банкнот.

— Я снял почти все средства на сегодняшние поминки. Тут должно оставаться примерно двести долларов. Завтра…

— Завтра будет завтра.

— Ладно… Сегодня, кто мог, сдавали деньги в мемориальный фонд. Ну, эти белые конверты в корзине там, на буфете. Я собирался учредить стипендию в его честь. Ребята из моей школы организовали у себя в «домашних комнатах» сбор средств.

— Стоп! — раздался за закрытой стеной кабинета голос доктора Йэрроу Кларк.

Эрик ворвался в самую середину нашего сборища, крепко ухватив за запястье женщину с серебристыми волосами.

— Не смейте причинять ей боль! — завопил Жюль, гоняясь за ними вокруг стола.

Выставив ладонь, Зейн по возможности мягко остановил его:

— Он не будет.

— Эрик! — заорал я. — Что ты делаешь?

Лицо его было искажено замешательством. Он выбежал из комнаты, мы бросились вслед за ним.

В столовую. Эрик отшвырнул доктора Йэрроу Зейну, который обнял ее за плечи, чтобы показать, что теперь все будет в порядке, что Эрику не нужно о ней больше заботиться.

Эрик обеими руками схватился за голову. Обозрел уставленный снедью стол. Повернулся к затянутой белой тряпкой стене над скатертью. Потом опустил взгляд на скатерть, где все еще лежали молоток, проволока и гвозди с большими шляпками, с помощью которых Жюль накрыл зеркало и вазу с красными розами.

— Что ты сказал ему? — спросила у меня Хейли.

Эрик сунул молоток за пояс, сдернул занавеску с зеркала.

— Что ты делаешь, Эрик? — заорал я.

— Да оставь ты его в покое, дружище, — сказал Рассел. — Видишь, человек не в себе.

Эрик схватил стоявшую на столе цилиндрическую стеклянную вазу, размахнулся, и красные розы вместе с водой перелетели через всю комнату.

— Круто! — восхитился Рассел.

Он помог Эрику обтереть вазу. Эрик проверил, что толще — дно вазы или боковые стенки — и представляет ли она из себя вогнутую или выпуклую линзу. Затем он сунул вазу мне и выбежал из комнаты.

Хейли не стала дожидаться моего кивка, чтобы тенью последовать за ним.

Доктор Кларк заметила:

— Он похож на взбесившегося робота.

— Верняк, — согласился мужчина, обнимавший ее за плечи.

Мы услышали, как кто-то шумит в кабинете Жюля. Затем стук шагов в нашем направлении.

Эрик вернулся, Хейли следовала за ним.

— У него резиновая лента и ножницы, — сообщила она нам.

Эрик склонился над столом, уставленным подносами с овощами, кусками грудинки и обглоданными костями индейки, на которые упала красная роза. Лицо его осветилось, и он промчался в распашные двери кухни.

Хейли бросилась за ним, но тут же отскочила обратно, когда Эрик вновь вбежал в столовую с мотком фольги.

Завернуть вазу в фольгу и обмотать резиновой лентой заняло у Эрика меньше минуты. После чего он протянул мне получившийся сверток.

Мы все внимательно следили, как он делает это.

Подобно виртуозу-фехтовальщику из самурайского фильма, снятому «рапидом», отражаясь в наших глазах и стеклянном прямоугольнике на скатерти, Эрик вытащил из-за пояса молоток, картинно занес его над головой и с беззвучным «кха!» обрушил свое оружие в центр ничем не прикрытого зеркала.

Звук удара заставил вздрогнуть стекла во всей квартире. Белая стена пошатнулась. Штукатурка дождем посыпалась на нас и на обеденный стол.

По стеклу, словно расходясь из центра, разбежалась паутина. То, что было ровным и слаженным отражением нас, теперь распалось на дюжины неровных, угловатых фрагментов. Наш образ распался, разлетелся на куски.

Гарвардский доктор медицинских и философских наук прошептала: «Боже правый!»

— Соседи должны были что-то почувствовать, — сказал Зейн.

— Да пошли они! — хмыкнул Рассел. — Жюль у нас исправный налогоплательщик.

Эрик хмуро посмотрел на мозаику мини-зеркал, свисавшую со стены над скатертью.

И снова со всех сил ударил по центру зеркала молотком.

Зеркальные осколки попадали со стены. Штукатурка сыпалась дождем. Пол был усыпан битым стеклом.

— Ладно, хватит, — сказал Рассел, — соседи могут разволноваться.

— Эрик, — позвал Зейн, — там за зеркалом никого нет, никто на нас не смотрит.

Эрик смерил взглядом куски зеркала, повисшие на стене. Он схватил уцелевший кусок, в котором отражался но пояс, и ринулся в гостиную, мы — за ним.

Складные стулья в гостиной стояли кругом, как повозки первопроходцев, ожидавших нападения индейцев. Эрик поставил осколок зеркала на стул и выглянул сквозь стеклянную стену в ночь, простиравшуюся на глубину шести этажей. Прошелся вдоль оконного стекла с молотком в руке.

— Ох-х!..

— Не беспокойся, Виктор! — сказал Рассел. — По-своему это даже красиво.

И тут я совершил ошибку. Рассредоточил внимание между ним и скорбящим отцом. Тем самым я только удвоил тяжесть намерения следить за обоими сразу, вместо того чтобы сконцентрироваться на чем-то одном, каким бы мимолетно-кратким ни был предоставленный мне отрезок времени. В тайской рукопашной схватке подобное раздвоение стоило бы мне жизни. Здесь, на Западном Манхэттене, мне оставалось только завороженно следить, как Эрик, с молотком в руках, крадется вдоль стены ночных окон.

Вот он остановился. Посмотрел на окно. Поднял молоток…

Потом положил его на пол возле окна, как бы просто так. Рука его была опущена. Он провел ею по своему телу, чтобы удостовериться в размерах высоты.

— Все замерли! — сказала Хейли. — Не забывайте, он инженер!

— И не какой-нибудь там машинист, — пробормотал Рассел.

Эрик задергивал тяжелую штору на стене ночных окон.

— Не понимаю, к чему он клонит! — сказал наш хозяин Жюль.

Эрик резким движением включил настольную лампу. Он подвинул один конец завернутой в фольгу вазы к закрытым шторам, на одной линии с молотком. Прижал донышко вазы к шторам на высоте, которую отметил рукой, а затем фломастером очертил контур вазы на шторе и ножницами вырезал круглое отверстие в плотной материи.

— Эй, мне еще придется жить здесь после того, как вы уйдете! — вмешался Жюль.

— Не беспокойся об этом. — Сказав это, Йэрроу Кларк судорожным движением закрыла рот рукой.

Эрик приставил к отверстию в шторе нижнюю часть обернутой фольгой вазы. Передал мне ее. Заглянул в получившийся объектив и немного подправил угол.

Теперь он держался за меня стальной хваткой.

— Объясни нам, чего ты хочешь! — попросила Хейли.

Эрик сжал голову руками, будто она вот-вот взорвется. Бросил на меня испепеляющий взгляд.

— О'кей! — сказал я. — Прости, что виноват в твоей немоте! Просто давай! Валяй!

Он закрыл дверь гостиной. Выключил верхний свет. Поднял со скатерти осколок зеркала. Обошел стоявшие кругом стулья, чтобы вырубить настольную лампу.

Тьма поглотила нас, тьма, прорезанная только лучом света, проникавшего сквозь вазу, приставленную к отверстию в шторе.

Луч напоминал солнечный зайчик и, преломляясь, балансировал на белом потолке. Отраженный свет напоминал иллюминацию.

Зеркало то увеличивало, то уменьшало размеры Эрика по мере того, как он приближался или отступал от него до тех пор, пока освещенное пятно на потолке не приобрело форму и осязаемость, очертания и смысл.

— Ух ты! — прошептала Хейли.

Призрачное кино. Город внизу проецировался на потолок, как небесная диорама. Сценка живо напоминала фонарики корейских бакалейщиков, которые открывали свои лавчонки в половине десятого, при полной луне, а светофоры на улицах мигали зеленым, желтым и красным. Фильм был немой, и полнейшее молчание царило в нашей комнате. Внизу, под нами, волновалась ночная мгла, и через улицу стояла припаркованная машина; человек за баранкой положил локоть на опущенное стекло и наблюдал за входной дверью дома Жюля. Ни звука, ни единого звука, хотя две призрачные фигуры подошли к автомобилю, и один из них опустил руку: легко было признать движение человека, звонящего по мобильному телефону.

— Это насчет нас, — шепнул я.

Эрику же я сказал следующее:

— Ни на шаг не отпускай доктора Кларк. Постарайся ни о чем с ней не говорить. Не отвечай ни на какие вопросы… Следи за ней, за окном и, если что, дай знать.

Ни о чем не говори. Не отвечай на вопросы. Следи. Дай нам знать.

Наконец, когда приказы закончились, Эрик обрел дар речи.

— Ой-ой! — сказал он, когда немое кино на потолке закончилось, двое мужчин, стоявших возле автомобиля, разошлись в разные стороны и скрылись в темноте. — Ой-ой-ой!


предыдущая глава | Сборник шпионских романов (Кондор) | cледующая глава