home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА XVII

Его Преподобие.Прибытие в Рио.Оливарец.Возмездие.Отъезд из Рио.На коралловом острове.Во власти разбойника. — Спасаемся от индейцев. — Счастливая находка.

На другой день Его Преподобие прислал за мной и, пригласив сесть, попросил рассказать ему подробно все, что произошло со мной с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз. Я исполнил его желание, и это заняло у нас чуть не все время от обеда до ужина.

— Да, — сказал мой благодетель, — ваша жизнь была до сих пор полна приключений, но я надеюсь, что теперь они окончатся, вы вернетесь к своим друзьям и заживете мирно и спокойно. Услуга, оказанная вами нашему делу, никогда не забудется.

После таких ласковых слов я осмелился спросить своего собеседника, каким образом он теперь находится на службе у португальского короля, и он на это сказал мне следующее:

— Я родом из Ирландии, сын мой, и получил образование в С.-Омере. Затем по окончании мною курса наук я был послан в Испанию, по распоряжению нашего ордена. Я был тогда еще очень молод и после того побывал везде: меня посылали во все концы света. У нас не должно быть ни родной, ни чужой страны; все мы служим святой церкви и отправляемся туда, куда нас посылают. Если бы вы были католик, сын мой, я мог бы двинуть вас так быстро, что вы и представить себе не можете. Впрочем, вы собираетесь вступить в брак, и этим все сказано!

Полагая, что Его Преподобие утомился за день и своими ревизионными работами, и моим долгим повествованием, я просил разрешения откланяться.

Спустя три дня Его Преподобие сказал мне, что думает возвратиться в Рио, и я, вспомнив о своем схороненном алмазе, решил увезти его с собой. Мне нечего было опасаться, что меня станут обыскивать, так как я находился под особым покровительством Его Преподобия, и я пошел в свой домик, вырыл замазанный в глину алмаз и, обмыв его, теперь впервые отнесся к нему с надлежащим вниманием. Это был, несомненно, камень громадной ценности, но какой именно, это я едва ли мог определить с известной точностью. Судя по тому, что мне удалось узнать от директора, который имел обыкновение постоянно оценивать приблизительно каждый сколько-нибудь крупный камень, принесенный ему по окончании работ на копях, я считал, что камень этот по меньшей мере должен стоить 20 000 фунтов на наши деньги. Я, конечно, имел осторожность не сунуть его просто в карман платья, а тщательно зашил в подкладку.

На следующее утро, когда отдано было распоряжение садиться на коней и трогаться в путь, я был необычайно счастлив; мой чемодан был уложен, моя старая Библия не была забыта, и накануне еще, ложась спать, я от всей души возблагодарил Бога за то, что провожу здесь последнюю ночь.

На рассвете Его Преподобие простился со всеми, и мы благополучно миновали одну за другой спускные решетки блокгаузов, на что я даже не надеялся до сих пор. К полудню мы расстались с Сиеррой, и я вздохнул полною грудью, впивая в себя вольный воздух равнины. Слуги и часть вьючных мулов несколько опередили нас, чтобы успеть все приготовить для Его Преподобия на месте привала, заранее намеченном.

Погода стояла чрезвычайно жаркая, и солнце пекло нестерпимо. Ровно в полдень мы сделали привал, где нас ждал обед и обычная в этих странах «сиеста», т. е. полуденный отдых. Когда мы прибыли к месту привала, слуги успели уже разбить большой походный шатер для Его Преподобия, и все было готово для обеда. Сойдя со своего мула, иезуит расположился в шатре, где, наконец, нашел защиту от палящих лучей солнца, и пригласил всех нас последовать его примеру; мы уселись также в шатре, но на почтительном расстоянии от Его Преподобия.

Чтобы вполне насладиться приятной прохладой, св. отец снял с себя верхнюю черную рясу, какие обыкновенно носят иезуиты, и положил ее подле себя на земле. Нам подали обед; и несмотря на томительную жару, все были веселы и довольны. После обеда все расположились на отдых, кто где мог, пользуясь каждым клочочком тени от шатра или сложенных на земле вьюков, и предались сиесте на целых два часа. По прошествии этого времени Его Преподобие проснулся, встал и подал знак отправляться в путь. Нам подвели коней, а иезуиту — мула; тогда один из его слуг поднял с земли его рясу и помог ему надеть ее.

Когда Его Преподобие одевал рясу, я заметил, что из бокового кармана ее, в который иезуит клал свой молитвенник и носовой платок, высовывается голова змеи. Змея эта мне была хорошо знакома; работая в копях в Сиерре-де-Эспинхако, мы часто находили этих змей, и двое или трое из работавших вместе со мной каторжан поплатились жизнью за свое неосторожное обращение с этими гадами. Укус этих змей всегда смертелен, и яд их так силен, что через пять минут человек умирает в страшных мучениях, и никто не может спасти его.

Его Преподобие держал платок в руках и, конечно, прежде чем сесть в седло, положил бы его в карман, причем, несомненно, был бы укушен змеей; и вот в тот момент, когда Его Преподобие застегивал ворот своей рясы, я кинулся к нему, сорвал с него рясу и, бросив на землю, стал топтать ее ногами, зная, что это единственное средство убить змею, не дав ей возможности причинить вреда. Присутствующие были в недоумении; никто не видал змеи; некоторые думали, что я помешался; другие же, возмущенные подобным обращением с рясой столь высокочтимого духовного лица, не удержались и воскликнули: «Heretico malaetto!»[176]. Ощупав под ногами змею, очень короткую, но толстую, с головой, напоминающей жабу, я несколько раз сильно ударил ее каблуком по голове, после чего почувствовал, как она еще шевелилась у меня под ногой, затем перестала шевелиться. Тогда я поднял с земли рясу и, взяв ее за подол, вытряхнул из нее убитую мною змею, которая черным клубком упала к моих ногам.

— Благодарю тебя, Господи, Которого все мы чтим и Которому все мы поклоняемся! Благодарю Тебя, что ты позволил мне быть орудием спасения Его Преподобия от ужасной смерти! — воскликнул я, став на колени, и Его Преподобие, видя ту опасность, которой ему удалось избежать, сделал то же самое и возблагодарил Бога. Его примеру последовали и все остальные и все вместе вознесли свои молитвы к Богу.

— Да, братья, — сказал Его Преподобие, подымаясь с колен, — дал бы Бог нам увидеть, как все христиане, каких бы ни было вероисповеданий, соединились воедино, чтобы дружными усилиями попереть главу невидимого змея, ищущего смерти душ наших.

Затем он обратился лично ко мне:

— Сын мой, благодарю тебя за то, что ты сделал для меня, да вознаградит тебя Бог!

Тогда я объяснил ему мой странный, по-видимому, образ действий; я сказал, что, зная смертельное действие укуса этой змеи и опасаясь, что Его Преподобие, желая положить платок, опустит руку в карман прежде, чем я успею его предупредить, не нашел другого средства предупредить несчастье, как сорвав с него рясу, в чем я почтительно извиняюсь теперь перед ним.

— Нет надобности в извинениях, сын мой, когда спасаешь жизнь человека, — улыбаясь возразил он. — Ну, а теперь на коней, пора и в путь!

Едва ли надо говорить, что на возвращение мое в Рио при данных условиях потребовалось менее половины того времени, какое было нужно нам, чтобы пройти от Рио до алмазных копей. По прибытии в Рио мы поселились в роскошном дворце, отведенном Его Преподобию на время его пребывания в этом городе, и мое помещение было чисто княжеское по роскоши и богатству убранства. В продолжение нескольких дней, в течение которых Его Преподобие часто виделся с вице-королем, я не видал своего покровителя, но в один прекрасный день меня позвали к нему.

— Сын мой, — сказал он, — я не тратил даром времени и сразу же приступил к расследованию вашего дела. Все, что вы мне сказали, правда. К стыду местного правительства и начальства, из допросов видно, что этот негодяй Оливарец по прибытии в здешний порт отправился к секретарю суда, где разбираются такие преступления, и заявил, что у него на судне содержатся двое англичан-зачинщиков, пытавшихся взбунтовать его экипаж и захватить судно, причем они ранили опасно нескольких из его людей и чуть не убили его самого. На основании всего этого он желает предать их в руки правосудия, но это задержало бы его судно, которое должно быть к определенному сроку в известном порту. Так как в качестве свидетелей должны быть вызваны люди его экипажа, и дела этого рода часто тянутся очень долго, а каждый просроченный день может принести ему серьезные убытки, то он просил наказать этих людей без вызова команды. Он предложил даже уплатить довольно крупную сумму, лишь бы только избежать задержки. Секретарь, по-видимому, прекрасно понял, в чем дело, и получив 500 крузадо (cruzado), признал показания Оливареца, подтвержденные присягой, достаточно убедительными доказательствами виновности обвиняемых, на основании которых вы и ваш товарищ были приговорены судом к пожизненной каторге. Не так-то легко добыть все эти сведения, — продолжал иезуит, — но допрос производился тщательно, и в конце концов все раскрылось, Подкупленный Оливарецом секретарь уже поплатился за свой возмутительный поступок и сослан на ваше место в копи, на пожизненную каторгу; что касается самого Оливареца, то я сейчас сообщу вам по порядку всю его эпопею. По прибытии сюда он, по-видимому, выгодно сбыл свой живой товар и, получив деньги, выделил из них по небольшой доле каждому из своих людей, которые тотчас же отправились на берег и по обыкновению всех английских моряков, особенно матросов, все перепились. Тогда Оливарец сговорился с местной полицией, чтобы их всех перехватали и рассадили по тюрьмам за буйство и бесчинство, а на другой день отправился к ним, стал уверять каждого из них, что он серьезно скомпрометировал себя в пьяном виде и что требуется очень крупная сумма денег, чтобы вызволить их из беды. Затем он уверил, что внес за них эту сумму, и приобретя новый груз для своего судна, забрал всех своих матросов на судно и снова пошел к берегам Африки.

Через три месяца он снова возвратился сюда с живым грузом и опять продал его с большой выгодой для себя. Здесь он разыскал свою мать и купил прекрасное поместье, приблизительно в семи милях от Рио. Здесь он поселил свою мать и оставил при ней достаточное количество рабов, чтобы держать в порядке усадьбу и возделывать поля. Экипаж свой он обсчитывал и обманывал, как только мог, и прежде чем снова отправиться на африканское побережье, женился на прекрасной и милой девушке, дочери своего соседа по имению. Затем он сходил еще и еще раз к берегам Африки, все с одинаковым материальным успехом; но в продолжение этого времени он всячески старался незаметным образом отделаться от своего экипажа, особенно от тех нескольких человек, которые начали понимать его игру и становились для него неудобными. С этой целью он взял к себе на судно нескольких португальцев, а этих англичан оставил на берегу как бы случайно. Перед четвертым рейсом к берегам Африки он, по-видимому, удовлетворил оставшихся у него в экипаже англичан, выдав им несколько сот долларов перед уходом из порта. Вместе с тем он пополнил экипаж новыми матросами-португальцами, не являвшимися уже пайщиками предприятия, а просто вольнонаемными матросами, по отношению к которым он не имел никакого рода обязательств. По прибытии в Африку часть англичан его экипажа умерла, своей ли смертью, от лихорадки или же от отравления каким-нибудь ядом, трудно сказать; остальных же он высадил на берег, и все их достояние, в том числе и те несколько сот долларов, которыми он удовлетворил претензии своих бывших пайщиков, присвоил себе. Вернувшись из своей четвертой поездки к берегам Африки и освободившись окончательно от своих соучастников, нажив весьма порядочный капитал, Оливарец решил совсем поселиться в Рио и жить в своем богатом поместье с матерью и женой, и шунер свой стал посылать к берегам Африки под командою молодого капитана-португальца, которому было поручено продолжать торговлю рабами. При этих новых условиях шунер совершил уже два рейса и теперь со дня на день ожидается обратно в Рио. Вот история злодеяний этого человека, — сказал в заключение Его Преподобие, — а вот и принятое им за них возмездие. Если бы его накрыли в самом начале его преступной карьеры, наказание, которое ему пришлось бы понести, было бы сущим пустяком по сравнению с тем, что обрушилось теперь на его голову. Тогда у него не было никакой собственности, никаких семейных уз, т. е. почти ничего, о чем бы он мог сожалеть, а теперь у него жена, ребенок, богатое поместье, капиталы, приятная и роскошная жизнь. Теперь, когда он, так сказать, достиг вершины благополучия житейского, когда вернулся на родину и стал уважаемым гражданином, как почти каждый зажиточный человек, — его схватили, арестовали, засадили в тюрьму, подвергли бесчисленным допросам и ввергли в безнадежное отчаяние. Теперь он тоскует в тюрьме, ожидая своего смертного приговора, и приговор этот уже произнесен, только еще не сообщен ему. У него нет даже утешения, что он оставляет своих близких и дорогих, обеспеченных от нужды, так как все его имущество, по закону, как нажитое незаконным путем, путем пользования чужой собственностью, переходит к вам, как законному владельцу и пострадавшему лицу. Потому все оно теперь конфисковано в вашу пользу, и как только все будет реализовано, деньги будут выплачены вам полностью. Из всего этого вы видели, сын мой, — закончил свою речь иезуит, — что мне удалось, наконец, добиться правосудия для вас.

Я, конечно, стал всячески благодарить своего благодетеля, но он прервал меня, сказав:

— Я, сын мой, прислан сюда именно для того, чтобы блюсти здесь правосудие и требовать его от властей и судей по отношению к каждому человеку. Но это задача нелегкая в стране, где все помышляют только о накоплении богатств, совершенно не считаясь с тем, какими путями они их приобретают!

Затем Его Преподобие обратился ко мне с несколькими вопросами относительно моих родственников, моей семьи и связей, и я отвечал ему всю правду, ничего не скрывая, сказал ему, кто я и почему покинул в ранние годы родительский дом; после того он еще долго расспрашивал меня и, после двухчасовой дружеской беседы, отпустил меня, сказав на прощание:

— Знайте, сын мой, что вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, покровительство и на мою благодарность, как за ваше общее дело, так и за себя лично!

Прежде, чем я успел уйти, Его Преподобие сказал мне, что отправляет депеши в Лиссабон, и если я желаю уведомить моих друзей о предстоящем возвращении в Англию, то могу написать им, и он ручается, что они будут непременно доставлены в Англию. Понятно, я с радостью воспользовался этим предложением и попросил бы позволение самому отправиться с этим пакетботом, если бы не был задержан в Рио делами; мне предстояло еще получить деньги, вырученные от продажи конфискованного имущества Оливареца, которые я считал собственностью мистера Треванниона, и это получение денег задержало меня еще на шесть недель, в продолжение которых Оливарец был казнен через повешение на городской площади Рио.

Сумма, вырученная от продажи его имущества, равнялась 28 000 крузадо; не зная, что мне делать с этими деньгами, я обратился за советом к Его Преподобию, и он выдал мне чеки на Государственное Казначейство в Лиссабоне. Один из этих чеков я в скором времени отправил мистеру Треванниону с письмом и дубликатом первого моего письма к нему и другим письмом ему и Эми, сообщая о моем намерении вернуться в Ливерпуль при первой же возможности. Все это я отправил с португальским фрегатом, отправлявшимся в Европу не прямым путем, а с заходом во многие порты; я не хотел отправиться с этим судном, так как оно могло подолгу задерживаться в попутных портах. Но вскоре я стал рваться в Англию всей душой и решил ехать с первым отходящим в Европу судном. 1000 крузадо я на всякий случай оставил себе на путевые расходы, но за время моего пребывания в Рио в ожидании судна деньги эти постепенно расходовались. Наконец иезуит уведомил меня, что посылает срочные депеши в Лиссабон, и что если я желаю, то могу отправиться с этим маленьким, но чрезвычайно быстроходным судном. Я сердечно поблагодарил его, с радостью ухватился за его предложение и безотлагательно поспешил в свою комнату — собирать и укладывать свои вещи. Я сказал, что буду готов, и вручил капитану шебеки небольшую сумму, чтобы он приобрел на эти деньги все, что он сочтет нужным для меня в пути или необходимым для моего удобства. По его уходу я пошел проститься с Его Преподобием, с которым мы простились очень дружески, сердечно, затем я уже с вечера отправился на шебеку.

При легком ветре это маленькое судно было чрезвычайно быстроходно, но оно было слишком мелко для того, чтобы плавать в Атлантическом океане. Тем не менее, как утверждал ее капитан, эта шебека уже несколько раз переплывала океан, и он надеялся, что и это еще далеко не последний ее рейс.

Обыкновенно капитан шебеки избирал такой путь: он шел прямо к северу до Антильских островов, затем оттуда к Багамским островам, а оттуда уже прямо в Лиссабон. Экипаж состоял всего из восьми человек, не считая капитана, но так как судно имело не более 30 тонн водоизмещения, то и этого экипажа было достаточно. Мы шли ходко и благополучно, пока не достигли 24-го градуса северной широты; но когда мы пошли к востоку, чтобы перерезать Атлантический океан, нас настигла сильная буря, продолжавшаяся несколько дней.

К концу второй ночи я стоял на палубе, следя за бешеными порывами огромных зеленых волн, между которыми, словно птица, быстро неслось и ныряло наше маленькое судно.

Вдруг я увидел, что море впереди нас представляет собою одну сплошную массу белой пены, и в тот момент, когда нас подняло на гребень волны, я видел, что нас кинет непременно на эту пену; так оно и случилось. Крутясь и вертясь в этой клокочущей, как в кипящем котле, пене, покуда вал не миновал нас, мы затем были подхвачены новым набежавшим на нас сзади валом и брошены вперед с такой силой, что мне показалось, будто шебека разлетелась в щепки, когда она ударилась со всего маху о скалу и засела на ней. К счастью, это был мягкий коралловый утес, иначе мы бы все погибли. Следующая волна снова подняла нас и кинула еще дальше вперед, а когда она отхлынула, наша маленькая шебека засела высоко на сухом месте, сильно накренившись на бок и выставив наружу свою подводную часть.

Волны набегали и убегали, ревели и пенились вокруг нас, но уже не подымали больше шебеку и не смывали нас с палубы, потому что все мы повисли на снастях и держались за них. На наше счастье, нашу короткую толстую мачту, на которой был укреплен косой парус, не снесло, и мы провисели на снастях до утра, цепляясь за ванты и не обменявшись ни словом друг с другом.

По мере того как ночь близилась к концу, буря стихала и волны улеглись. Вода мало-помалу начинала отступать и уходить, и в промежутки, когда она отходила, мы могли бы пешком дойти до берега, но мы оставались на судне до полудня и за это время успели убедиться, что судно было переброшено через коралловые рифы, образовавшие в этом месте положительно неприступное заграждение и уходившие на одну или две мили протяжения в открытое море. Наши люди, совершенно измучившиеся за ночь и изнемогающие от столь продолжительного напряжения, теперь, видя себя в безопасности и пригретые теплыми лучами солнца, стали мало-помалу оживать и приходить в себя. Тогда мы собрались все вместе и стали совещаться, что нам теперь делать. Никакой возможности сняться с мели не было; мы даже не могли сказать точно, где мы находимся; капитан и я были того мнения, что нас выкинуло на один из мелких островков Багамского архипелага, и как оказалось потом, предположение наше было верно. Собравшимся матросам мы объявили, что, по всем вероятиям, нам не скоро представится возможность покинуть этот остров, и потому мы все должны дружно приняться за работу, соорудить большой навес из парусов и свезти на берег наши припасы.

Люди наши, смирные и приличные ребята, не похожие на английских матросов, не пьяницы и не буяны, охотно согласились на наши предложения; решено было с завтрашнего утра приняться за работу.

Это несчастье с шебекой было для меня большим горем; ведь я уже предвкушал радость близкого свидания с Эми и отлично понимал, как мало у нас было надежды быть замеченными каким-нибудь проходящим судном; во всяком случае, много месяцев пройдет прежде, чем это случится. Но у меня был в жизни большой опыт, я знал, что Богу все возможно, и потому с полным упованием говорил: «Господи, да будет воля Твоя!»

Эту ночь мы еще провели на судне; на другое утро буря совсем утихла; море отступило настолько, что, к нашему великому удивлению, мы очутились на расстоянии не менее 30 саж. от воды.

Прежде всего мы поспешили осмотреть остров и убедиться, имеется ли на нем пресная вода. Так как остров этот имел не более двух миль в окружности, то это заняло у нас немного времени. К счастью, почти в самой середине острова мы нашли глубокую яму, род колодца, вырытого в мягком коралловом утесе какими-нибудь другими несчастными, раньше нас потерпевшими крушение на этом острове; в этом колодце была вода, хотя и несколько черноватая, но все же пресная.

Весь остров был окружен кольцом коралловых рифов, между которыми там и сям стояли озера или протекали каналы морской воды. Разные рыбы тысячами плескались в этих тихих глубоких озерах или реках, особенно после бури последних дней. Но на всем острове не было ни деревца, ни кустика, ни малейшего признака растительности. Однако мы вскоре убедились, что на острове водятся кайры, или дикие горлицы, так как мы стали находить их яйца, недавно зарытые в песке.

После осмотра мы вернулись на судно и с помощью кольев и парусов соорудили большой навес на высшей точке островка, на высоте 10 — 15 футов над уровнем моря. Под этим шатром могли бы поместиться человек 50, а потому нам было очень просторно; мы перенесли сюда наши постели, сундучки и кухню, а в некотором расстоянии от шатра соорудили печь с помощью небольшого камбуза, т. е. переносной печи, какие устанавливаются на небольших торговых судах. Один из людей принес воды из колодца, и наш кок стал готовить обед. Вечером все отправились охотиться за горлицами. Мы свернули шеи троим и решили, что этого пока вполне достаточно и что прежде, чем продолжать охотиться на них, нам следует соорудить для них садок, куда их сажать. У нас на судне было не более как на два месяца провианта, а одному Богу было известно, сколько времени нам придется пробыть здесь.

Экипаж вел себя прекрасно и, по-видимому, старался устроиться как можно комфортабельнее на этом островке. На другой день с утра мы вооружились удочками и поймали несколько больших рыб, затем отправились разыскивать подходящее место для постройки садка. В одном месте мы нашли большое отверстие в рифе, которое сочли особенно удобным для данной цели, так как нам оставалось достроить всего только одну стенку. Мы тотчас же принялись отбивать кирками куски рифа, носить их к месту постройки и складывать стенку; словом, всем нашлась работа; мы поработали над этой постройкой целый день. На другой день мы окончили свою постройку и снова отправились на охоту. На этот раз мы наткнулись на черепаху и, обрадовавшись этой находке, тут же убили ее и изготовили из нее род похлебки, весьма вкусной и питательной. Желая сберечь свою соленую провизию, мы почти исключительно питались свежими продуктами острова.

Мы с капитаном часто подолгу совещались, что нам делать и как нам выбраться с этого острова. Построить шлюпку было совершенно невозможно, так как среди нас не было ни одного настоящего плотника и никаких металлических частей и приборов. У нас были, конечно, кое-какие инструменты, обычно употребляемые на судах, и несколько фунтов громадных гвоздей, непригодных для постройки шлюпки. Я предложил осмотреть киль нашей шебеки и исследовать, какие повреждения она потерпела. При тщательном осмотре оказалось, что первая доска, прибиваемая к килю, была расщеплена надвое, что шпунтовый пояс был пробит в одном месте. Починить это было нетрудно, а во всем остальном маленькое судно было невредимо. Тогда я предложил переделать его в баркас. Это был бы тяжелый баркас, правда, но зато при незначительном водоизмещении мы будем в состоянии переправить его через рифы, а, главное, сможем спустить баркас на воду посредством тали, тогда как шебеку мы не могли бы спустить таким образом. Капитан одобрил мою идею, и мы решили попытать счастья. Покончив с постройкой садка и сделав запас провианта на целую неделю, мы решили приступить к работам. Но наши люди, имея теперь вдоволь пищи, стали проявлять известную леность и не особенно-то охотно принимались за работу. Они ели и спали, спали и ели, или даже просто валялись на своих матрацах в приятной тени шатра, или же отправлялись удить рыбу. Заставить их работать над судном нам с капитаном удавалось лишь с трудом. Проработав час или полтора, они кидали свои топоры и ломы и уходили в шатер; так как табаку у них было довольно, то они полдня курили, потом обедали, ужинали и спали без конца.

Но так как капитан и я, мы работали оба очень усердно, то работа все-таки подвигалась.

Дней десять спустя после начала работ мирное житие наше было нарушено внезапно вспыхнувшей среди матросов ссорой, и двое из них поплатились жизнью; остальных мы с капитаном едва уняли и обезоружили.

Впрочем, нет худа без добра: зато четверо уцелевших после того молча принялись за работу и работали упорно и старательно. Мы решили построить палубное судно, и теперь работа подвинулась уже настолько, что неделю спустя и палуба была уже настлана. Но нам оставалось еще много дел; нам пришлось укоротить и мачту, и реи до надлежащего размера, изменить всю оснастку, сделать небольшой руль, изготовить тали, чтобы спустить баркас на воду.

На все это, при убыли числа рабочих рук, нам потребовалось очень много времени, чуть ли не целый месяц.

По вечерам мы охотились на горлиц и черепах и поддерживали постоянно свои запасы.

Теперь у нас была новая забота отыскать достаточно широкий канал между рифами, по которому можно было бы вывести в открытое море наш баркас; мы нашли, по-видимому, подходящий, но основательно исследовать его на всем протяжении не было возможности из опасения акул, которых здесь кругом было великое множество. Однако мы не без некоторого основания полагали, что этот канал, если он был достаточно глубок у самого берега, дальше едва ли может стать мелок. Наконец, мы поставили свой баркас на роллингсы. К тому времени, когда все у нас было готово, прошло уже целых два месяца со времени нашей высадки на этот берег.

Как ни стремился я всей душой в Англию, но все же не могу сказать, чтобы я чувствовал себя несчастным во время пребывания моего на этом острове. Здесь постоянно дул свежий, приятный ветерок, умерявший зной и позволявший нам работать без особого изнеможения. За исключением злополучной распри, все мы жили мирно и дружно. По окончании работы я обыкновенно брался за Библию и читал ее по целым часам.

Наконец мы спустили свой баркас на воду; оказалось, что он был гораздо легче и плавучее, чем ожидали. Как только мы стали на якорь на расстоянии десяти футов или немногим больше от отмели, мы тотчас же настлали мостки, по которым можно было сообщаться с берегом. Затем мы стали грузить на баркас все свои судовые припасы, пресную воду и свежее мясо, какое только могли захватить с собой. Два дня у нас пошло на погрузку, затем мы установили мачту, приладили парус и, приспособив весла, решили выйти в море на другой день.

Так как баркас был очень мало нагружен, то мы решили, на всякий случай, забрать с собой как можно больше черепах и, нагрузив весь наш запас, отправились провести еще одну, последнюю ночь на берегу.

Забрать с собой все наши сундучки не представлялось возможности за отсутствием места, и потому мы решили, что каждый из нас свяжет в узелок все, что ему представляется наиболее ценным в его имуществе. Это привело мне на память мой алмаз, о котором я совершенно было забыл. Вынув его из своего сундучка я решил упаковать его так, чтобы мне было удобнее носить его при себе. Когда все остальные занялись разборкой и складыванием своих вещей или же завалились спать, я обвалял свой алмаз в смоле, затем обернул его в кусок кожи от старой толстой перчатки так, чтобы на случай, если его отымут у меня или я его утеряю, никто не признал бы в этом комочке алмаз. К кожаной оболочке я пришил тоненький, но крепкий ремешок, на котором можно бы было носить алмаз на шее. Сделав это и не обратив на себя ничьего внимания, я взял моток тоненьких бечевок и оплел ими от нечего делать мой алмаз, наподобие найтова на штанге, особым морским плетеньем, так что, когда я кончил, то моя ладанка с алмазом приняла вид миниатюрного якорного буйка. Окончив эту причудливую работу, я надел ремешок с этой своеобразной ладанкой на шею, под рубашку, так что ее нельзя было заметить, затем собрал остававшиеся у меня червонцы, всего числом около 500 штук, и лучшее свое платье, а также мою старую Библию, завязал все это в узелок и лег спать.

Было превосходное тихое утро, когда мы подняли якорь, взялись за весла и вышли глубоким каналом в открытое море; капитан стоял на носу и указывал путь, а я сидел на руле и правил им. Наш баркас шел легко и слушался руля превосходно; теперь оставалось еще посмотреть, как он будет идти под парусами. После двух часов хода на веслах мы, наконец, оставили за собой коралловые рифы и вышли в открытое море. Очутись на широком просторе, мы убрали весла и стали устанавливать парус по ветру, который на этот раз дул с юга.

При установке паруса, в тот момент, как я травил шкот, этот шкот, оказавшийся перегнившим, лопнул, и я, потеряв равновесие, упал правым коленом на гвоздь, который глубоко всадился мне в ногу, причинив нестерпимую боль. Я был принужден растянуться на корме.

Между тем парус был установлен, и баркас прекрасно шел под парусами; это было для всех нас большой радостью. Но колено мое так разбаливалось и так вспухало, что я положительно не мог шевельнуться. Достав из своего узелка одну из своих рубашек, я изорвал ее на бинты, которые наложил на свое больное колено. Мы решили идти к острову Нью-Провиданс, самому значительному из Багамских, где, как нам было известно, был город Нассау, оттуда мы могли рассчитывать захватить какое-нибудь судно, идущее в Европу.

В продолжение нескольких часов наш баркас весело несся по волнам, но к вечеру ветер переменился, и погода начинала становиться угрожающей. Мы даже не знали, в каком направлении нам следует держать путь, и теперь, когда ветер повернул нам в лицо, поневоле должны были повернуть на левый галс и идти на северо-восток. Когда солнце зашло, ветер усилился; по морю заходили высокие волны.

Наш баркас хорошо держался на волнах до тех пор, пока его не стало заливать, но затем нам пришлось беспрерывно вычерпывать воду, чтобы не затонуть. Мы убрали свои паруса, сделали все, что только было возможно, но буря все усиливалась, и баркас заливало так сильно, что мы решили облегчить его и выкинули за борт весь наш запас черепах.

Между тем, стало светать, но день не предвещал ничего хорошего. Море расходилось и бушевало кругом нас, свирепея с каждой минутой; оно пенилось и ревело со всех сторон; бороться с такой бурей было явно не по силам такому маленькому судну, как наше. Около полудня мы вдруг заметили судно, идущее по ветру с подветренной стороны, и это обстоятельство вызвало у нас большую радость. Мы стали держаться прямо на него. Вскоре мы увидели, что это двухмачтовый бриг, у которого взяты все рифы. Мы подошли под корму и окликнули. Несколько человек стояло и смотрело на нас, очевидно, принимая нас за разбойников, так как у всех у них были мушкеты или какое-либо другое оружие в руках. Мы крикнули им, что мы потерпели крушение, и что наш баркас заливает, что мы можем затонуть каждую минуту, затем повернули и зашли с подветренной стороны фрегата, где оставались в продолжение четырех или пяти часов. За это время и ветер, и волнение стали быстро спадать, и теперь баркас уже не заливало водой. Но мы так натерпелись от грозившей нам опасности, так измучились, что теперь уже не решались продолжать наше плавание на этом судне, и так как полагали, что теперь можем с полной безопасностью идти с бригом борт о борт, то снова стали окликать бриг и просить разрешения вступить на палубу.

После некоторых переговоров нам, наконец, кинули канат, к которому мы тотчас же привязали свой баркас и спустили свой парус, держась все же на значительном расстоянии от борта фрегата, так как волнение все еще было довольно сильное. Тогда с брига вступили с нами в переговоры. Я сообщил им все, как было, и осведомился, куда идет бриг.

Мне ответили, что он идет в Джемстоун, в Виргинию. Тогда я спросил их, не могут ли они принять нас в качестве пассажиров до их места назначения, так как мы не имели более мужества продолжать наше плавание на баркасе, если же нет, то не согласятся ли они доставить нас хотя бы только на Нью-Провиданс.

Тогда к борту подошел сам капитан. Это был чрезвычайно смуглый, смуглый, как мулат, человек, с маленькими, темными блестящими глазами и острым, пронизывающим взглядом, с ястребиным носом и белыми сверкающими зубами. Я никогда еще не видал более отталкивающей, неприятной наружности.

Не прибегая к обычным вежливостям, этот человек сказал, что не может заходить в Нью-Провиданс; это ему не по пути, и что мы можем добраться туда и сами, если хотим.

На это я возразил, что наш баркас слишком мал и непригоден для морского плавания, что мы уже чуть было не пошли ко дну, и что в случае другой бури мы, наверное, должны потонуть, а потому я еще раз прошу его принять нас на его судно.

— А есть у вас деньги, чтобы заплатить за проезд? — спросил он.

— Как? Да общий долг человеколюбия и сочувствие каждого моряка к людям, потерпевшим крушение, сами по себе должны побудить вас принять нас и не дать нам погибнуть в море! Но если вам непременно нужны деньги, то у нас их более чем достаточно, чтобы удовлетворить вас!

— Сколько? — спросил он отрывисто.

— Скажите, сколько? — крикнул мальчуган лет четырнадцати, стоявший подле капитана, вылитый портрет его, только в миниатюре.

Но я ничего не ответил на этот вопрос. Тогда капитан снова спросил у меня:

— А что вы думаете делать с баркасом?

— Пустить его по течению, на произвол судьбы, что же больше?

— А что у вас за груз? — спросил капитан.

Я перечислил, насколько помнил, все, что у нас было с собой.

— Хорошо, — сказал черномазый человек, — я подожду, пока волнение несколько успокоится, и тогда мы выгрузим ваш баркас и примем вас на бриг!

После этих слов он сошел со шкафута, на котором стоял до сих пор, и отошел в сторону, а мы продолжали идти на буксире у брига.

— Не нравится мне этот человек, — сказал я своему приятелю-капитану, — он делает вид, как будто принимает нас за пиратов, но он сам гораздо больше похож на пирата!

— Он похож на самого черта! — отозвался португалец. — Требовать плату от потерпевших крушение, да это чудовище, а не моряк! Слава Богу, что у каждого из нас есть по несколько дублонов и найдется, чем ему заплатить за проезд.

Спустя час, когда волнение почти совершенно улеглось, капитан брига приказал нам подойти борт о борт, и чтобы четверо из нас поднялись на бриг; остальные же остались бы на баркасе до тех пор, пока его не выгрузят окончательно.

— Я полагаю, что будет лучше, если вы пойдете, — сказал я нашему капитану, — потому что при такой сутолоке я никогда не буду в состоянии подняться с моей больной ногой.

Мы подошли борт о борт, и капитан и трое из наших матросов взошли на палубу брига. Затем я видел, как они прошли на корму и спустились вниз, вслед за капитаном брига, но после того я больше не видел их на палубе, к великому моему недоумению. Прошло более получаса, прежде чем нас снова окликнули с брига, и снова приказали подойти борт к борту. За это время меня очень мучила мысль, что не все благополучно с нашими товарищами; то, что я не видел на палубе ни нашего капитана, ни одного из наших людей, меня ужасно смущало, и я забрал себе в голову, что этот бриг — пират. Если так, то нас немедленно ограбят, если не убьют. Из предосторожности я разбинтовал свое колено и, сняв с шеи ладанку, заключавшую алмаз, положил его в изгиб под коленом, где он прекрасно уместился, затем снова забинтовал ногу поверх ладанки, полагая, что они едва ли снимут бинт с больной ноги, чтобы убедиться, не спрятано ли что-либо под бинтом. С большим трудом добрался я до палубы брига, и едва только я вступил на нее, как мне было приказано идти вниз в каюту. Идя на корму, я оглядывался по сторонам, надеясь увидеть где-нибудь нашего капитана или кого-нибудь из наших людей, но никого из них не было видно. С невероятным трудом я спустился, наконец, в каюту, и, как только я переступил за ее порог, меня схватили за руки двое матросов, а другие двое связали меня бензелями.

Так как при этом молча присутствовал капитан брига, то я обратился к нему с вопросом, что должно означать подобное насилие и подобное оскорбление. На это он ответил, что мы — шайка пиратов, которые хотели захватить его судно и сделали бы это, если б он не был достаточно предусмотрителен и смышлен. Я возразил, что все это ложь, и я могу доказать ему противное. С нами были еще депеши, порученные нам Его Преподобием и адресованные португальскому правительству, но что я добьюсь справедливости, как только мы придем в Джемстоун, если он не зарежет нас всех еще до того. Он отвечал, что его не обманешь; он арестует нас и препроводит к властям, как только мы придем в порт. Тогда я сказал, что в таком случае ему придется сознаться в своей ошибке и пожалеть о ней, если эта ошибка не умышленная; что поведение его постыдно, что он сам похож на разбойника, и я считаю его за такового.

— Аа… вы называете меня разбойником! — крикнул он, подымая пистолет на уровень моей головы.

— Вы называете нас разбойниками?! — крикнул точно так же из-за его спины мальчик, о котором я уже раньше упоминал, и который, несомненно, был сыном капитана брига; он тоже взял со стола второй пистолет и точно так же навел его на меня.

— Застрелить его, отец?

— Нет, Пелег, погоди еще! Мы их всех перестреляем, когда придем в порт! Уведите его и наденьте кандалы, как и остальным, — приказал капитан, и меня протащили через дверь, проделанную в переборке каюты, в междупалубное помещение, где я увидел и нашего капитана, и троих наших матросов, закованных в кандалы.

— Не правда ли, какое милое обращение? — обратился ко мне капитан.

— Да, действительно! — согласился я. — Но за это я сделаю его шелковым, когда мы прибудем на место!

— А вы думаете, что мы когда-нибудь прибудем туда? — усомнился капитан, плотно сжав губы и многозначительно посмотрев на меня.

— Скажи мне, любезный, — обратился я к матросу, стоявшему над нами с пистолетом и тесаком. — Кто вы такие? Скажи правду, вы пираты?

— Я еще никогда в жизни не был пиратом, — отозвался матрос, — да и не намерен им быть; но наш шкипер говорит, что вы — пираты, он признал вас сейчас же, как вы только подошли к бригу. Вот все, что я могу сказать!

— Но если мы, действительно, пираты, и он сразу признал нас, то, значит, он сам водил дружбу с пиратами! Ведь это, кажется, ясно!

— Что ж, может оно и так, почем я знаю, — заметил матрос, — но только он наш капитан, и мы обязаны ему повиноваться!

В этот момент к нам ввели остальных трех наших людей; они сказали, что баркас совершенно очистили и все из него вынесли, провиант, запасы, паруса, словом, все решительно; затем самый баркас перевернули дном вверх и пустили на произвол волне. Все наши узелки находились теперь в капитанской каюте, его сынишка перерыл один за другим и все деньги, какие нашел там, передавал отцу. Всех их тщательно обыскали, и они слышали, как капитан сказал, что и остальных надо вызвать одного за другим наверх и обыскать точно так же. И, действительно, первым потащили меня, выворотили все карманы, — и маленький негодяй обшарил меня; когда меня отвели обратно, то потребовали для обыска нашего капитана-португальца и наших трех матросов и поступили с ними точно так же. Тогда мы стали опрашивать наших людей, сколько у них было денег в их узелках и при себе. Оказалось, что у каждого было по четыре дублона, полученных ими в Рио в счет жалования; у капитана было около 40 дублонов, а у меня — 50 золотых червонцев, так что в общей сложности нас ограбили на сумму приблизительно в 400 фунтов стерлингов, не считая нашего платья и остального имущества, которое имело также свою цену для нас: во всяком случае мое платье представляло собою несомненную ценность. Матросы, сторожившие нас и сменявшиеся каждую вахту, были вовсе не злонамеренны по отношению к нам. Одного из них я спросил, как он думает, намерен ли капитан лишить нас жизни.

— Нет, — ответил он, — мы этого не допустим. Может быть, вы и пираты, как он уверяет, хотя мы и не думаем, что это так: это на вас не похоже; но даже, если и так, все же вы останетесь живы; это мы решили; с вами будет поступлено по закону: мы не допустим, чтобы вас сперва повесили, а потом судили!

Я долго беседовал с этим человеком, который был весьма общителен. От него я узнал, что судно их называется «Трансендант», что оно идет из Виргинии в Вест-Индию, а иногда заходит и в Англию. Капитан вместе с тем и владелец этого судна, но откуда он родом и кем он был раньше, никто из них не знает; они полагают, что он из Виргинии, где у него находятся табачные плантации, которыми управляет его старший сын. Самого капитана этот матрос называл алчным негодяем, который готов пожертвовать чьей угодно человеческой жизнью, чтобы сберечь один шиллинг, и что в Джемстоуне о нем ходят странные толки.

Беседой с словоохотливым матросом я остался очень доволен, хотя бы потому, что получал уверенность в сохранении жизни, а относительно результатов дознания, по прибытии в Джемстоун я нимало не сомневался: как я упоминал раньше, у мистера Треванниона были суда, заходившие в этот порт, и я отлично помнил имена тех лиц, кому отправлялись наши грузы и с кем наша фирма поддерживала торговые сношения.

На другой день капитан брига в сопровождении своего безобразного сына подошел к нам и остановился перед нами, глядя на нас в упор. Тогда я обратился к нему.

— Вы позволили себе, милостивый государь, заковать нас в цепи, когда мы просили вас оказать нам помощь; вы ограбили нас на сумму около 400 фунтов стерлингов, когда мы соглашались уплатить вам за проезд, и захватили все остальное наше имущество. Я требую, чтобы мы все были немедленно освобождены; на мое предложение доказать вам, что я то самое лицо, за какое я себя выдаю, вы отказались выслушать мои доказательства; но я должен сказать, что я состою компаньоном торговой фирмы Треваннион в Ливерпуле, и что наши суда ведут торговлю с Джемстоуном. Мы издавна поддерживаем торговлю с фирмой Феррозер и Вилькокс, и по прибытии в Джемстоун я сумею вам это доказать и заставлю не только вернуть нам нашу собственность, но и поплатиться за ваше обхождение с нами, можете быть уверены в этом.

— Феррозер и Вилькокс! — прошептал капитан брига. — Черт бы его побрал!.. О, — добавил он, обращаясь ко мне, — вы узнали о существовании этой фирмы на одном из торговых судов, которое вы грабили; это штука нехитрая, знаем мы вас!

— Я думаю, вы сами были пиратом, если и теперь еще не пират, — крикнул я, — во всяком случае, вы — вор и негодяй; но наше время еще придет!

— Да, придет, — сказал капитан шебеки, — и помните, если вам удастся вырваться из наших рук и подкупить судей, то не удастся уйти от семи португальских ножей, знайте это!

— Да, знайте это! — поддержали в один голос своего капитана и все наши матросы-португальцы. — Мы вам этой проделки не простим!

— Я тебе говорю, отец, тут бедой пахнет, — проговорил юноша, подающий большие надежды, — лучше ты их повесь, если не хочешь, чтобы они нас закололи, как свиней. Право, на то похоже, что они не задумаются это сделать.

Я никогда не забуду дьявольского выражения лица капитана брига, после того как наши матросы произнесли свою угрозу. У него за поясом был большой пистолет, который он выхватил сгоряча.

— Так, так, отец, пристрели их! — крикнул паренек. — Сам ты всегда говорил, что «мертвецы лишнего не болтают!»

— Нет, нет! — остановил его стоявший на страже матрос, протянув вперед свой тесак. — Ни расстреливать, ни вешать мы не допустим; мы в этом все поклялись друг другу. И если они в самом деле пираты, так на то есть закон, чтобы их карать, а если нет, если они не пираты, то по какому же праву вы можете казнить их?

При этих словах капитан взглянул на матроса так, как будто хотел уложить его на месте, если бы только посмел, затем круто повернулся на каблуках и, сердито топая ногами, ушел в свою каюту. Его достойный отпрыск молча последовал за ним.

Семь дней мы провели в кандалах, когда, наконец, услышали, что марсовый матрос возвестил сверху берег, и бриг повернул в направлении берега. На ночь мы легли в дрейф, а поутру снова пошли к берегу. Перед закатом спустили якорь. Мы спросили у сторожевого матроса: «Что это, Джемстоун?» Но нам отвечали: «Нет, мы просто в устье какой-то реки; но никто не знает, почему капитан вздумал бросить здесь якорь. Хотя матросы видели на реке несколько индейских лодок, но никакого европейского поселения не видно нигде поблизости».

Все это было крайне таинственно, но поутру стало понятно. С кормы спустили крошечную шлюпку, которая едва могла вместить восемь человек, и причалили ее к борту брига, затем вывели нас одного за другим и, раздев до штанов, не оставив даже рубашки, приказали нам спуститься в шлюпку. Как только все мы оказались на шлюпке, и тяжестью наших тел шлюпка погрузилась в воду до шкафута, нам подали пару весел, и капитан крикнул сверху:

— Ну, а теперь прощайте, негодные пираты, которых я мог перевешать всех до последнего, — я ведь видел вас, когда вы грабили «Эмизу» под Порто-Рико; но если я передам вас властям в Джемстоуне, то мне придется стоять там два или три месяца, пока будут длиться заседания суда, а я вовсе не намерен задерживаться из-за таких негодяев! Так вот, гребите теперь к берегу и пробивайтесь, как знаете! Отчаливайте сейчас же, не то я всажу вам пулю в лоб!

— Держитесь, ребята! — крикнул я. — Пусть стреляет, если посмеет! Эй, вы, матросы «Транссенданта», беру вас в свидетели его бесчеловечного поступка! Ваш капитан ограбил нас на очень большую сумму, а теперь заставляет плыть на шлюпке, куда глаза глядят, без провианта, без одежды, вынуждая нас пристать к берегу, заселенному дикарями, которые, вероятно, не задумаются лишить нас жизни. Обращаюсь к вам, неужели вы допустите такую жестокость?

Матросы вступили в пререкания со своим капитаном, и, вероятно, последнему пришлось бы уступить, но пока шли переговоры, сынишка капитана, перегнувшись за борт брига, перерезал своим ножом причал, удерживавший нашу шлюпку, и так как прилив был очень силен, то нас подхватило и понесло к берегу прямо в устье реки, вверх по течению.

Мы схватились за весла и пытались было грести к бригу, зная, что матросы были на нашей стороне, но наши усилия были напрасны: прилив был настолько силен, что нас несло со скоростью нескольких миль в час, и через минуту-другую, несмотря на все наши старания, нас отнесло чуть не на четверть мили от брига; кроме того, наша шлюпка была настолько тесна, что мы едва смели пошевельнуться в ней из боязни, чтобы она не перевернулась. Нам не оставалось ничего более, как выйти на берег и посмотреть, как быть дальше. Но затем, немного поразмыслив, я решил, что нам лучше не спешить высаживаться: матросы на бриге говорили, что видели индейцев, а потому я подал совет предоставить шлюпке плыть по течению вверх под напором прилива, а при отливе плыть назад, вниз по течению, держась все время посредине реки до тех пор, пока не стемнеет, а тогда можно будет высадиться и укрыться в лесу. Совет мой был принят, и мы плыли по воле судеб, сидя смирно в своей крошечной шлюпке; но так как на нас не было даже и рубашки, то солнце жгло нас нещадно до самого полудня, а за это время мы успели подняться вверх по реке, по моему расчету, миль на двадцать. Река эта была широка, как морской рукав или пролив; когда начался отлив, мы повернули свою шлюпку, и нас понесло вниз по течению, пока мы не очутились снова вблизи моря.

Тем временем отлив кончился, и нам пришлось взяться за весла. Все время мы высматривали, не видно ли где индейцев, но до сих пор не видали ни одного. Я предложил выйти в устье, так чтобы индейцы, которые, быть может, видели нас, хотя мы не видели их, подумали, что мы подымались вверх по реке только с целью рекогносцировки; мы видели теперь, что бриг, хотя и снялся с якоря и поднял паруса, но по отсутствию ветра принужден был бросить снова якорь всего в четырех милях расстояния от устья реки, и потому индейцы могли предположить, что мы теперь возвращаемся обратно на судно.

Мы продолжали грести и выйдя в море, до тех пор, пока не стемнело совершенно. На расстоянии всего каких-нибудь двух миль от судна мы повернули обратно к берегу и пошли снова вверх по реке, насколько могли выше, прежде чем высадиться на берег. Все это время мы жестоко страдали от жажды и голода, и члены наши онемели от столь долгого пребывания неизменно в одном и том же положении, так как нам нельзя было шевельнуться. Колено мое почти совершенно зажило, и я теперь свободно мог снять бинт, а алмаз, зашитый в ладанку, снова повесил на шею.

Когда вечерний прилив кончился, около полуночи, мы высадились на берег и начали совещаться, держаться ли нам всем вместе или разделиться; решено было разойтись по двое, и я избрал себе в товарищи капитана Шебеки. Первым долгом мы столкнули шлюпку в реку, чтобы ее унесло течением, затем пожав друг другу руки и простившись, быть может, навсегда, разошлись по разным направлениям. Некоторое время мы с капитаном шли лесом молча, пока нас не остановил глубокий и бурный поток с высокими, обрывистыми берегами, через который мы в ночной темноте не знали, как переправиться. Сначала мы пошли вдоль этого потока, рассчитывая найти где-нибудь переправу, и таким образом вдруг снова вышли к реке; тут же в нескольких шагах от нас была и наша шлюпка, которая пристала к берегу неподалеку от того места, откуда мы столкнули ее в воду. Мы попробовали воду в ручье, она оказалась вкусной и холодной, тогда как в реке была горько-соленая от постоянного прилива с моря, чрезвычайно сильного в этой местности. Напившись досыта воды из потока, мы присели на бережку отдохнуть; хотя мы в общей сложности не прошли и полумили, но пробираться сквозь густую лесную чащу было крайне утомительно.

— Боюсь, что эта шлюпка выдаст нас, — сказал я, — не лучше ли нам снова завладеть ею? На двоих она достаточно просторна, и, мне думается, на шлюпке мы можем подвигаться не хуже, если не лучше, чем пешком, лесом, без компаса, не зная, чем руководствоваться.

— Я с вами согласен, — сказал капитан, — но что мы будем делать?

— А вот что; сядем опять в шлюпку, поплывем вниз до самого устья, затем выйдем в море и станем грести вдоль берега; может быть, мы и доберемся до какого-нибудь европейского поселения, если не подохнем с голода раньше!

— Вы правы; это, пожалуй, будет всего лучше! Днем мы будем скрываться и отдыхать, а ночью грести вдоль берега.

Мы спустились к реке, влезли по колена в воду, сели в шлюпку и принялись грести. Теперь, когда нас было только двое, шлюпка шла легко и быстро, и к рассвету мы вышли из устья и подошли к маленькому островку, расположенному вблизи устья. Здесь мы решили пристать и попытаться раздобыть себе пищи, а также укрыться от туземцев в продолжение дня.

Вытянув лодку на берег, мы спрятали ее в кустах, росших на самом краю берега у воды. Прежде всего мы хорошенько осмотрелись, но нигде ничего подозрительного не увидели; тогда отправились на поиски чего-нибудь, чем бы можно было утолить голод. Прежде всего мы нашли дикие сливы, которые с жадностью стали уничтожать; затем, спустившись к берегу в том месте, где он был скалист, набрали ракушек, скорлупу которых разбивали камнями, и угостились ими на славу. Утолив голод, мы растянулись в тени своей шлюпки и крепко заснули. Мы были до того измучены и утомлены, что проспали до самого вечера. Когда мы проснулись, было уже почти темно, и мы решили снова сесть в шлюпку и грести вдоль берега по направлению к северу. Но едва мы стали сталкивать свою шлюпку в воду, как заметили индейскую лодку, вышедшую из устья реки и направлявшуюся к нашему островку. Это остановило нас, и мы решили притаиться в своем прикрытии. Индейцы гребли к тому самому месту острова, где мы находились, и мы думали, что они выследили нас. На самом деле оказалось не так; они пристали к берегу в двадцати саженях от нас и, вытащив свою лодку на берег, направились в глубь острова. Их было четверо, но ничего более различить не представлялось возможности, так как было почти совсем темно. С четверть часа мы оставались неподвижны, затем я предложил сесть в шлюпку и грести к берегу.

— Случалось вам когда-нибудь управляться с их челнами? — спросил меня капитан.

— В Африке мне часто приходилось пользоваться ими, — сказал я.

— Так вот, мне думается, что самое лучшее было бы завладеть их челном; на нем нам легче будет пробираться; ведь наша шлюпка будет постоянно привлекать внимание и выдавать наше присутствие, тогда как этот челн не возбудит никакого подозрения. Кроме того, этот обмен помешает нашим индейцам проследить нас, так как они, вероятно, плохо управляются с веслами.

— Не могу не согласиться с вами, капитан, — заметил я, — но как мы это сделаем?

— А вот так: вы сейчас столкнете в воду нашу шлюпку и идя рядом с нею по берегу доведете ее до того места, где находится их челн, а я тем временем доползу до него и столкну его на воду. Тогда мы не теряя времени станем улепетывать на шлюпке, волоча за собой на буксире челн, а когда пересядем в челн на порядочном расстоянии от острова, то пустим шлюпку на произвол волн; пусть ее несет течением, куда угодно.

Все это мы проделали очень спокойно и не торопясь, Добрались до того места, где лежал на берегу челн индейцев, спустили его на воду, привязали причалом к своей шлюпке и принялись грести, что было сил, уходя от острова.

Не успели мы отойти на сто метров, как метко пущенная стрела просвистела в воздухе над нашими головами. Несомненно, индейцы заметили нас. Еще две-три стрелы были пущены нам в погоню, но мы успели уже настолько отойти от острова, что они уже не долетали до нас. Мы продолжали грести до тех пор, пока не отошли на полмили, и только тогда убрали весла. Звезды горели ярко, и молодой месяц позволял нам достаточно хорошо видеть ближайшие к нам предметы. Гребки индейцев лежали на дне челна; нам из своей шлюпки нечего было взять, кроме причала да двух маленьких весел, которые мы на всякий случай забрали с собой, перебравшись в челн индейцев, после чего пустили свою шлюпку на произвол волн, а сами принялись грести, что было силы.

Оказалось, что капитан куда лучше управлялся с гребком, чем я, а потому и принял на себя роль кормчего.

Море было спокойно, как зеркало, и мы подвигались быстро. В течение всей ночи мы не переставали работать веслами, разве только на несколько минут, чтобы передохнуть. Когда стало светать, мы уже едва могли различить на горизонте тот островок, с которого пустились в путь, и находились на расстоянии приблизительно пяти миль от материка. Теперь мы без помехи могли освидетельствовать содержание нашего челна, и оказалось, могли себя поздравить с этим приобретением. В нем оказались три медвежьи шкуры, несколько фунтов вареного и сырого иньяма, две большие тыквенные фляги питьевой воды, два лука и пучки стрел, три длинных и крепких копья, один топор, три лесы с крючками и несколько маленьких фляжек с черной, красной и белой краской, и, что нам было особенно ценно, ремень и большой ржавый гвоздь и гнилушки, могущие заменить нам трут.

— Нам привалило счастье, — проговорил капитан, — но прежде, чем грести к берегу, нам следует размалеваться наподобие индейцев; вам, во всяком случае, следует придать темный цвет вашей коже: вы ведь без рубашки; я сделаю то же самое, хотя мне это не столь необходимо, я гораздо смуглее вас.

— Хорошо, — согласился я, — но прежде всего давайте поедим и попьем, а затем уже займемся и туалетом.



ГЛАВА XVI | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | ГЛАВА XVIII