home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА IX

Я назначен командиром «Ястреба»Получаю предписание принять на борт четырех якобитов, соблюдая при этом строжайшую тайну.Доставляю их благополучно в Бордо, где высаживаю на берег.Обедаю у губернатора.Встречаюсь с вдовой убитого мною французского дворянина.Второй муж ее наносит мне оскорбление.Я вызываю его на дуэль.Спускаюсь вниз по реке и готовлюсь действовать.

Тотчас по приезде в Ливерпуль, едва успев смыть с себя дорожную пыль и грязь, мы с капитаном Левин поспешили к нашему судовладельцу Последний сообщил нам, что все изменения и поправки, указанные капитаном Левин на его судне, большом люгере с вооружением из 14-ти орудий и экипажем в 120 человек, были уже произведены и окончены, и что мое судно также было в полной готовности, и экипаж набран. Но мне все-таки следует самому отправиться на судно и посмотреть, не нужно ли еще что.

Недолго думая, мы с капитаном Левин прямо от судовладельца отправились на верфь, где еще находилось мое судно. Раньше это был испанский коммерческий шунер, который был захвачен капитаном Левин в качестве приза. Он молодецки увел его из-под огня портовых батарей в то время, как это судно стояло на якоре, только что придя в порт; шунер возвратился из Южной Америки с полным грузом меди и кошенили и еще не начинал разгружаться, а потому оказался весьма ценным призом, а так как, кроме того, это было удивительно быстроходное судно, то судовладелец решил снарядить его капером. Это было небольшое судно в 160 тонн, но превосходно построенное; теперь оно было вооружено восемью медными орудиями шестидюймового калибра, четырьмя гаубицами на корме и двумя пушками на гакаборте.

— А у вас превосходное, щегольское маленькое суденышко, друг Эльрингтон! — сказал капитан Левин. — Вам можно позавидовать! Теперь оно станет еще быстроходнее, чем раньше; это не судно, а птица, говорю вам! Ведь тогда оно было перегружено до невозможности, а теперь его груз — сущие пустяки! А сколько у вас будет команды? Говорил вам что-нибудь об этом судохозяин?

— Если не ошибаюсь, он сказал — 54 человека, и, мне кажется, этого совершенно довольно!

— Да, если все это будут хорошие, верные люди… С таким судном можно много сделать! Как видите, сидит оно так неглубоко, что вы свободно войдете туда, куда я никогда не посмел бы даже близко подойти, да и уйти вам легко от любого судна; это тоже не шутка!.. Ну, а теперь отправимся на нашу квартиру, сложим свои вещи и переберемся каждый на свое судно, — добавил капитан Левин, когда мы осмотрели «Ястреба» сверху донизу. — Мы достаточно с вами погуляли, теперь пора и приниматься за дело!

— Я только что хотел предложить вам то же самое, — сказал я, — потому что с совершенно незнакомым мне судном, незнакомыми офицерами и командой мне необходимо как можно лучше ознакомиться еще до отплытия, и чем скорее я вступлю на борт своего корабля, тем лучше: потребуется немало времени прежде, чем каждый будет знать свое место.

— Это слово разумного человека, знающего и понимающего свое дело! — проговорил капитан Левин. — Хотелось бы мне знать, пошлют ли нас вместе или порознь.

— Я могу только выразить надежду, что нас пошлют вместе, так как мне было бы очень полезно многому поучиться у вас, воспользоваться вашим прекрасным опытом и вместе с тем доказать вам, что я не совсем плохой помощник в случае надобности.

Когда я докончил эти слова, мы были уже у дверей нашей квартиры. Капитан Левин, когда им было решено что-нибудь, выполнял задуманное с быстротой молнии; едва переступив порог своей комнаты, он послал человека за барышником, торгующим лошадьми, и в несколько минут покончил с ним торг, продав ему наших лошадей, затем тотчас же уплатил за квартиру и всем своим поставщикам, и к полудню оба мы были уже на своих судах и расположились по-домашнему в своих каютах.

Но прежде чем расстаться, я подошел к капитану Левин и сказал ему:

— Я бы очень хотел, Левин, чтобы вы мне сказали, хотя бы приблизительно, какую сумму я вам должен; возможно, что мне посчастливится, и тогда будет только справедливо вернуть вам эти деньги, хотя я никогда не смогу сосчитаться с вами в вашей доброте и расположении ко мне, которые, поверьте, ценю выше всего!

— Вы хотите знать сумму, — отвечал мой приятель. — Кто же ее считал? Во всяком случае, не я! Но если хотите непременно со мной сосчитаться, то я скажу вам: вот если я на этот раз не возьму никакого приза, а вы заработаете хорошую деньгу, тогда мы снова поживем с вами на славу где-нибудь в веселом местечке, и тогда вы будете расплачиваться и за себя, и за меня! Вот мы и сквитаемся! Но если и мне посчастливится, то, право, я считаю, что ваше милое общество, которым я все время пользовался, с лихвой вознаградило меня за те незначительные расходы, какие я понес из-за вас.

— Вы, право, слишком добры, — сказал я, — но я уверен, что вам и теперь повезет, как всегда, и мне не придется выручать вас!

— Надеюсь! — засмеялся Левин.

Я привел здесь этот разговор для того, чтобы ознакомить читателя с характером капитана Левин и показать, какой достойный человек был моим товарищем.

Потребовалось еще дней десять, чтобы окончательно снарядить в путь мой маленький шунер и снабдить его всем, что я считал нужным.

Когда все было уже готово, хозяин призвал меня к себе и сказал по секрету.

— Капитан Эльрингтон, мне предложена крупная сумма за известную услугу, которую я готов оказать нескольким несчастным. Но это дело требует, в наших же собственных интересах, величайшей тайны. В сущности, вы в этом деле рискуете больше, чем я; тем не менее я надеюсь, что вы не откажетесь исполнить его, иначе я лишусь значительной наживы!

Я уверял хозяина в своей готовности сделать все, что было в моих силах.

— В таком случае, — продолжал судовладелец, понизив голос, — дело вот в чем; четверо якобитов, важнейших членов этой партии, за головы которых назначена крупная награда, жестоко преследуемые со всех сторон, ухитрились бежать сюда, в Ливерпуль, и теперь скрываются здесь у друзей, которые обратились ко мне с просьбой принять беглецов на одно из моих судов и высадить их в определенном французском порту.

— Понимаю, — сказал я, — и с радостью исполню это поручение, если оно будет возложено на меня!

— Благодарю вас, капитан Эльрингтон, — проговорил судовладелец, с чувством пожимая мне руку. — Я и не ожидал от вас иного ответа! На судно капитана Левин я не желал бы поместить этих пассажиров по многим причинам, но ему известно, что он должен уйти отсюда завтра и ждать вас в Холихэде, чтобы далее следовать вместе с вами до тех пор, пока вы не высадите своих пассажиров, после чего я предоставляю вам сговориться между собой и решить с обоюдного согласия, продолжать ли вам плавание вместе или каждому в отдельности.

— Капитану Левин, конечно, будет известно о моих пассажирах? — спросил я.

— Да, конечно! Этот факт должен быть скрыт от других лиц, находящихся на его судне, но не от него лично. Кроме того, я должен сознаться, что у меня есть еще свои частные причины, которые я не желал бы высказывать, по крайней мере теперь. Можете вы выйти в море завтра?

— Хоть сегодня в ночь, если прикажете!..

— Нет, я назначил им завтра в ночь.

— В какое время они явятся на судно?

— Я еще ничего не могу сказать относительно этого теперь; дело в том что правительственные шпионы на горячем следу; говорят, в открытом море стоит военный корабль, готовый при первом подозрении преградить дорогу каждому вышедшему из порта судну. Капитан Левин выйдет завтра утром и, по всем вероятиям, будет подвергнут обыску и осмотру; утверждают, что военное судно страшно быстроходно и в случае надобности будет преследовать всякого, желающего увернуться от осмотра.

— А капитан Левин подчинится этому осмотру?

— Да, он должен будет ему подчиниться, тем более, что я предписал ему строжайше не делать ни малейшей попытки уклониться от обыска и досмотра. — После того, как ему разрешат следовать дальше, он пойдет в Холихэд и ляжет в дрейф — в ожидании вас, затем вы вместе с ним направитесь в тот порт, который вам укажут ваши пассажиры, так как это включено в условия нашего соглашения.

— В таком случае мне следует по возможности увильнуть от королевского сторожевого судна.

— Конечно, если будет возможно, и надеюсь, что это вам удастся: ваше судно столь быстроходно, что уйти от них будет нетрудно! Во всяком случае, помните, что хотя вы должны во что бы то ни стало попытаться проскочить, вы ни в коем случае не должны оказывать явного сопротивления королевскому судну, так как это было бы бесполезно: ваш шунер они расстреляют, и вы все равно не спасетесь и не спасете пассажиров! Теперь мне остается добавить, что я предоставляю вам распространить весть, что капитан Левин уходит завтра в море, а что вы уйдете только через десять дней, не раньше. Кстати, порох у вас уже в крюйт-камере?

— Да, я свез его на судно, как только мы вошли в реку.

— Итак, вы побываете у меня здесь завтра утром, часов около одиннадцати, не раньше.

Простившись с судовладельцем, я направился к пристани, сел в шлюпку и поехал на судно капитана Левин, которое носило название «Стрела». Я застал его на судне, занятого приготовлениями к выходу в море.

— Итак, вы завтра уходите, Левин? — спросил я в присутствии всех толпившихся на палубе людей.

— Да, — отозвался он.

— Желал бы и я уйти вместе с вами, но мне приходится оставаться еще десять дней в порту!

— А я-то надеялся, что мы будем плавать вместе! — с сожалением промолвил капитан Левин. — Но, что делать, приходится покоряться желаниям нашего судовладельца. Вы не сказали мне, что вас удерживает здесь; мне казалось, что вы совершенно готовы к отплытию.

— Я сам так думал, — говорил я, — но сегодня мы увидели, что верхушка грот-мачты треснула, и нам придется заменить ее новой. Я только что от судовладельца и сейчас же должен приступить к работе и все приготовить для перемены нашей мачты. Итак, добрый вам путь и всякого благополучия, на случай, если я не увижусь с вами до вашего ухода!..

Мы пожали друг другу руки, и проворно сбежав по сходне, я сел в ожидавшую меня шлюпку и поехал на свое судно. Едва вступив на палубу, я вызвал наверх всех офицеров и команду и объявил, что мы должны переменить грот-мачту на другую, которая должна быть на три фута длиннее этой и что мы теперь должны усиленно работать, чтобы выйти в море как можно скорее. Поэтому я сказал, что никому из экипажа не могу разрешить съехать на берег до тех пор, пока работа не будет окончена.

Весь день кипела работа; мы спустили все паруса, открепили и сняли тали и ванты и совершенно обнажили грот-мачту, так что все полагали, что мы подойдем к набережной и вынем верхушку мачты. Все люди оставались на судне, уверенные, что на следующий день мы приступим к замене мачты новой. Поутру я выкинул перлинь на набережную, как будто собираясь подтянуться, а в условленное время отправился к судовладельцу и донес ему обо всем, что сделал.

— Но… видите ли, — отвечал он, — вам придется уйти сегодня ночью, как только стемнеет. Когда вы успеете изготовиться к выходу в море? Боюсь, как бы это не задержало вас.

— Я сказал, что как только станет темнеть, я моментально прикажу поставить все на место, и самое позднее через час все будет готово!

— Если так, то вы поступили прекрасно, мистер Эльрингтон, и я от души благодарю вас! Теперь вам остается приехать сюда с вашими матросами, как только вы будете готовы сняться с якоря. Ваши матросы — достаточно четырех — должны будут остаться здесь, у меня в конторе, а те четыре джентльмена, которые должны отплыть вместе с вами, выйдут вместо них, в одежде простых матросов, с чемоданами на спине, под видом ваших матросов, переправляющих на судно ваши вещи, сядут в ваш катер, и вы отойдете немного от берега. На некотором расстоянии вы остановитесь и подождете своих настоящих матросов, которые подъедут и пересядут в ваш катер в том случае, если это не возбудит подозрения; если же береговая стража, заподозрив что-нибудь неладное, задержит ваших людей, то вы уходите как можно скорее к своему судну, рубите якорный канат и уходите в море на всех парусах, держа путь к Холихэду, где вас ожидает капитан Левин. Кстати, скажите, «Стрела» еще в виду?

— Нет, — сказал я, — уже более часа, как она скрылась из виду, а с нашего марса мы видели, что королевское судно пошло по направлению норд-норд-вест.

— Не спускайте с него глаз и заметьте хорошенько, где оно будет при наступлении ночи, — проговорил судовладелец, — так как вам лучше бы не сталкиваться с ним! Ну, теперь, кажется, все…

И мы простились.

Вернувшись на судно, я заявил своим офицерам, что хозяин не велел менять мачту, и нужно восстановить прежний порядок. Как только стало темнеть, я объявил команде, что, вероятно, нас сегодня же или завтра с рассветом пошлют на соединение со «Стрелой», поэтому нужно приготовить судно к отплытию. Вслед затем я велел подать катер, заявив, что еду за окончательными распоряжениями к хозяину; через 1 час я обещал вернуться.

Пристав к пристани, я взял с собой четырех матросов под предлогом перенести на катер еще кое-какие мои вещи и пошел вместе с ними в контору судовладельца. На катере остались трое гребцов, которым я приказал не оставлять катера до тех пор, пока не вернутся другие четверо с моими вещами, и ни под каким предлогом не выходить на берег.

Придя к судовладельцу, я застал в задней комнате четырех джентльменов в одежде простых матросов; не теряя ни минуты времени, они тотчас же взвалили себе на плечи свои чемоданы и тюки и последовали за мной к дверям; своих людей я оставил в конторе. Мы благополучно дошли до катера и, сев в него, направились к судну.

Отъехав на расстояние, на какое можно докинуть камень, я приказал гребцам остановиться и стал поджидать своих людей. Наконец, мы услышали, что они идут к пристани, но вскоре их, по-видимому, остановили какие-то люди и вступили в пререкания. Я понял, что береговая стража начеку, и что вскоре им наша хитрость станет ясна, и потому приказал грести что есть сил к судну.

Тем временем береговая стража, задержавшая моих матросов, добежала до пристани и стала кричать, чтобы мы воротились, но мы не отзывались.

Как только катер подошел к судну, мы поднялись на борт, разрубили якорный канат и подняли паруса. К счастью, было так темно, что наш маневр не мог быть замечен.

Теперь мне оставалось опасаться только встречи с военным судном, крейсировавшим в открытом море, и потому я повсюду расставил людей, наказав зорко наблюдать во всех направлениях, и чуть только что-нибудь покажется на горизонте, тотчас же дать знать.

Мы уже часа четыре как вышли в море и держали курс на Холихэд, как вдруг заметили военное судно совсем близко у себя под ветром. Оно лежало в дрейфе со спущенным гротом, но, по-видимому, заметило нас, потому что подняло паруса и поставило марселя. Я, не теряя ни минуты, стал держать круто к ветру, а военное судно как только получило возможность, повернуло на другой галс и пустилось в погоню за нами, находясь теперь прямо за кормой у нас, на расстоянии не более полумили. Было страшно темно, и я знал, что теперь, когда у нас были поставлены все паруса, и мы уходили от них, им будет трудно не потерять нас из виду: мы подставляли им только скошенный край наших парусов, а не самую площадь, и во мраке ночи нас едва можно было разглядеть. Я уходил на всех парусах и, видя, что мы обогнали значительно военное судно, слегка уклонился под ветер, чтобы сохранить то же направление и скорее расстаться с непрошенным спутником.

Час спустя мы уже не могли различить на горизонте судна и потому могли сказать с уверенностью, что и они не могли больше видеть нас; но так как я желал совершенно избавиться от этого судна и прибыть как можно раньше в Холихэд, то приказал спустить все паруса и повернул руль так, чтобы перерезать ему путь и пройти у него под ветром без парусов.

Хитрость эта нам удалась, и мы вскоре совершенно потеряли военное судно из виду, а спустя два часа повстречали «Стрелу» и, окликнув ее, пошли вместе Бристольским каналом, со всевозможной поспешностью.

Теперь пора было взглянуть и на своих пассажиров, все время остававшихся на палубе в полном безмолвии и не проронивших до сих пор ни слова. Подойдя к ним, я извинился за свое невольное невежество по отношению к ним и сказал, что при других условиях, конечно, счел бы своим долгом приветствовать их в первый же момент их прибытия на мое судно.

Мои неожиданные гости в самых изысканных выражениях высказали свою благодарность и удивление пред моей ловкостью, с какою я провел их врагов.

Затем я спросил их, где их высадить на берег, а когда они сказали, что предоставляют это моему усмотрению, заметил, что безопаснее всего высадить их в Бордо. Они согласились.

Постепенно из их взаимных обращений друг к другу я узнал их имена; их звали: Кампбелль, Фергюсон, Мак-Ингайр и Мак-Дональд. Все это были утонченно воспитанные и высокообразованные джентльмены. Они оказались весьма веселыми и приятными собеседниками, которые теперь смеялись над тем, что им пришлось претерпеть. Мало того, они настолько доверяли мне, что в моем присутствии пели песни якобитов.

Ветер нам был благоприятный, и мы продолжали путь беспрепятственно; на четвертые сутки, под вечер, когда уже смерклось, мы вошли в устье Гаронны и легли в дрейф, повернувшись на ночь кормой к берегу. «Стрела» сделала то же; капитан Левин посетил нас и был мною представлен пассажирам.

К немалому моему удивлению, поговорив о том, о сем, капитан Левин произнес, обращаясь к джентльменам:

— А теперь, проэскортировав согласно полученным мной предписаниям капитана Эльрингтона до места назначения, я возвращаюсь в Ливерпуль, и потому, если джентльмены желают послать своим друзьям в Англии извещения о благополучном прибытии во Францию, то я буду счастлив служить посредником в этом случае.

Пассажиры горячо поблагодарили за великодушное предложение и, получив от меня все необходимое для письма, засели писать письма, а мы с капитаном Левин, чтобы не мешать им, вышли на палубу.

— Вы это, конечно, несерьезно говорили о возвращении в Ливерпуль, капитан Левин? — спросил я его, как только мы остались с ним с глазу на глаз.

— Нет, — отвечал он, — я счел нужным заставить их поверить тому, что уйду отсюда. Хотя они и англичане, все же они в настоящее время враги нашей страны постольку, поскольку враги нашего правительства, и уж, конечно, — друзья Франции, которая так радушно принимает их и поддерживает их интересы! Так вот, если бы они знали, что я останусь здесь ожидать вас, когда вы выйдете из реки в залив, то, вероятно, сказали бы об этом другим без всякого, быть может, злого умысла или же просто в интересах местных судовладельцев: ведь им известно, что мы каперствуем, а это лишило бы меня случая взять, быть может, хороший приз, так как ни одно судно не выйдет из гавани в море, зная, что выход несвободен. Так вот, через час я прощусь с вами и на всех парусах пойду обратно, в Англию, как они будут думать, а завтра ночью непременно буду опять здесь, в пяти или шести милях расстояния от порта со спущенными парусами, чтобы меня не было видно издали. Поэтому советую вам оставаться в гавани как можно дольше: пока вы будете стоять там под дружеским флагом, местные суда будут смело выходить в море.

— Понимаю и постараюсь, сколько могу, содействовать вашим планам! — проговорил я, и мы возвратились в каюту.

Получив письма от якобитов, Левин раскланялся и, отбыв на свое судно, немедленно снялся с якоря; скоро его судно пропало из виду.

На другой день, на рассвете я ввел свой шунер в бухту реки и в трех милях от берега моря выкинул белый дружественный флаг, собираясь войти в устье Гаронны. На фортовых батареях суетились люди, но не раздавалось ни одного выстрела, и мы вошли в реку.

Пройдя около мили по реке, мы были остановлены французскими чиновниками, которые взошли на борт моего судна. Пассажиры мои, переодевшись теперь в свое обычное платье, объявили явившемуся офицеру о своем звании, после чего таможенные немедленно вызвали лоцмана, который провел шунер в гавань. Пользуясь одновременно и попутным ветром, и приливом, мы вскоре бросили якорь рядом с двумя крупными судами, уже стоявшими раньше нас в гавани; тут же стояло большое французское шестнадцатиорудийное каперское судно, в котором я тотчас же узнал нашего прежнего противника у берегов Испаньолы, когда наш «Ривендж» был захвачен и славный капитан Витсералль потерял жизнь. Но я, понятно, не выдал себя ни одним звуком.

Как только мы встали на якорь, пассажиров и меня пригласили сесть в шлюпку для представления губернатору.

Прибыв к губернатору, мы были встречены им с большим радушием, и так как я привез якобитов на своем шунере, то губернатор, вероятно, подумал, что я один из их единомышленников, и потому обошелся и со мной крайне мило и любезно и тут же пригласил на обед. Я стал было извиняться, отговариваясь тем, что спешу возвратиться в Ливерпуль и снарядиться для нового плавания к берегам Африки, куда меня призывали распоряжения моего судовладельца, но мои бывшие пассажиры стали так настоятельно просить повременить с уходом день-другой, что я должен был согласиться на любезное приглашение.

Я был рад не только случаю повидать славный город Бордо, о котором столько слышал, но еще более рад тому, что мог этим оказать услугу капитану Левин. После приема у губернатора мы откланялись ему и отправились в гостиницу, где я занял красивое и удобное помещение.

Перед тем как идти на обед к губернатору, ко мне зашли четверо моих бывших пассажиров. Еще раз поблагодарив меня, они по очереди обняли и поцеловали меня, назвав своим другом и спасителем; а тот из них, кто назывался Кампбелль, сказал мне:

— Если бы вы когда очутились в беде или были арестованы здесь, во Франции, или вообще нуждались в какой-нибудь дружеской услуге, то помните, что у вас есть в моем лице друг, который во всякое время готов служить. Вот адрес дамы, которой вы напишите, что вам нужно содействие или помощь, и этого будет достаточно, чтобы я сделал все, что только возможно, чтобы выручить вас! Будем надеяться, что вам никогда не будет надобности в этом.

С этими словами он еще раз дружески пожал мою руку, и мы все вместе отправились к губернатору.

Обед прошел очень оживленно, кроме нас было еще много приглашенных; в числе последних я увидел командира французского каперского судна, стоявшего в гавани, и сразу узнал его, хотя он не признал меня; мы сидели неподалеку друг от друга за столом, и между нами завязался разговор; он много говорил о своих плаваниях в Вест-Индии и спросил, не знавал ли я там капитана английской службы Витсералля. Я сказал, что там действительно был капитан этого имени, командовавший каперским судном «Ривендж», убитый в том сражении, где было захвачено его судно.

— Вот именно, — сказал капитан французского судна, — это был смелый и отважный человек, умевший храбро драться с врагом, благородный и достойный противник, равно как и весь его экипаж; все они были храбрецы!

— Да, — сказал я, — они дрались, пока только было возможно; но у капитана Витсералля тогда было очень мало людей, всего 50 человек, при начале нападения.

— Ну, нет, я уверен, что больше! — возразил французский капитан.

— Могу вас уверить, что не больше: ведь он только что перед тем потерял немало людей при береговом нападении, и очень многих перевел на призовые суда.

Наш разговор привлек всеобщее внимание, и один из французских пехотных офицеров, прислушавшись к моим последним словам, заметил:

— Мосье говорит с такой уверенностью, что можно подумать, что он сам находился в это время на борту судна того славного капитана!

— Так оно и было в действительности, сэр, — проговорил я, — и я с первого же взгляда узнал этого господина, так как стоял подле капитана Витсералля в тот момент, когда он вел с ним переговоры перед боем; а затем, во время схватки, мне пришлось даже скрестить с ним оружие.

— Вы убедили меня в том, что действительно находились тогда на борту «Ривенджа», — произнес француз, командир каперского судна, — убедили тем, что упомянули о предварительных переговорах перед началом дела. Я счастлив, что имел удовольствие встретиться со столь храбрым и энергичным неприятелем!

Разговор стал общим, и со всех сторон посыпались расспросы, причем надо отдать справедливость французскому капитану: он был чрезвычайно корректен и беспристрастен во всем, что говорил об этом славном деле.

Вскоре общество разошлось, и большая часть отправилась в театр, после чего мы возвратились в свою гостиницу. Я прожил в этой гостинице еще два дня и в последний вечер моего пребывания в Бордо обещал капитану французского каперского судна отужинать у него с несколькими из его товарищей. Так как он первый посетил меня в гостинице и вообще был чрезвычайно мил и предупредителен со мной, то я не счел возможным отклонить его приглашение.

На следующий день, после полудня, пользуясь отливом, я должен был уйти из Бордо. Таким образом, по окончании театра я отправился с капитаном и двумя-тремя его товарищами к нему на квартиру. Когда мы явились, ужин был уже на столе; мы вышли в столовую и ждали, когда выйдет супруга капитана, не ездившая в этот вечер в театр, и которой я еще не был представлен.

Спустя несколько минут она вошла в столовую и в тот момент, когда она появилась, я невольно был поражен ее несравненной красотой, несмотря на то что это была женщина уже немолодая; лицо ее мне показалось знакомо; когда же она приблизилась к нам, опираясь на руку своего мужа, мне вдруг вспомнилось, что эта женщина — та самая красавица, вдова благородного французского дворянина, столь доблестно сражавшегося с нами на своем судне, та самая бешено-злобная женщина, которая ухаживала в королевском госпитале на Ямайке за своим раненым сыном и питала ко мне страшную непримиримую ненависть.

Когда наши глаза встретились, щеки ее вспыхнули: она узнала меня, и я почувствовал, как густая краска залила мне лицо, когда я низко склонился перед ней. Вдруг ей сделалось дурно, и она чуть было не упала назад, но, к счастью, ее муж успел вовремя подхватить ее и проводить в соседнюю комнату. Спустя немного вернулся он к нам, заявив, что жене его нехорошо и что она не может выйти к ужину, и просил гостей сесть за ужин без хозяйки.

Сказала ли она мужу, кто я, или нет — не знаю, но он был ко мне удивительно любезен и предусмотрителен во все время ужина. Мы, однако, оставались не поздно ввиду нездоровья хозяйки дома и вскоре все разошлись по домам.

От одного из французских офицеров, с которым я вместе возвращался в свою гостиницу, я узнал, что командир каперского судна встретился с своей настоящей супругой, возвращаясь домой с Ямайки, в одно из своих предыдущих плаваний; что сын этой дамы умер там в госпитале, и что она, оставшись одна, хотела вернуться на родину. Капитан влюбился в нее, женился и, как утверждал мой собеседник, боготворил свою жену.

На следующее утро я позавтракал и уложил свои вещи в чемодан, чтобы ехать на судно, затем сделал прощальный визит губернатору. Едва только я вернулся в свой номер, как дверь моей комнаты отворилась, и ко мне вошел вчерашний мой гостеприимный капитан, командир французского капера, в сопровождении трех сухопутных французских офицеров. С первого же взгляда мне бросилось в глаза, что капитан был сильно возбужден; тем не менее я приветствовал его дружелюбно. Он почти сразу заговорил о том сражении, где погиб капитан Витсералль, но вместо того, чтобы отзываться о нем с похвалой и даже восхищением, как в первый раз, теперь словно умышленно подбирал выражения, которые в моих глазах были неприличны и оскорбительны; при этом самый тон его был злобно вызывающий. Я поспешил остановить его, сказав, что, находясь под дружественным флагом, я лишен возможности отвечать на его слова и на его странное поведение так, как бы хотел.

— В самом деле! — воскликнул он. — Желал бы я, чтобы мы снова столкнулись с вами в открытом море: ведь я еще должен отблагодарить вас за кое-что.

— Прекрасно, — сказал я, — это весьма возможно, и я не прочь доставить вам этот случай!

— А позвольте спросить, намерены вы возвратиться домой в качестве парламентерского судна и под дружественным флагом дойти до Ливерпуля?

— Нет, сэр, я спущу белый флаг, как только выйду из-под огня ваших батарей. Я понимаю, что вы этим хотели спросить, и хотя знаю, что ваше судно имеет вдвое большее число орудий, чем мое, тем не менее спущу свой белый флаг тотчас по выходе в залив, как а сказал!

— Но, конечно, не в том случае, если я последую за вами следом? — крикнул он злобно-насмешливо.

— Следуйте за мной, если хотите: вы встретитесь с равной силой, могу вас уверить!

— Черт возьми, — воскликнул он взбешенный, — я выкурю вас из морской службы, и если захочу, то повешу, как пирата!

— Это еще нужно будет посмотреть! — холодно отвечал я.

— Так слушайте, сэр, — крикнул француз, — если вы попадете мне в руки, я вас вздерну на мачту; а если я окажусь в ваших руках, вы можете поступить со мной так же! Идет? Или вы трусите?

— Джентльмены, — обратился я к присутствовавшим офицерам, — вы должны сознаться, что ваш соотечественник поступает некрасиво; он явился ко мне с преднамеренной, как вижу, целью оскорбить меня, но я готов согласиться на его предложение, как оно ни кажется мне дико, только лишь на одном непременном условии, а именно: что один из вас, господа, сообщит его супруге тотчас после того, как он выйдет из гавани, о тех условиях, на которых, по его собственному желанию, мы будем сражаться!

Офицеры дали свое обещание, после чего мы расстались. Затем я отдал прощальный визит губернатору и поспешил на свое судно. К нам был вызван лоцман, который и провел судно в море.

Проходя мимо французского каперского судна, я видел, что там происходила необычайная возня; шлюпки сновали взад и вперед с судна на берег и с берега на судно, и не успели мы отойти двух миль вниз по реке, как я увидел, что вся команда французского судна была вызвана наверх и на нем крепили паруса.

Тогда я сообщил своим офицерам о полученном мною вызове со стороны французского капера и предупредил, что нам следует готовиться к бою. Они были этим весьма удивлены, сознавая громадное неравенство наших сил, но тем не менее все бодро и весело принялись за дело, точно так же, как и вся команда, которая очень скоро узнала о предстоящем поединке с французским капером.



ГЛАВА VIII | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | ГЛАВА X