home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА XX

Индейцы.Вилав.Старый знакомый.Португальцы с шебеки.Среди пиратов.Капитан Топлифт.Нежданная встреча.Достойный сын.Опасность.В зареве пожара.Бой.На королевском корвете.Допрос.

Обливаясь потом и едва имея силы волочить ногу за ногу, перед самым рассветом я, наконец, кинулся на траву и выронил из рук топор, который все это время, сам того не замечая, нес с собой. Более получаса я пролежал так без движения, мучимый жаждой, но не будучи в состоянии двинуться. Наконец, я несколько оправился, и так как прекрасно знал, что индейцы, наверное, разобьются на мелкие отряды в три-четыре человека и обыщут весь лес во всех направлениях и что, как только рассветет, они, наверное, нападут где-нибудь на мой след, я поднялся и хотел бежать дальше, но прежде чем пуститься вперед, я огляделся кругом и увидел, что я нахожусь на том самом месте, где я тогда встретился с «Веселым Бродягой», как себя назвал неизвестный моряк, указавший мне путь к заимке госпожи. Обернувшись, я увидел реку и, припомнив, что, по словам незнакомца, индейцы никогда не появлялись у этой реки, решил бежать к ней, так как там я, по крайней мере, мог утолить свою жажду и наесться хотя бы ракушек. Через каких-нибудь полчаса я вышел на опушку леса, в том месте, где до реки оставалось никак не более 400 или 500 шагов; кругом не было ни деревьев, ни кустов на весьма большом расстоянии. Я спустился к самой реке, которая бежала не особенно быстро, и, нагнувшись к воде, стал пить до устали, затем поднялся на ноги и пошел вдоль реки по направлению к устью, мысленно обдумывая, как мне быть и что теперь делать. Добраться до Джемстоуна мне казалось совершенно невозможно иначе, как только морским путем, а здесь я едва ли мог встретить какое-либо другое судно, кроме пиратского. Решиться ли мне воспользоваться для этой цели хотя бы и пиратским судном? Это было, несомненно, единственное средство, и я должен был считать себя счастливым, если найду такое судно, думал я.

Размышляя таким образом, я достиг самого устья реки и, взглянув вперед, в сторону моря, к неописанной моей радости увидел шунер, стоявший на якоре в каких-нибудь трех милях расстояния от берега. Что это было пиратское судно, в этом я почти не сомневался. Но как добраться до него? Шлюпки его были на местах, и, по-видимому, шунер только что вышел из реки и готовился к отплытию, выжидая первого дуновения ветерка, так как в настоящий момент было полнейшее затишье. Течение реки в этом месте было быстрое, и я подумал, что, быть может, с помощью этого течения мне как-нибудь удастся доплыть до судна. Тем не менее я раздумывал и выжидал: может быть, с шунера вышлют шлюпку за чем-нибудь, и тогда я без хлопот воспользуюсь ею. Так я провел на берегу около двух часов, все раздумывая, на что мне решиться, как вдруг, обернувшись, увидел трех индейцев, бежавших прямо на меня. Теперь я уже не стал долее раздумывать, а прямо кинулся в воду; течение подхватило меня и в несколько секунд вынесло далеко в море; прежде чем индейцы успели добежать до берега, меня отнесло по меньшей мере сажень на двести. Я продолжал плыть изо всех сил по направлению к шунеру, и течение было так сильно, что с его помощью я менее чем в полчаса подплыл к самому судну. Ухватившись за канат и вися на нем, я стал громко звать людей. Несколько человек перегнулись за борт, кинули мне спасательный канат и втащили меня наверх.

Прежде всего меня стащили на корму, где я должен был дать требуемые объяснения, и я заявил, что меня преследовали индейцы, от которых мне удалось бежать; спасаясь от них, я вплавь добрался до этого судна.

— Уж не встречались ли мы с вами раньше? — раздался грубоватый голос за моей спиной.

Я обернулся и увидел Веселого Бродягу, с которым когда-то встретился в лесу.

— Да, — сказал я, — я бежал тогда от индейцев, когда мы встретились с вами на охоте, и вы указали мне путь к плантациям.

— Так, так, это верно! — подтвердил мой старый знакомый. — Так эти индейцы, которых мы сейчас отсюда видели на берегу, гнались за вами?

— Да.

И я рассказал ему, как они напали на нашу заимку, сожгли дом, и как мы бежали от них.

— Превосходно! — проговорил мой новый знакомец. — Итак, вы, в довершение ко всему, проплыли три мили от берега до шунера. Прекрасно! Значит ни огонь, ни вода не властны над вами; такого-то человека нам и нужно! А это что у вас тут за балаболка на шее болтается? — спросил он, взяв в руку кожаную ладанку, где находился алмаз.

— Это? — сказал я, и вдруг меня осенила счастливая мысль. — Это моя родильная сорочка; я родился в сорочке и всю жизнь ношу ее на себе, так как этот талисман предохраняет человека от возможности утонуть!

— А, так что же тут удивительного, если вы с таким талисманом проплыли три мили! — засмеялся он.

В народе, особенно среди моряков, существует поверье, что родившийся в сорочке, т. е. с родильной плевой, человек никогда не утонет, особенно, если он будет носить при себе эту сорочку, или плеву. Все моряки суеверны вообще, а потому к моей родильной сорочке отнеслись здесь на шунере с таким же уважением, как индейцы к талисману или приворотному корню, и никто не помышлял даже покуситься на нее.

— Ну, сударь, раз вы столько видели огня и воды и столько времени бежали лесом без оглядки, то, полагаю, теперь будете не прочь увидеть перед собой пару сухарей и стакан доброго грога, а затем растянуться и заснуть. Завтра мы с вами побеседуем обо всем.

Я спустился вниз весьма довольный любезным предложением добродушного Веселого Бродяги и в то время, как подкреплял свои силы закуской и грогом, как вы думаете, кого вдруг увидел перед собой? Двоих португальцев из числа потерпевших вместе со мной крушение на шебеке и вместе со мной высадившихся на берег после того, как нас бросил на произвол судьбы капитан «Транссенданта». Я был очень рад увидеть их. Они рассказали мне, что, натерпевшись всяких мук и нужды, изнемогающие и изголодавшиеся, они, наконец, добрались до этой реки и здесь были приняты на это пиратское судно, где они и оставались с тех пор. Кроме того, они сказали, что очень хотели выбраться отсюда, но им все не представлялось случая. Я просил их не говорить никому, кто я такой, а сказать просто, что я некогда был их товарищем по судну, что мы раньше плавали вместе. Они обещали, а я, чувствуя себя до крайности усталым и разбитым, лег на койку и крепко заснул. Я проснулся только на другое утро и тогда увидел, что мы шли на всех парусах к югу. Выйдя на палубу, я увидел Веселого Бродягу, как он себя именовал; настоящее же или вымышленное его имя, я, право, не знаю, было Топлифт; он сидел на одном из орудий на корме и, увидав меня, подозвал к себе и сказал:

— Ну, что, хорошо вы выспались, приятель?

Я поблагодарил его, затем осведомился, он ли капитан этого судна.

— Да, я, — ответил он, — за неимением лучшего. Я уже тогда, помните, сказал вам, что мы за люди, так что теперь нет надобности еще раз говорить вам об этом. Но вы должны сказать мне, намерены ли стать одним из наших!

— Я хочу быть с вами вполне откровенным, — сказал я. — Меня загнала к вам на судно погоня, как вам известно. Я искал здесь спасения, не зная, в сущности, что это за судно. Теперь скажите откровенно, капитан, согласились ли бы вы, если бы вы могли жить в Англии на берегу, в полном довольстве, среди близких и друзей, тратя сколько угодно и на что угодно, согласились ли бы вы при таких условиях оставаться здесь?

— Нет! Конечно, нет!

— Ну, так видите ли, я именно в таком положении. Раз очутившись в Англии, я — богатый человек. Меня ждут открытые объятия друзей и все радости жизни; поэтому вы понимаете, что я прежде всего хочу вернуться в Англию, а не рисковать ежечасно своей шеей здесь, на пиратском судне!

— Это весьма понятно, — согласился капитан, — но дело в том, что тут надо еще принять кое-что в соображение. Мои люди не захотят иметь на судне человека, который не даст им клятвы верности и единомыслия с ними, а если вы не согласитесь этого сделать, то я не в состоянии буду защитить вас от них, даже если бы я и хотел; они не послушают меня и бросят вас за борт. Мы не возим пассажиров!

— Это так, — согласился я, — и я готов дать им клятву, что никогда, ни при каких обстоятельствах жизни, даже для собственного своего спасения, не выдам их и не выступлю свидетелем не против одного из них. Это я сделал бы, конечно, и без всякой клятвы, из одного чувства благодарности, и пока я буду находиться здесь на судне, я готов нести какие угодно обязанности и делать все, что мне прикажут!

— Ну, а допустим, что нам придется вступить в бой? — спросил капитан.

— Да, в этом есть некоторое затруднение, — согласился я, — во всяком случае, против англичан я биться не стану!

— Ну, а если бы нам пришлось иметь дело с какой-нибудь другой нацией и нас бы начали одолевать, что весьма возможно?

— Что же, в таком случае, если вас одолеют, и мне все равно придется быть повешенным вместе с остальными, то я вправе делать все для спасения вашего судна и своей собственной жизни в то же время. Но ни при каких условиях, слышите ли, я не сделаю ни одного выстрела и не выну из ножен своего тесака против своих соотечественников !

— Во всяком случае, я не могу сказать, что вы не правы!

— Я полагаю, это все, что вы можете от меня требовать, тем более, что я ни за что не войду в долю дележа призовых денег, хотя бы поплатился в бою рукой или ногой!

— Хорошо, я переговорю об этом с командой и посмотрю, что они на это скажут, но прежде всего ответьте мне на один вопрос: разве вы не моряк?

— Я готов сказать вам всю правду на любой вопрос, какой вы зададите мне! Да, я моряк и долгое время командовал каперским судном и бывал во многих боях!

— Я так и думал, — сказал он, — а теперь скажите, не вы это сыграли злую шутку с одним французским командиром каперского судна в Бордо несколько лет тому назад?

— Да, это сделал я. А вы как узнали об этом?

— Я в то время был помощником на торговом судне, захваченном этим самым французским капером, и видел вас раза три или четыре, когда вы проходили мимо того судна, на котором я находился; теперь мне казалось, что я узнал вас и, как видите, не ошибся!

— Что же, я ничего не хочу скрывать от вас!

— В самом деле! Но вот что я вам скажу по совести: если мои люди узнают об этом, то они ни за что не согласятся отпустить вас. Если вы пожелаете, они сделают вас своим капитаном, так как я, в сущности, не гожусь им; наш капитан, — ведь я был здесь только офицером, — был убит шесть месяцев тому назад в бою, а я, по правде говоря, вовсе не гожусь на эту должность: сердце у меня слишком мягкое. Какой я пират! Люди это видят и ропщут; я знаю, что они недовольны мной!

— Я бы не сказал, что вы слишком мягкосердечны!

— По наружности трудно судить, — сказал капитан, подавляя вздох, — но на деле это так!.. Люди говорят, что их всех перевешают из-за меня, в случае, если наш шунер будет взят: я не позволяю избивать или прирезывать экипаж тех судов, которые мы захватываем и грабим. Они говорят, что все эти оставшиеся в живых побежденные неприятели будут свидетелями против них на суде, и, ведь, пожалуй, правы, но я не могу решиться на хладнокровное убийство десятков людей! Я, конечно, дурной человек, граблю в открытом море, убиваю людей в бою, потому что без этого нельзя; но я не в состоянии резать людей, как овец, ни на море, ни на берегу! Если бы только нашелся человек, который сумел бы вести судно и управлять им, то они немедленно сменили бы меня!

— Я весьма рад слышать то, что вы мне сказали, капитан Топлифт! Это делает меня менее недовольным тем, что я попал сюда. Теперь я сказал вам все, что имел сказать, и мне остается только положиться на вас, что вы устроите мое дело с вашей командой.

— Это будет дело не легкое! — сказал он хмурясь.

— А вы скажите им, что я некогда командовал таким же судном, — ведь, в сущности, между, капером и пиратом уж не столь большая разница, — и что я теперь не могу быть под началом у другого капитана!

— Если только они услышат об этом, то сейчас же провозгласят вас своим капитаном!

— Я откажусь от этой чести и представлю им свои резоны.

— Хорошо, делайте, как знаете, я им скажу, что вы желаете, а там уже обделывайте с ними ваше дело, как хотите! Но, — добавил он шепотом, — среди них есть несколько отчаянных негодяев и мерзавцев!

— Это само собой разумеется, — проговорил я, — на это я, конечно, рассчитывал. Так теперь я предоставляю вам поговорить с ними! — с этими словами я ушел г ВНИЗ.

Капитан сделал, как я ему говорил; он сообщил экипажу, что я пиратский капитан, потерявший свое судно и выброшенный на берег, но что я отказываюсь причисляться к какому бы то ни было судну — иначе, как только опять же капитаном и командиром, что я не согласен служить даже старшим помощником и вообще не намерен никому повиноваться. Затем он сообщил, что знавал меня уже раньше и рассказал им мою историю в Бордо, в бытность мою командиром капера, расхвалив меня превыше всякой меры, как я узнал впоследствии.

Выслушав все, что их капитан имел им сказать, люди удалились на носовую часть судна и после довольно продолжительных совещаний заявили Топлифту, что они требуют, чтобы я принял присягу.

На это Топлифт сказал им, что он требовал этого от меня, но я отказался наотрез.

— Впрочем, — добавил он, — вам всего лучше самим переговорить с ним! Созовите всех наверх и выслушайте, что он имеет сказать вам!

Люди все собрались наверху и затем послали за мной.

— Я сказал им, сэр, что вы желали, чтобы я им передал… извините, я не знаю вашего имени!..

— У меня нет имени, меня зовут капитан и никак больше!

Дело в том что я решил взять смелостью, зная, что это лучшее средство импонировать таким людям, как эти.

— Так вот, капитан, я передал им, что вы отказываетесь принять присягу!

— Принять присягу! — гневно повторил я. — Я заставлю других принимать присягу, но сам никакой присяги не принимаю и не приму. Они должны мне клясться быть верными до смерти, а не я. Таков был всегда мой порядок, и от него я не отступлю!

— Но не допустите же вы, капитан Топлифт, чтобы он остался здесь на нашем судне, не приняв присяги! — заявил недоброго вида угрюмый парень.

— Капитан Топлифт, — сказал я невозмутимо спокойно, — неужели вы позволяете вашим людям так говорить с вами? Будь я капитаном здесь на судне, я бы не задумываясь пустил ему пулю в лоб, сию же минуту. Вы, как вижу, не знаете, как надо обращаться с такими молодцами, а я знаю!

Капитан Топлифт, который, по-видимому, был весьма доволен оказанной мной ему поддержкой (как это ни странно, что один безоружный и беззащитный человек, которого эти люди могли в любую минуту швырнуть за борт, в несколько секунд приобрел над ними такое влияние, что они молча подались назад при моем окрике, тем не менее это было так), видя, что люди отступили и молчат, сказал мне: «Капитан, вы дали мне хороший урок, которым я воспользуюсь! Ребята, схватить его и заковать в кандалы! — крикнул капитан, указав взглядом на дерзкого парня.

— Хаа! — закричал тот, видя, что никто не трогается с места. — Посмотрим, кто изловит меня! Попробуйте! — и он выхватил свой тесак.

— Я, — сказал я, выступая вперед. — Если желаете, капитан Топлифт, я с ним управлюсь.

И приблизившись к буяну, я строго и холодно сказал: «Полно, друг, этим ты ничего не возьмешь! Я умею справляться с такими господчиками, как ты, да еще и почище тебя видывал в своей жизни!»

И прежде чем тот успел что-либо сообразить, я одним взмахом руки выбил тесак у него из рук и, обхватив его, повалил на палубу и наступил ногой на горло.

— Ну, а теперь, — приказал я голосом, требующим беспрекословного повиновения, — давайте сюда кандалы сейчас! Наденьте ему наручники, живо! Посмейте только не послушаться, я вам всем покажу! Эй, вы двое, возьмите его! — крикнул я, обращаясь к португальцам, которые тотчас же подошли и взяли его; вслед за ними к ним на помощь подоспели и другие, и буяна повели вниз.

— Есть тут еще бунтари? — спросил я. — Если есть, пусть выступят вперед, я с ними поговорю по-своему!

Никто не тронулся с места.

— Ребята, — обратился я тогда к присутствующим, — я действительно отказываюсь принять присягу, отказываюсь потому, что присягу должен принимать не тот, кто командует, а тот, кто должен повиноваться; но во всяком случае, я не такой человек, который мог бы предать вас. Вам известно, кто я такой; подумайте сами, возможно ли предательство с моей стороны!

— Нет, конечно, нет! — отозвались голоса.

— Сэр, — сказал один из людей, державший себя до сих пор весьма вызывающе, — согласны вы быть нашим капитаном? Скажите только слово! Вы именно такой человек, какой нам нужен!

— У вас уже есть капитан, а я через несколько недель буду командовать своим собственным судном. Вот почему я не могу принять вашего предложения, но пока я буду здесь, у вас на судне, я буду делать все, что могу, чтобы помочь капитану Топлифту! А теперь, ребята, как старый моряк я могу дать вам только еще один совет: идите и принимайтесь каждый за свое дело и знайте, что на таком судне, как это, все зависит, главным образом, от повиновения. Вам, капитан Топлифт, я также могу дать добрый совет: без рассуждений стрелять в голову каждого, который позволит себе вести себя так, как тот негодяй, которого сейчас увели. Боцман, дать свисток, все вниз!

Я не знал, будет ли это мое приказание исполнено или нет, или, если боцман исполнит его, послушаются ли его свистка люди; но, к великому моему удивлению, боцман повиновался команде, и люди смирно стали расходиться по своим местам.

— Вот, видите, капитан Топлифт, я ничем не повредил вам — и свое дело обладил! — заметил я, дружелюбно хлопнув по плечу Веселого Бродягу.

— Да, действительно, — согласился он, — пойдемте и мы вниз, в каюту, и там побеседуем на свободе.

— Вы обезоружили и укротили самого буйного и отчаянного негодяя всего экипажа, — сказал капитан Топлифт, когда мы с ним вошли в каюту, — и этим сильно подняли свой авторитет в глазах остальных. Они вполне уверовали, судя по вашему поведению, что вы капитан пиратского судна, и теперь я уверен, что имея вас подле себя, несравненно лучше будут управляться с этими молодцами, чем до сего времени. Чтобы поддержать ваш престиж в их глазах, вы, конечно, будете столоваться вместе со мной в каюте, а не в казарменном помещении, и я могу приказать поставить вам здесь койку и снабдить вас приличным вашему званию платьем, не моим, а покойного капитана; оно придется вам как раз.

Я с полной готовностью согласился на все его предложения и тотчас переоделся в предложенное мне платье, после чего вскоре вышел вместе с капитаном на палубу, и люди экипажа относились ко мне, все без исключения, с величайшим почтением. С этого времени я поселился вместе с капитаном Топлифтом в его каюте; капитан был добродушный, хотя и грубоватый с вида человек, конечно, совершенно непригодный для командования такими соколами и таким судном, как этот шунер, промышлявший исключительно разбоем.

Капитан Топлифт рассказал мне, что три года тому назад он был захвачен пиратами, и те, узнав, что он может вести судно и знаком с навигацией, силой удержали его; а впоследствии он мало-помалу свыкся со своим положением.

На мой вопрос, куда они теперь намерены идти, капитан Топлифт ответил, что он идет к испанским владениям.

— Но, — возразил я, — ведь теперь с Испанией мир!

— Я об этом даже не знал, — сказал мой собеседник, — хотя это для нас не составляет разницы: мы все равно берем все, что попало. Но вы хотите знать, почему я лично выбрал этот район; скажу откровенно: я выбрал этот рейс главным образом потому, что не желал встречаться с английскими судами. В сущности, я бы всей душой желал покинуть навсегда этот шунер, но куда я денусь? А жить надо!

— Без сомнения, вы искренен, капитан Топлифт, — заметил я, — и если так, то почему бы вам не зайти в одну из бухт Ямайки? Люди не будут знать, где мы находимся; мы сядем в шлюпку, которая отвезет нас на берег, и больше не вернемся на шунер. Я берусь позаботиться о вас и предоставить вам честный заработок.

— Да благословит вас Бог, сэр, — отозвался капитан, — я постараюсь сделать все, что могу; но нам придется еще поговорить об этом; если экипаж что-нибудь заподозрит, то наша песенка будет спета!

Мы продолжали некоторое время идти, затем изменили курс и пошли в Ямайку. Обыкновенно старший и младший помощники получали приказания от капитана Топлифта и передавали их экипажу. И в случае, если экипаж не одобрял образа действий капитана, то заявлял ему об этом, и капитану приходилось до известной степени считаться с этим, так как здесь на судне каждый пользовался правом голоса.

Хотя все эти люди не были мореходами, но все же достаточно смыслили в деле, чтобы разобраться в карте и заметить, что курс изменен; следовательно, на то должны быть какие-нибудь причины, и они пожелали узнать эти причины.

На это Топлифт ответил, что, по моему совету, он решил зайти с задней стороны острова Ямайки, где, согласно моему уверению, мы, несомненно, встретим богатую поживу, какое-нибудь испанское судно с ценным грузом, если только мы притаимся там на некоторое время где-нибудь в одинокой бухте; теперь как раз время, когда испанские суда идут с юга к гавани, где берут конвоиров.

Этот ответ показался экипажу удовлетворительным, и весь экипаж был весел и в полном повиновении. Мы шли на Ямайку, и когда подошли совсем близко, то убавили паруса и легли в дрейф. Дня три или четыре мы провели в открытом море, чтобы не возбудить подозрения слишком поспешным оставлением судна. Спустя это время капитан Топлифт сказал, что я предлагаю бросить якорь в одной из небольших бухт и послать кого-нибудь на берег, где с возвышенности холма можно будет, наверное, высмотреть какое-нибудь испанское судно и подкараулить его. Экипаж на это согласился, и мы двинулись вдоль берега, отыскивая подходящее для нас якорное место.

В то время, как мы шли параллельно берегу, какое-то судно легло в дрейф неподалеку от берега; мы немедленно подняли паруса и пошли на него. Но так как это судно, по-видимому, не пыталось уйти от нас, то мы изменили несколько курс, чтобы разглядеть его. Когда мы были уже совсем близко, то на нем подняли желтый флаг: это был двухснастный бриг. Странное поведение его нас удивило, но мы стали подходить к нему с бока и заметили, что бриг этот, кроме прекрасной оснастки, во всем остальном смотрел грязным, жалким судном. По мере того как мы к нему приближались, и видя, вероятно, что мы не отвечаем на его сигналы и что, следовательно, мы не то судно, за какое они нас приняли, бриг вдруг разом взял курс по ветру и, подняв все паруса, стал уходить от нас. Мы тотчас же пустились за ним в погоню и быстро стали нагонять. Тогда я взял подзорную трубу из рук помощника и вдруг увидел, что этот бриг тот самый «Транссендант», капитан которого ограбил нас и так бесчеловечно высадил нас на пустынный берег. Для большей уверенности я подозвал португальцев и приказал им посмотреть на бриг в подзорную трубу, не знакомо ли им это судно. И оба подтвердили мое предположение.

— Дайте нам только изловить этого негодяя, — сказал я, — мы рассчитаемся с ним по-свойски! — и недолго думая, я распорядился лучше распределить паруса, отдавал приказания, словом, делал все, чтобы нагнать уходивший от нас бриг.

Команда шунера была чрезвычайно довольна тем рвением, какое я выказал, желая нагнать ненавистное судно, и, судя по тому, с какой радостью они спешили исполнить каждое мое приказание, я мог убедиться, до какой степени они желали, чтобы я был их командиром. Два часа спустя мы были уже на расстоянии пушечного выстрела и пустили ему вдогонку выстрел из одного из наших носовых орудий. Видя, что бесполезно пытаться далее уйти от нас, бриг лег в дрейф, и когда мы подошли к нему, на нем все было готово, чтобы спустить шлюпки. Когда капитан брига явился на наш шунер, я на первых порах держался в стороне, чтобы он не мог меня видеть, так как желал слышать, что он будет говорить. Вместе с ним поднялся к нам на борт и его достойный сын; капитан Топлифт принял его на палубе; оглядевшись кругом, капитан брига сказал:

— Я полагаю, что не ошибся; я опасался сначала, что сделал еще больший промах, чем в действительности. Ведь вы только — торгующее судно, не так ли?

— Да, — сказал Топлифт, — вы не ошиблись!

— Ну, да, я так и думал! Я рассчитывал встретить здесь другой шунер, весьма похожий на ваш, который тоже занимается вольной торговлей, и подал ему сигнал; в тех случаях, когда на шунере есть товар, от которого ему желательно было бы отделаться, я скупаю у него этот товар; быть может, у вас есть что-нибудь такое, что не вполне удобно показать, например, церковная утварь или что-нибудь в этом роде? Я всегда плачу чистые деньги — это мое твердое правило! — добавил он в заключение.

Как оказалось впоследствии, этот негодяй сам много лет вел вольную торговлю, т. е. негласную торговлю, или, иначе говоря, был просто пиратом, но затем ухитрился сбежать с большою суммою денег, принадлежавшей пиратам его экипажа. На эти деньги он приобрел свою землю в Виргинии и этот бриг, которым теперь командовал. Хотя он теперь и не занимался более явным пиратством и негласной торговлей, но зато вошел в сношение с одним капитаном пиратского судна, с которым встретился у Порт-Рояля и условился встретиться здесь, за островом, чтобы скупать у него опасный товар. Но вместо выгодной сделки, он попал теперь льву в пасть: здесь были налицо не только я и двое португальцев, которые могли засвидетельствовать, что он разбойник, но, что еще хуже, среди экипажа нашего шунера находились трое из пиратов экипажа того пиратского судна, имущество которых он себе присвоил, и эти люди тоже сейчас же признали его.

Так как капитану Топлифту было известно об его поведении по отношению ко мне и людям с португальской шебеки, то он счел нужным устроить очную ставку между ним и мной, и потому на его вопрос, не имеет ли что сбыть ему, он ответил:

— Вы должны спросить об этом капитана, вот он! Обернувшись на эти слова, он вдруг увидел меня и пораженный этой неожиданной встречей не находил слов, а мальчуган его громко воскликнул: «Это он, отец! Я тебе говорю, что это он!..»

— Ах ты, сатанинское отродье, ты меня узнал, не так ли? — крикнул я. — Да, ты прав, это я! Послать сюда всех! — приказал я, и весь экипаж тотчас же поспешил на зов, так как они только того и ждали, когда их позовут.

— Ну, ребята, — сказал я, — этот негодяй тот самый, которого мы повстречали, когда были в несчастье. Вместо того, чтобы исполнить долг каждого моряка по отношению к людям, потерпевшим крушение, он ограбил нас, заковал в цепи и, наконец, голыми высадил на необитаемом пустынном берегу, где появлялись бродячие индейцы. Из всех остались в живых только я и эти два португальца, ваши товарищи, которых вы приняли в свою среду четыре месяца тому назад. Все остальные погибли жестокой смертью, а тот, что был со мной, капитан шебеки, был на моих глазах сожжен живым и умер в страшных пытках в плену у индейцев; меня самого чуть было не постигла та же участь. Теперь, ребята, предоставляю вам решить, чего заслуживает этот негодяй.

— Да это еще не все, капитан, — выступили вперед трое или четверо, которые составляли часть ограбленного им пиратского экипажа. — Он присвоил себе наши деньги, сумму, достигавшую 25 000 долларов, представлявших нашу собственность, собственность экипажа того судна, на котором он был только командиром!

— Что вы на это скажете? — спросил я его.

— Скажу, что я был непростительный дурак, что так попался в ловушку, вот что я скажу!

— Капитан Топлифт, — обратился я к своему приятелю, — так как не я командую этим судном, то предоставляю вам решить судьбу этого негодяя! — с этими словами я повернулся и стал спускаться вниз в каюту, когда меня нагнал сын капитана «Транссенданта».

— Мне надо говорить с вами, сэр, когда вы будете одни! — тихо заметил он.

— Что ты там еще выдумал, Пелег? — крикнул ему отец.

— Я постараюсь спасти тебе жизнь, отец, если смогу! — отозвался мальчуган.

— Ты будешь ловок, парень, если это тебе удастся! — сердито пробурчал негодяй.

Я позволил мальчугану последовать за мной в каюту, затем спросил, что он имеет сказать.

— Я имею сказать нечто такое, что стоит жизни более сотни таких мальчуганов, как я!

— Таких мальчуганов, как ты? Да ведь ты последовал за мной сюда, чтобы спасти, если можно, жизнь твоего отца!

— Баа… пусть его повесят! Он был рожден для петли! Я пришел сюда, чтобы спасти мою собственную жизнь, а ему сказал это только для того, чтобы обморочить его!

— Ты подаешь большие надежды, юноша, — заметил я, — так что же ты можешь сообщить мне такого, что может спасти твою собственную шею от петли?

— То, что может, по всем вероятиям, спасти от того же и вашу шею! Услуга за услугу, это, во всяком случае, справедливо!

— Прекрасно, послушаем! — сказал я.

— Нет, сэр, пока вы мне не обещаете пощадить мою жизнь, я не скажу ничего! Я, конечно, могу быть вздернут, как и батька, но предпочел бы, чтобы этого не случилось: я ведь знаю, где скрыты все его деньги, все знаю!

— Ничего обещать я не могу и не хочу! — возразил я.

— В таком случае, я ничего не скажу. Значит, я теперь могу идти на палубу и заявить отцу, что мне не удалось?!

— Стой! — крикнул я. — Так ты говоришь, что то, что ты имеешь мне сказать, является для меня лично чрезвычайно важным!

— Да, и с каждой проходящей минутой становится все более и более важным! — подтвердил он. — Я скажу вам все, открою тайну отца; мне, в сущности, наплевать на отца… он того только и стоит.

— Ну, так вот! Если то, что ты имеешь сообщить мне, окажется действительно важным, я обещаю сделать все, что могу, чтобы спасти тебе жизнь, и не сомневаюсь, что мне это удастся!

— Я также не сомневаюсь в этом! — заметил мальчуган. — Иначе я не обратился бы к вам. Так вот, мой отец пришел сюда, чтобы обделать здесь маленькое дельце с одним пиратским шунером, как он сказал сейчас, но он не сказал вам, что когда мы были в Порт-Рояле, то отец мой имел свидание с капитаном королевского судна, стоявшего там и посланного туда для уничтожения пиратов, и предложил этому капитану за известную сумму передать в его руки нашего приятеля-пирата, с которым мы вели торговлю и обмен товарами.

— Что? Он предлагал предать своего приятеля-пирата? Быть не может!

— Да, отец условился с капитаном королевского судна, что он придет сюда, за этот остров, и когда на условное место придет пиратский шунер, он начнет вести с ним торговые переговоры и задержит его здесь до тех пор, пока не придет королевское судно и не накроет его в этом заливе с поличным! Таково было намерение отца, но вы его изловили; через два часа здесь будет королевское судно, и если оно застанет вас здесь, то все вы будете повешены; это так же верно, как то, что я сейчас еще не повешен. Ну, скажите теперь, разве это не важное сообщение и разве оно не стоит того, что я требовал от вас взамен его?

— Без сомнения, сообщение это весьма важное, если только оно, действительно, верно, — сказал я.

— О, насчет этого не беспокойтесь! Я могу это доказать; я всегда неотлучно состою при отце, и он доверял мне все; я своими глазами видел подписанную бумагу; королевское судно, о котором я говорю, — «Весталка», а капитан ее, подписавший уговор, — Филипп Месгрев, еще совсем молодой человек!

— Б самом деле! — промолвил я отвернувшись, так как не желал, чтобы этот мальчуган видел, насколько меня взволновало его сообщение. Вскоре, овладев собой, я продолжал:

— Я сдержу свое обещание по отношению к тебе, мальчуган; оставайся здесь, а я пойду наверх и постараюсь отстоять твою жизнь!

— Нельзя ли и мне выйти на палубу хоть на минуту? — попросил он.

— Для того, чтобы проститься с отцом? Нет, нет! Лучше будет для вас обоих, если вы избежите этой тяжелой минуты прощания!

— Нет, я не за тем прошу, чтобы проститься с ним; нет, я подожду, когда все будет кончено, только видите ли: я никогда еще не видел, как вешают человека, и мне любопытно взглянуть, как это происходит!

— Прочь, маленькое чудовище! — крикнул я и выбежал на палубу, так как полученное мною от мальчугана сообщение было слишком важно для того, чтобы поспешить тотчас же воспользоваться им.

— Что же, капитан, удалось мальчику спасти жизнь своего отца? — обратился ко мне Топлифт, как только я показался на палубе.

— Нет! — ответил я громко и решительно.

— Так вздернуть его! — крикнули матросы. Петля уже была накинута на шею негодяю; и все было готово; люди ждали только моего возвращения.

В одну секунду капитан «Транссенданта» был вздернут на мачту и повис в воздухе; и если был на свете негодяй, заслуживший вполне свою смерть, то это был именно этот человек. Когда я обернулся, то увидел юношу, подававшего столь большие надежды; он смотрел, как раскачивалось в воздухе тело его отца. Напрасно я искал слез или хотя бы малейшего облачка печали в его глазах; в них не было ничего, кроме простого любопытства; и когда он встретил мой суровый, неодобрительный взгляд, тотчас же поспешил вниз.

— Ребята, — сказал я, обращаясь к экипажу, собравшемуся на палубе, — я получил предупреждение столь большой важности, что предлагаю вам немедленно перерубить якорный канат и уходить на всех парусах, не теряя ни минуты!

— Как, не разграбив судна, не поживившись добычей? — закричали люди, глядя на «Транссендант».

— Не думайте лучше об этом, если вы можете быть разумны! — возразил я.

— Нет, нет, этого не будет! Овладеть судном и бросить его, ничем не поживившись; да виданное ли это дело? — кричали они в один голос и добавляли, что, в сущности, я не их капитан и запретить им грабежа не могу, и многое другое в этом роде, из чего ясно можно было видеть, как легко утратить популярность на борту пиратского судна.

— Я только сказал вам, ребята, то, что должен был вам сказать, и если вы желаете меня выслушать, почему я вам советую все бросить и уходить, я скажу!

— Нет, нет, мы ничего не хотим слушать, скорей на шлюпки! — кричали все и разом кинулись спускать шлюпки; море было совершенно спокойно, и они решили подтянуть шунер к «Транссенданту», чтобы поставить их бок о бок.

— Это все равно, что говорить ветру, что им, когда дело идет о грабеже! — заметил капитан Топлифт, обращаясь ко мне вполголоса.

— Пойдемте вниз, — сказал я ему, — и я расскажу вам, что узнал!

— Что, они будут теперь грабить бриг? — обратился к нам юный Пелег, когда мы вошли в каюту. — Я знаю, где у отца деньги! — С этими словами он кинулся наверх.

Я сказал несколько слов относительно развращенности этого мальчишки и затем сообщил капитану о всем, что мне стало известно.

— Поверьте, — сказал он, — что если бы вы даже сказали им об этом, то они не обратили бы на это внимания; экипаж со шлюпки брига, приехавшей с этим негодяем капитаном, сообщил им, что на бриге есть деньги, и все наши ребята точно очумели!

— Но, я думаю, мальчуган не соврал.

— Да, и в таком случае, что вы намерены делать? — спросил меня Топлифт.

— Я намерен спокойно оставаться внизу, если мне это будет позволено!

— Но я не могу этого сделать: они бросят меня за борт!

— В таком случае бейтесь как можно хуже!

— О, об этом не беспокойтесь! Кроме того, со столь превосходящей нас силой королевского судна мы все равно долго продержаться бы не могли. Однако я должен сказать вам, где следует быть во время боя.

— Где? — осведомился я.

— У входа в пороховой магазин: я готов поручиться чем угодно, что они, наверное, захотят скорее взорвать шунер, чем отдаться живыми неприятелю. Я не скажу, чтобы все, но несколько человек из них, наверное, решат поступить так и всячески постараются привести свой замысел в исполнение. Мои пистолеты здесь. Вам стоит только отворить эту дверь, и вы очутитесь в проходе, ведущем к пороховому складу; смотрите, вот здесь люк, через который подают наверх порох; не допускайте никого к нему.

— Будьте спокойны, капитан, я буду настороже, и в случае, если шунер будет взят и я останусь жив, вам нечего будет бояться за себя.

— Ну, а теперь пойдемте наверх!

— Идите, я следую за вами! — сказал я.

— Наконец-то я один! — воскликнул я, когда капитан Топлифт вышел. — Боже мой, в каком я положении! Мой родной брат здесь! Чего только не произойдет здесь, прежде чем пройдут всего одни только сутки! Филипп теперь, быть может, всего в каких-нибудь десяти милях от меня, командует судном, которое с минуты на минуту должно атаковать то судно, где нахожусь я; что они возьмут нас, в этом я нимало не сомневаюсь, но чем рискую я при этом? Быть убитым в бою, когда они возьмут нас на абордаж, или же быть повешенным, как все без исключения на этом судне? Хотел бы я знать, что именно ждет меня! Во всяком случае, меня давно уже считают мертвым, и, вероятно, мой труп не будет опознан в числе других трупов; быть может, это и лучше!

Я пошел в склад, достал оттуда мои парусинные штаны и клетчатую рубашку и нарядился в них, предпочитая быть убитым в этом наряде, чтобы меня выкинули за борт, как простого матроса. Переодевшись, я вышел на палубу; я слышал трение одного судна о другое и поэтому знал, что суда стояли теперь уже борт о борт. На борту «Транссенданта» все было в волнении: шум, крик, гам и ругань, а на борту пиратского шунера не было ни души, кроме капитана Топлифта и меня.

Я не могу сказать, что никогда не видал подобных сцен; я их видел немало служа на каперских судах: пираты и матросы каперских судов и даже солдаты регулярных войск, раз только дело доходит до разграбления неприятельского судна или города, становятся одинаковыми маньяками. В какие-нибудь полчаса они раскрыли все хранилища, перерезали весь экипаж и отыскали сокровища капитана, на которые им указал сам юный Пелег, который хотел во что бы то ни стало получить свою долю, но вместо того получил здоровый удар тесака, отрубивший ему правое ухо и нанесший жестокую рану в плечо. Однако, несмотря на эту рану, правая рука его не утратила способности действовать, и в то время, как ранивший его человек нагнулся над кучей червонцев и стал загребать их обеими руками, маленький дьяволенок всадил ему нож в бок так глубоко, что его обидчик упал, смертельно раненный, и тут же испустил дух. Все с такой жадностью накинулись на груду червонцев, что на Пелега в общей свалке никто не обратил внимания, и он тихонько выбрался из давки и перебрался на шунер. Мы видели, как он шел, обливаясь кровью, но не стали его расспрашивать, и он прошел вниз по носовой лестнице.

— Что он там делал, этот мальчик? — заметил Топлифт.

— Я думаю, он ссорился там с нашими людьми из-за дележа добычи!

Грабя судно, наши люди не преминули, конечно, добраться и до спирта, и не прошло часа времени, как три четверти людей были уже пьяны. Кроме всего остального, они нашли целые запасы хорошего и дорогого платья и щеголяли теперь в расшитых золотом и галунами камзолах поверх своих грязных рваных рубах или курток. Шум и гам возрастал с каждой минутой, когда Топлифт, не спускавший глаз с горизонта, вдруг воскликнул:

— Видит Бог! Это оно и есть, королевское судно! Я выхватил подзорную трубу у него из рук и вскоре убедился, что он был прав. Это было большое, красивое судно, несшее 18 или двадцать орудий; оно как раз показалось из-за мыса и находилось сейчас на расстоянии не более семи миль от нас. У нас кругом был полный штиль, а его еще гнало ветром с моря, а потому уйти от него казалось совершенно невозможным.

— Ну, что же мы станем делать? — спросил капитан Топлифт. — Позволить ли королевскому судну подойти к нам на пушечный выстрел, не сказав ни слова нашим людям, или же указать им на грозящую всем опасность и уговорить возвратиться на шунер, чтобы приготовиться к бою?

— В данном случае вы должны поступить, как знаете, — сказал я, — мне безразлично, как бы вы ни поступили. Через час будет уже совершенно темно, а королевское судно не успеет еще подойти к тому времени. Я бы предпочел избежать боя и, если возможно, просто уйти от него без всякого шума; но боюсь, что это будет невозможно!

— Во всяком случае, я должен пойти к ним на бриг и предупредить их: если они узнают, что мы знали об опасности и ничего не сказали, то не станут с нами церемониться и без рассуждений выкинут за борт!

Капитан Топлифт отправился на бриг и, созвав тех людей, которые были еще трезвы, сказал им, что на нас идет королевское судно, что оно уже всего в семи милях от нас, и что если мы будем взяты, то никому не сносить своей головы. Эти слова разом положили конец общему беспорядку, шуму и гаму среди не совсем еще опившихся людей. Большинство их поспешило вернуться на свое судно, но тех, кто был безмерно пьян, с трудом удалось уговорить покинуть бриг. Наконец, все перебрались на шунер, и, отойдя от брига, наше судно стало готовиться к бою.

Капитану Топлифту пришлось несколько переместить людей: все те, кто должен был подавать снаряды и порох для орудий, были пьяны. К тому времени, когда наше судно было приведено в боевую готовность, и до нас дошел легкий ветер, королевский корвет был уже на расстоянии не более трех миль от нас. К счастью, было совершенно темно, так как в этих широтах не бывает сумерек. Посоветовавшись, какой нам избрать курс, чтобы, если возможно, избежать корвета, мы решили держаться у самого берега и постараться пройти мимо королевского судна незамеченными. Мы знали, что если нас заметят, то мы, без сомнения, будем вынуждены вступить в бой; но если нам удастся пройти незамеченными, то мы могли рассчитывать совершенно уйти.

Мы повернули руль и шли наперерез, рассчитывая пройти под носом у корвета, как вдруг заметили, что «Транссендант» охвачен пожаром; пьяные, вероятно, заронили там огонь прежде, чем вернуться на свое судно. Вскоре зарево пожара осветило залив на громадном пространстве, и мы увидели королевский корвет так же ясно, как днем. Из этого мы заключили, что и на корвете, в свою очередь, также увидели нас. Корвет тотчас же изменил свой курс и пошел прямо на нас. Нам оставалось только принять бой, и экипаж, наполовину пьяный, заявил, что они будут биться, пока шунер не пойдет вместе с ними ко дну.

Через четверть часа корвет подошел к нам совершенно близко, и мы открыли по нему огонь, метя в его мачты и снасти. Я, переодетый, во все время боя продолжал оставаться спокойно в каюте. Спустя несколько минут и корвет открыл по нас огонь. Крики пьяных и стоны раненых сливались наверху в один общий гул, но наш экипаж не прекращал огня и сражался молодецки, несмотря на столь неравные силы.

Спустя некоторое время несколько человек ворвались в каюту; я стоял у двери, ведущей к пороховому складу, и был занят тем, что подавал наверх порох и снаряды, так как это позволяло мне оставаться незамеченным, и люди думали, что я один из них, приставленный сюда для этой работы.

Ворвавшиеся матросы громко кричали:

— Где капитан? Он нам нужен, чтобы руководить боем! Топлифт просто баба; он ничего не смыслит в этом деле!

Я ничего не отвечал, но, повернувшись к ним спиной, продолжал молча подавать наверх порох. В этом платье они не узнали меня и, не найдя в каюте капитана, снова выбежали на палубу. Теперь корвет был уже борт о борт с нашим шунером; он беспощадно посылал в него выстрел за выстрелом, причиняя ему каждый раз серьезные повреждения и пробивая его насквозь во всех направлениях, так что внизу становилось теперь не менее опасно, чем наверху, на палубе. Становилось ясно, что шунер продержится недолго; тем не менее наши люди продолжали стрелять по королевскому судну с большой решимостью и, отрезвленные грозящей им опасностью, теперь как будто остепенились. Но к этому времени чуть не половина экипажа была уже или убита, или ранена, и орудия наши были завалены трупами. Я услыхал в тот момент, когда страшный бортовой огонь неприятеля заставил трещать наше бедное судно, как наверху крикнули: «Подожди стрелять минуту, надо очистить палубу!»

Покидав за борт тела убитых и перерезав снасти, обрушившиеся на палубу и мешавшие движению, пираты снова принялись отвечать неприятелю, хотя бой был, очевидно, совершенно безнадежен. Я не мог не восхищаться мужеством и стойкостью этой жалкой горсточки людей, выказывающих столько мужества. Хотя дальнейшее сопротивление было совершенно бесполезно, они все же предпочитали умереть у своих орудий, чем быть повешенными.

Однако, как-никак, крики наших неутомимых борцов и грохот выстрелов из орудий постепенно начали ослабевать. Неприятельский огонь сметал людей и портил одно за другим наши орудия. Борт шунера был пробит в десятках мест, и вода проникала в него так быстро, что начинала уже подступать к пороховому складу.

В этот момент я услышал крик абордажа и скрип двух судов, тершихся друг о друга, а минуту спустя люди устремились вниз, и один из них побежал прямо к пороховому складу. Это был тот самый рыжий детина, которого я приказал заковать в кандалы в первый день моего пребывания на шунере.

— Идите сюда! — крикнул он остальным. — Мы взорвем и себя, и корвет на воздух! Отправим и их, и себя одновременно к черту на побывку! Эй, ты там, прочь с дороги!

— Назад! — крикнул я.

— Назад? — повторил он и направил свой пистолет на дверь порохового склада.

Одним движением я вскинул вверх его руку, и пистолет, вылетев из его руки, ударился о скрепы потолка каюты в противоположном ее конце.

— Чтоб тебя разорвало! — крикнул он. — Впрочем, у меня есть еще другой! — И он стал вытаскивать из-за пояса другой пистолет, но прежде, чем успел это сделать, я прострелил ему череп выстрелом из пистолета, который держал наготове с взведенным на всякий случай курком.

При этом его товарищи подались назад, а я навел свой второй пистолет на них и сказал:

— Кто сделает шаг вперед, тот мертв, уходите отсюда!

В этот момент экипаж корвета, очистивший от неприятеля палубу, устремился вниз, и пираты выбежали из каюты, запрятавшись, где могли. Видя входящих людей с королевского судна, я сказал им:

— Поставьте охрану к дверям порохового склада, они уже пытались взорвать судна!

— Кто вы такой? — спросил меня офицер.

— Пленник! — ответил я.

— Так отведите его наверх и останьтесь двое при нем; закройте пороховой люк и охраняйте склад!

— Благодарение Богу, — подумал я, — что все это теперь уже кончено!

Повинуясь приказанию своего офицера, один матрос схватил меня за шиворот и потащил на палубу, где передал меня другим своим товарищам, которые тотчас же отвели меня на корвет.

Всех нас, оставшихся в живых из экипажа шунера, отвели вниз; всего человек 18, не более, и я был рад, что увидел в числе других капитана Топлифта, хотя и серьезно раненного, но все же живого. Здесь мы пробыли, сбившись в кучу, под охраной десяти человек матросов, более часа, и в это время узнали из доносившихся до нас сверху голосов, говоривших на палубе, что шунер пошел ко дну. После этого орудия на корвете были накрыты чехлами, и людям была произведена раздача спирта, затем была произведена перекличка, расставлены часовые, и все стихло до утра,

Я спросил у часового, сторожившего нас, кто командир этого судна, на что мне этот человек довольно грубо ответил:

— А тебе что до того, висельник?

— На вежливый вопрос следует дать такой же вежливый ответ! — наставительно заметил я.

— Да, всякому другому, но тебе я говорю, что если ты не хочешь, чтобы я заткнул тебе глотку своим платком, то лучше не разевай рта!

Но мне и не нужно было повторять ему свой вопрос, так как на палубе один из офицеров в этот самый момент довольно громко произнес: «Это распоряжение капитана Месгрева».

И этого было с меня довольно. Я прилег вместе с остальными пленными на подстилке, кинутой нам на голые доски пола, и стал дожидаться рассвета. Все кругом крепко спали. Странно, что все эти люди, которые прекрасно знали, что через несколько дней, а может быть даже на следующее утро, они будут повешены, могли спать так крепко и безмятежно, тогда как я, который теперь мог надеяться, что всем моим мучениям наступил конец, за всю эту ночь ни на минуту не мог сомкнуть глаз. Однако я был вполне счастлив своими мечтами в продолжение этой ночи и не менее счастлив, когда настал день.

После обеда приказано было привести всех пленных наверх. Нас под конвоем вывели на палубу и выстроили всех в ряд. Я стал смотреть по сторонам, надеясь увидеть брата, но его не было на палубе. Здесь был его старший помощник, лейтенант и несколько младших офицеров да еще письмоводитель с бумагой, пером и чернилами, который должен был записывать имена и показания пленных.

— Кто был капитан затонувшего шунера? — спросил старший лейтенант.

— Я, сэр, — сказал Топлифт, — хотя и был им против воли!

— О, конечно! Каждый из вас был на этом судне против своей воли! Как ваше имя? Запишите, мистер Пирсон! Жив еще кто-нибудь из офицеров?

— Нет, сэр! — ответил Топлифт.

Затем стали опрашивать имена всех по порядку и всех записывали; случилось так, что я оказался последним; желая поскорее увидеть брата, я вышел на палубу первым, но нас начали опрашивать с другого конца шеренги.

— Ваше имя? — спросили, наконец, меня.

— Я не принадлежал к экипажу шунера! — сказал я.

— Ну, конечно, нет! Вы попали на него прямо с облаков!

— Нет, сэр, не с облаков, я подплыл к нему вплавь, спасая свою жизнь!

— В таком случае, вы из огня кинулись в полымя, могу вас уверить, потому что теперь вам все равно придется проститься с жизнью, приятель!

— Я думаю, что нет, — сказал я, — напротив, я чувствую себя теперь в полной безопасности!

— Не угощайте нас своими баснями, милейший, а назовите нам просто свое имя, и этого будет вполне достаточно!

— Прекрасно, сэр, я готов! Мое имя — Александр Месгрев, сэр! Я — старший брат вашего капитана Филиппа Месгрева и буду вам очень признателен, если вы спуститесь к нему в каюту и уведомите его о том, что я здесь!

И старший лейтенант, и офицеры с недоумением посмотрели на меня, точно так же, как капитан Топлифт и пираты. Старший лейтенант, по-видимому, не знал, как ему отнестись к моим словам, принять ли их за пустую похвальбу или отнестись с доверием, и не знал, что ему делать, когда капитан Топлифт сказал:

— Я, конечно, не знаю, то ли именно лицо этот джентльмен, каким он себя называет, но, несомненно, верно, что он приплыл к нашему шунеру, спасаясь от преследовавших его индейцев, что вам могут подтвердить все мои люди, а также и то, что он никогда не был одним из нас! Экипаж предлагал ему сделаться их капитаном вместо меня, но он отказался наотрез!

— Да! — подтвердили пираты. — Это правда!

— Прекрасно, сэр, в таком случае я передам капитану то, что вы мне поручили сказать ему!

— Для большей уверенности, — заметил я, — я напишу на клочке бумаги мое имя, и вы отнесете эту записку моему брату; он знает мой почерк и мою подпись.

Мне подали бумагу и перо, я написал свое имя, и старший лейтенант понес этот листок бумаги в каюту капитана. Спустя минуту он вернулся и пригласил меня следовать за ним.



ГЛАВА XIX | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | ГЛАВА XXI